Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Какаши - преподаватель литературы, вечно опаздывающий и скучно читающий студентам похабные книжки. После случайного столкновения с бывшей женой, которую он не видел три года, старые раны снова открываются. Какаши сбивает её на машине, вновь сталкиваясь лицом к лицу с призраками прошлого. Случайность или судьба — неважно. Важно то, что все начинается после. После лжи. После боли. Правда их расставания оказывается куда сложнее, чем он думал и теперь… есть ли шанс на вторую главу?
Примечания
арты в моем ТГ:
https://t.me/shadeime/906
https://t.me/shadeime/653
https://t.me/shadeime/655
Посвящение
Моей еврейке !
IX. Корень зла
29 декабря 2025, 11:25
***
Холодный январь 1995-го года.«Дорогой Орочимару, это твоё. Родила две недели назад. 27 декабря 1994-го. Девочка. Зовут Аматерасу. Назвала в честь твоей же покойной матери… Я не справляюсь. Я ужасная мать, плохая дочь и просто отвратительный человек. Мне ничего не светит ни в учебе, ни в материнстве, ни в этом мире. Уезжаю. Далеко и надолго. Поиски и проклятия будут напрасны. Доверяю нашу дочь тебе. Когда вырастит, передай ей, что мама ее очень любила, просто так получилось…»
Оформить новорожденную дочь на свою фамилию Рьючи, оказалось адской бюрократической пыткой, хуже защиты диплома. Органы опеки смотрели на него, двадцатидвухлетнего студента в потрёпанном отцовском пальто, и с орущим свертком на руках, как на прокаженного. Орочимару метался между загсом, больницей и опекой, держа на руках орущий свёрток. Финансы трещали по швам. Его стипендия за академические успехи, всегда казавшаяся приличной, испарялась за две недели. Сбережения покойного отца таяли с пугающей скоростью. Детских пособий ни на что не хватало. Всё уходило на смеси, памперсы (горы памперсов), одежду, которая становилась мала через месяц, и лекарства — Аматерасу болела часто. Спасением стала подработка в морге при больнице, куда его взяли ассистентом. Платили немного, но наличными, и главное — там было тихо. Мёртвые не орали, не срали и не требовали внимания. О карьере хирурга, ему пришлось позабыть. Пока он работал днём, за Аматерасу приглядывала старая соседка снизу, Есида-баачан. Добродушная, глуховатая, она когда-то потеряла своего ребёнка и смотрела на Аматерасу с таким благоговением, что Орочимару, скрепя сердце, доверял ей девочку за скромную плату. Цунаде забегала иногда, не столько помогать, сколько контролировать, чтобы он «не довёл ребёнка до дистрофии из-за своего идиотизма». Она приносила развивающие игрушки, книжки (камасутру) и выпивку — для него, понимая, что ему это нужнее. Он принимал бутылку молча, пряча её под раковину. Выпить хотелось страшно, но он опасался: а если ночью Амате подавится, а он будет пьяным? Жизнь была изматывающей. Он вставал в пять, менял памперс, кормил из бутылочки, готовил бутылочки. Относил её Есиде. Шел на учебу или в морг. Возвращался, забирал, часто уже спящую. Ночные кормления, колики, крики. Постепенно, помимо воли, сквозь усталость и раздражение, он различал ее «голодный» крик от «мокрого» и от «мне страшно, папа», или «папа, покачай меня, потому что мне скучно». Последний раздражал его больше всего. Он не признавал этого вслух. Для него она все ещё была напоминаем об эксперименте «как тупая шлюха может нагадить на всю оставшуюся жизнь» и по ошибке забытой контрацепции. Но однажды, когда ей было месяца четыре, и она наевшись, уснула у него на груди, он пролежал так час на диване, боясь пошевелиться, и поймал себя на мысли, что её запах не вызывает у него рвотного позыва, а наоборот…умиление, тепло, чувство безопасности…1995. Сентябрь.
