Под светом Луны

Тишина гостиной Слизерина была густой, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине. Зеленоватые языки пламени лизали поленья, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Воздух пахло влажным камнем, дымом и слезами – солеными, горькими. Пэнси Паркинсон сидела на полу, прижавшись спиной к холодному каменному выступу камина. Колени были подтянуты к подбородку, руки обхватили их так крепко, что пальцы побелели. Ее плечи мелко дрожали. Слезы не текли ручьями сейчас, они просто стояли в огромных, покрасневших глазах, делая взгляд стеклянным и потерянным. Она смотрела не на огонь, а *сквозь* него, в какую-то внутреннюю бездну страха и отчаяния. На щеке блестела одна невысохшая дорожка. Тихие, осторожные шаги на каменном полу заставили ее вздрогнуть. Она резко втянула воздух, словно пытаясь втянуть и слезы обратно, и на мгновение прижалась к камню сильнее, словно желая провалиться сквозь него. Но она узнала походку. Теодор Нотт остановился рядом, не говоря ни слова. Его лицо в мерцающем зеленом свете было невозмутимым, как всегда, но в глазах, обычно таких холодных и оценивающих, читалось нечто иное – усталость и понимание. Он не стал спрашивать. Не стал говорить банальности. Он просто опустился на пол рядом с ней, его плечо почти коснулось ее согнутой спины. Пэнси не шевельнулась, только дыхание ее стало чуть громче, прерывистее. Тео молча протянул руку. Не к ее лицу, не пытаясь стереть слезы, а осторожно обнял ее за плечи. Его прикосновение было твердым, но не жестким. Теплым сквозь тонкую ткань рубашки. Пэнси замерла на секунду, затем ее тело бессильно обмякло, и она позволила голове упасть ему на плечо. Сдавленный всхлип вырвался наружу, за ним еще один. Она больше не пыталась сдерживаться. Ее пальцы вцепились в рукав его рубашки. Тео лишь крепче прижал ее к себе, его подбородок коснулся макушки ее растрепанных волос.  Секунды текли, отмеряемые только треском огня и прерывистыми всхлипами Пэнси. Ее пальцы все держали   рукав Тео, суставы белели от напряжения. Наконец, тишину разорвал ее голос, хриплый, сдавленный, словно пробивающийся сквозь толщу камня: -Они... они никогда не были добры ко мне, Тео. Никогда.-Она говорила в его плечо, не поднимая головы:-Не обнимали. Не хвалили. Только требования. Безупречность. Чистота крови... до последней капли. Сдавленный звук, похожий на горький смешок, вырвался наружу. -А теперь... теперь их просто... нет. И эта пустота... она болит. Рвет меня изнутри…. Она замолчала, ее тело снова содрогнулось от рыдания. Тео молча гладил ее руку, его подбородок все так же покоился на ее макушке. -Я плачу не по *ним*, понимаешь?» Пэнси выдохнула, и голос ее стал чуть громче, отчаяннее.:-Не по тем холодным, строгим людям в дорогущих мантиях... Я плачу по... по тому, чего никогда не было. По тому, чего мне не дали. По иллюзии. По родителям, которых... которых я все равно хотела бы иметь.- Слезы снова потекли по ее щеке, падая на темную ткань его рубашки.  -Это так глупо! Плакать по тому, что тебя не любили! Тео не ответил, лишь чуть крепче прижал ее. Его молчание было красноречивее любых слов – он слушал. Он принимал эту боль, такую запутанную и несправедливую. Пэнси вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив мокрую   полосу. Ее взгляд, все еще стеклянный, устремился куда-то в мерцающие тени на стене:- А помнишь... помнишь, как было раньше? Голос ее внезапно стал тише, почти мечтательным, но пронизанным острой тоской:- Не здесь. Не в этих каменных стенах с их интригами и ненавистью. А в саду у нас... или в твоей старой библиотеке? Она наконец чуть приподняла голову, ее заплаканные глаза встретились с его внимательным, усталым взглядом.  —Мы были просто детьми, Тео. Просто... Пэнси и Тео. Мы строили замки из песка, которые рушились от первого дождя. Ты читал мне вслух эти дурацкие книги о драконах, а я смеялась над твоими серьезными интонациями...-на ее губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку, но тут же погасло, растворившись в горечи,-Мы были... неразлучны. Как два сапога. Никаких масок. Никакой вражды. Никакого... этого вечного страха. Она отвернулась, снова глядя в огонь, но теперь уже не сквозь него, а словно пытаясь разглядеть в языках пламени те утраченные образы. -А теперь... все сломано. Всюду кровь, страх, выборы, которые не должны быть выбором для детей...-Ее голос сорвался. -И их нет. И нас... нас тоже нет. Тех детей. Мы потеряли их, Тео. Мы потеряли *все*. И эта боль... от потери того, что было хоть немного хорошим...  