Первый выходной за последние сто лет. По телевизору, который он включил для фона, шли новости. Диктор вещал о распаде СССР, конце эпохи, глобальном экономическом кризисе. Орочимару смотрел, полулёжа на диване, с чашкой остывшего чая, и ему было глубоко похуй. На ковре копошилась Аматерасу. Она уже уверенно ползала, и её любимым занятием было грызть всё подряд: от игрушек до его учебников. У неё резались зубы, и она была маленьким, злобным драконом — хныкала, кусалась, оставляя мокрые следы на его руках. Он называл её биологическим оружием, маленьким тираннозавриком. Аматерасу, наигравшись, доползла до дивана. Ухватилась за обивку дивана. Подтянулась. Орочимару наблюдал краем глаза, думая о том, что пора бы сменить ей памперс. Её лицо стало сосредоточенным, темные брови сдвинулись — точь-в-точь как у него. Она оттолкнулась от пола. И встала. Шатко, кривовато, опираясь на диван, но встала на обе ножки. Орочимару замер. Чашка застыла на полпути ко рту. На экране кто-то размахивал огромным знаменем, но звук выключился в его голове. Девочка, держась за диван, сделала первый в жизни шаг. Неловкий, плюхающий. Потом второй. Смотрела на него янтарными глазками, широко раскрытыми от удивления, и залилась счастливым детским смехом. Что-то внутри Орочимару ёкнуло. Он поставил чашку на пол. Поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши. — А ну-ка, милая… — тихо сказал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. Аматерасу, услышав его голос, затрепетала от восторга и, потеряв равновесие, плюхнулась на ковер. Но не заплакала. Она тут же снова ухватилась за диван и стала подниматься снова. Орочимару почувствовал в груди странное, теплое и абсолютно идиотское чувство гордости. Гордость за своего маленького тираннозаврика, который преодолел гравитацию. Аматерасу захлопала в ответ, сияя беззубой улыбкой, и снова плюхнулась, уже хихикая своим смехом. Нервы были натянуты струной. Выпить хотелось по-прежнему дико — крепкого виски. Но из крепкого у него, как он и думал, были только нервы. И это маленькое, крикливое, вонючее чудо. Кроватку, Орочимару ей таки не купил, поэтому она и осталась спать с ним на широкой родительской двуспальной кровати. Посреди ночи он часто просыпался от того, что её крошечная пятка упиралась ему в горло или ребро. Он отодвигался, осторожно, но через час она снова приползала, прижималась к его боку, ища тепло и запах папы. Быт был адом и спасением одновременно. Он, сонный в пять утра, сидел уставившись в холодный кафель и ждал, пока она, сосредоточенно нахмурившись, закончит свои дела в розовом горшке. — Собираешься там до второго пришествия? — бубнил он, потирая затекшую шею. Она, наконец, тянула к нему руки: «готово!». Он совершал необходимые манипуляции, заворачивал её в мягкое полотенце и, как мешок с драгоценным, но капризным грузом, нёс обратно в постель, где она почти мгновенно проваливалась в сон, а он ещё час ворочался, понимая, что ближе к семи надо вставать. Когда он кормил её с ложечки, она отворачивалась, выплевывала, играла с едой. Орочимару, скрепя зубами, пытался вести переговоры с ней, но маленькому монстру нравилось играть на его нервах. Купание было отдельным цирком. Она боялась воды, как котёнок. Услышав звук набирающейся ванны, пулей вылетала из ванной и неслась по квартире, оставляя за собой мокрые следы от босых ног. Орочимару, с полотенцем на плече, нёсся за ней по всей квартире, спотыкаясь о разбросанные игрушки. — Вернись, саботажница. Это гигиена! — ловил, наконец, и прижимая к себе извивающийся комок, нёс обратно. Вода теплая, шампунь с принцессой на обложке «без слез», мягкая мочалка. Она, успокоившись, начинала хлопать ладошками по воде, обрызгивая его с головы до ног. Он только щурился и нервно поджимал губы. Завернув её в огромное махровое полотенце, он одной рукой поднимал её к потолку, как трофей. — Теперь ты пахнешь клубникой, — объявлял он, а она заливалась беззаботным хохотом, от которого в его холодной конуре, будто становилось светлее. Она обожала засыпать у него на груди. Подложив кулачок под щёку, она доверчиво обрушивалась на него, и он, осторожно положив руку на её маленькую спину, чувствовал под ладонью ровный стук её сердца. В эти минуты его голос становился тише, а слова нелепыми, как будто не он их говорил: — Спи, мой котенок. Спи, папина головная боль. Спи, Солнышко, — он сюсюкался, дразнил её «коротконожкой» или «вампирёнком», когда она вгрызалась в его палец режущимся зубом, но в его дразнилках не было злобы. Он обожал ее, любил. Покупал ей платья. Нежные, воздушные, с кружевами. Крошечные носочки с зайчиками. Туфельки на мягкой подошве, потому что её ножка была на редкость миниатюрной, как у дюймовочки. Он сажал её на табурет, надевал эти туфельки, застёгивал пряжки и думал, как же хрупко это существо, которое он должен защитить от всего мира. Аматерасу болела часто: сопли, температура, детские вирусы, которые приносила с садика. Все его знания разбивались о беспомощность, когда она просто лежала и плакала. В ту осень, когда ей было три, её принесли домой вялую, с горящими щеками и температурой под сорок. Обычный грипп, сказали сначала. Но её состояние ухудшалось стремительно. Она не могла спать, не могла есть, только пила воду крошечными глотками и плакала тихо. — Папа… бо-бо… — хрипела она, и это «бо-бо» резало его сильнее скальпеля. Орочимару отменил всё. Учёбу, работу в морге. Мир сузился до размеров этой комнаты и кухни, где он готовил слабый чай и куриный бульон, который она не могла есть. Он дежурил у кровати. Спал по часу, рядом с ней, просыпаясь от каждого её стона или хрипа. Каждые два часа — градусник, холодные компрессы на лоб и пах, попытки влить в неё хоть немного жидкости. Когда её бил озноб, и она мелко дрожала под тремя одеялами, он ложился рядом, прижимая её ледяные ножки к своему животу, пытаясь согреть. Он целовал её крошечные, горячие пальчики, когда она протягивала руку. Целовал ступни, которые были то ледяными, то обжигающими. Целовал животик, бормоча какие-то бессмысленные, шипящие заклинания. Он таскал её по врачам. В районной поликлинике устало вздыхали, списывая на обычный грипп. Затем в частную клинику, тратя последние деньги, куда он нёс её на руках, завёрнутую в плед, и его, всегда такого собранного, срывало на приёме. — Она не просто кашляет, — его голос прозвучал резко, почти истерично. Он тыкал пальцем в снимок лёгких. — У неё спазмы боли. Она не спит третьи сутки. Сделайте что-нибудь! — Мы сделаем всё. Успокойтесь. Ваша паника ей не поможет. Слова врача подействовали как удар хлыста. Он замолчал, сглотнул ком. Паника. Он, Орочимару, паниковал. Это было неприемлемо. Это было слабостью. Ночью были самые страшные часы. Кашель достигал такого накала, что её рвало от напряжения. Он держал её над тазиком, поддерживая голову, вытирая лицо, и чувствовал, как его собственное сердце бьётся в горле. После таких приступов она лежала обессиленная, тихо постанывая, и он, сидя на полу у кровати, опустив голову на край матраса, в отчаянии сжимал её руку в своей. В эти моменты он не думал ни о чем — ни о медицине, ни об усталости, ни о потраченных деньгах. Кризис наступил на пятые сутки. Температура внезапно упала до почти нормальной, но она стала вялой как тряпичная кукла, почти не реагировала. Орочимару уже собирал вещи в больницу. — Папа… — в полубреду слабо прошептала девочка. — Хочу суп… Он, не веря своему счастью, слетал на кухню, подогрел тот самый бульон, который варил безуспешно все дни. И она, опираясь на его руку, сделала три крошечных глотка. И не вырвала. И снова уснула глубоким сном от истощения. И только тогда, когда уверенность, что самое страшное позади, просочилась в сознание, он выдохнул с огромным облегчением. Выздоравливала она медленно. Слабость оставалась ещё долго. Он носил её по квартире на руках, как раньше, кормил с ложечки, читал вслух, даже когда она дремала. Он стал ещё внимательнее, ещё бдительнее. Купил увлажнитель воздуха, ингалятор, целую аптечку специальных средств. И когда она, наконец, снова засмеялась, увидев за окном птицу, этот смех прозвучал для него как величайшая симфония. Он подошёл, взял её всё ещё бледное личико в ладони и просто прижал лбом к её лбу. — Больше никогда, — прошептал он так тихо, что она не расслышала. — Слышишь? Больше так никогда не пугай меня.***