Пэнси снова уронила голову ему на плечо, измученная, опустошенная потоком признаний. Ее плечи снова затряслись. Тишина гостиной Слизерина снова сгустилась, теперь нарушаемая только размеренным треском дров и прерывистым, все более редким дыханием Пэнси. Ее тело, обмякшее у него на плече, постепенно становилось тяжелее, напряжение уступало место полному истощению. Слезы, вымотавшие душу, сделали свое дело – ее дыхание выровнялось, стало глубже, а дрожь в плечах окончательно утихла. Веки, отягощенные горем и усталостью, сомкнулись. Пэнси уснула, ее пальцы наконец ослабили хватку на его рукаве. Теодор не шевелился, боясь нарушить хрупкий мир, наступивший после бури. Он осторожно наклонил голову, чтобы лучше видеть ее лицо, прижатое к его плечу. В зеленоватом отблеске огня черты ее лица казались необычайно мягкими, почти детскими. Следы слез высыхали на щеках, ресницы, слипшиеся от влаги, отбрасывали длинные тени. Даже во сне в уголках ее губ застыла тень той горечи, что выплеснулась наружу. *Взбалмошная, капризная, невыносимая... и безумно красивая*, – пронеслось у него в голове. Взгляд его стал пристальным, изучающим. Он любовался линией ее бровей, изгибом губ, беспорядком темных волос, рассыпавшихся по его рубашке и ее собственному плечу. И в эту тишину, под аккомпанемент камина, ворвалась волна его собственной боли – острой, гневной. Гнев был направлен внутрь. *Нерешительный идиот*, – мысленно выругал он себя. Сколько лет он наблюдал за ней, эту смесь огня и льда, сколько лет прятал все, что клокотало у него внутри? Любовь? Привязанность? Что-то гораздо более глубокое и необъяснимое? Он знал каждую ее улыбку (редкую,  но настоящую), каждую гримасу недовольства, каждый взгляд, полный презрения или, как сейчас, бездонной уязвимости. Он знал ее, как никто другой в этих проклятых стенах. И именно сейчас, когда она разбита, когда мир вокруг рушится, когда в воздухе витает запах смерти и предательства, его чувства рвались наружу с особой силой. *Скажи ей*, – нашептывал внутренний голос. *Скажи, пока она здесь, пока ты можешь ее защитить, пока она хоть на минуту обрела покой рядом с тобой.* Но другой, более холодный и привычный голос тут же заглушал первый: *Не время. Она уязвима, она не в себе. Это будет выглядеть как... использование ее слабости. Как предательство доверия.* Война, статусы, ожидания их семей, сама эта проклятая реальность – все вставало между ними непроницаемой стеной. Сейчас не время для признаний. Сейчас время быть опорой, тихой гаванью, даже если это разрывает его изнутри. Он осторожно, с бесконечной нежностью, которой никогда не позволял себе показывать при других, поправил прядь волос, упавшую ей на лоб. Пальцы едва коснулись кожи, но даже это прикосновение вызвало волну тепла и тоски. Пэнси глубже ушла в сон, ее дыхание стало совсем ровным. Медлить было нельзя. С предельной осторожностью, стараясь не потревожить ее сон, Тео начал высвобождать свое плечо. Она тихо заворчала во сне, но не проснулась. Тогда он, двигаясь плавно и точно, подсунул одну руку под ее колени, а другую – под спину. Он приподнялся сам и поднял ее. Пэнси была легкой, почти невесомой в его руках, хрупкой, как фарфоровая кукла. Ее голова бессильно упала ему на грудь, дыхание теплой струйкой касалось его шеи сквозь ткань рубашки. Комната Пэнси пахла дорогими духами и чем-то неуловимо женственным. Он уложил ее на кровать с балдахином, стараясь быть аккуратным . Она лишь повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, но не проснулась. Тео наклонился, поправил подушку под ее головой, затем натянул на нее тяжелое, темно-зеленое одеяло, укрыв до подбородка. Он стоял над ней, глядя, как ее грудь размеренно поднимается и опускается в ритме сна. В полумраке ее лицо казалось спокойным, лишенным той мучительной боли, что искажала его минуту назад. И тогда сдержаться стало невозможно. Разум кричал "Стоп!", но сердце и тело действовали сами. Он наклонился ниже. Ниже. Его губы, сухие и теплые, коснулись ее лба – легко, почти невесомо, как прикосновение крыла бабочки. Задержались там на долю секунды, впитывая тепло ее кожи. Потом, словно повинуясь неведомой силе, он опустился еще чуть-чуть. Его губы коснулись уголка ее рта, ощутив под собой мягкость и прохладу. Поцелуй был таким же мимолетным, как дуновение ветра, длился меньше мгновения. Никакой страсти, только бесконечная нежность, обреченность и все то, что он не смел сказать словами. Он резко выпрямился, как будто обжегшись. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. *Что я наделал?* – пронеслось в голове панической мыслью. Он смотрел на нее, застыв, ожидая, что она проснется, оттолкнет его, назовет подлецом... Но Пэнси лишь глубже зарылась в подушку, издав тихий вздох. Теодор Нотт сделал шаг назад, потом еще один. Его лицо в полумраке снова стало маской невозмутимости, но глаза горели. Он погасил фонарь, стоящий на тумбе. В темноте он еще мгновение смотрел на смутный силуэт под одеялом. Потом развернулся и вышел, беззвучно закрыв за собой дверь. Коридор поглотил его, оставив Пэнси спать в ее комнате, где единственным свидетельством его присутствия был легкий отпечаток тепла на ее коже в уголке губ и тяжелое одеяло, надежно укрывавшее ее от ночного холода подземелья. А в его душе бушевала буря – любви, гнева, отчаяния и безнадежной надежды на то время, которое, возможно, никогда не наступит.