Он ненавидел детскую поликлинику. Ненавидел её стены, воздух, визгливые голоса других детей и усталые глаза медсестёр. Его нога нервно дёргалась. Четырёхлетняя Ама сидела у него на коленях, уткнувшись лицом в его водолазку. Она не плакала, не капризничала. Она была не по возрасту тихой и бледной после череды недавних болезней. Дочь только что перенесла очередную ангину, и этот визит был плановым, но необходимым осмотром после болезни. Врач, немолодая женщина с усталыми глазами за очками, просматривала ее медкарту. История болезни была уже прилично толстой для четырёх лет. Бронхиты, пневмонии, слабый иммунитет, необъяснимые аллергические реакции, нарушения сна. Она осмотрела Аматерасу, заглянула в горло, послушала лёгкие, пока она безропотно, но с недовольной гримасой, терпела манипуляции. Она знала процедуру. — В целом, идёт на поправку, — заключила врач, делая записи в карту. — Но частые заболевания… Слишком частые для ребёнка в целом, судя по карте, неплохо питающегося и живущего в нормальных условиях, — она отложила ручку и посмотрела на Орочимару. — И неврологи отмечали у ребёнка эпизоды повышенной тревожности, ночные страхи. Да? — Она чувствительный ребёнок, — отрезал Орочимару. — Чувствительный, — врач повторила без эмоций, делая пометку. — Орочимару-сан, мне нужно задать несколько неприятных, но необходимых вопросов. Во время беременности матери… всё протекало хорошо? Она наблюдалась у врачей? — Беременность я не наблюдал, — сказал он ледяно. — Мы не поддерживали связь с матерью ребёнка в тот период. Врач кивнула, не выражая удивления. — Я понимаю. А вы сами? До зачатия ребёнка, может, были какие-то… увлечения? Алкоголь? Курение? Что-то более серьёзное? Орочимару замер. Он ощущал на себе тяжёлый, горячий комок дочери, её абсолютное доверие. В горле встал ком. — Алкоголь… — он начал, и его голос дал слабину. — В умеренных количествах. В пределах нормы для человека, работающего с мёртвыми телами. Чтобы… отбить запах, — он замолчал, врач ждал. — Я понимаю, — кивнула доктор Танака, делая пометку. — А… вредные привычки у матери наблюдались? Курение, алкоголь… Может, что-то серьёзнее? — Я не могу ручаться за периоды моего отсутствия, — он сделал паузу. — употребляла героин. И кокаин. И всё, что попадалось под руку. Кололась. Нюхала. Глотала таблетки горстями. Она была наркоманкой. Со стажем. До, во время и, полагаю, после беременности. О беременности узнала, вероятно, когда уже было поздно делать аборт. Врач не выглядела шокированной. Она медленно кивнула, её лицо стало ещё более серьёзным. — Я так и думала, — тихо сказала она. Она отложила ручку, сложила руки на столе. — Пренатальный период. Внутритоксическое воздействие на плод. Это могло нанести непоправимый ущерб не только физическому здоровью, но и… нервной системе. — Конкретнее. — Слабость иммунитета, который вы наблюдаете, — лишь верхушка айсберга. Это бомба замедленного действия для ребёнка. Оно поражает практически все системы: нервную, иммунную, сердечно-сосудистую. Но главное… — врач взглянула на Аматерасу, которая, ничего не понимая, жала в руке плюшевого зайца. — Нервная система таких детей часто бывает уязвимой. Тревожные расстройства, эмоциональная уязвимость, перепады настроения. Эндокринных — сбои в развитии, возможные проблемы с репродуктивной системой. И болезни… да, частые, долгие, сложные. Её организм может просто… не иметь того, чтобы бороться с тем, что других детей лишь слегка касается. Каждое слово било прямо в солнечное сплетение. Орочимару сидел неподвижно, превратившись в статую из льда и ужаса. Его взгляд упал на Аматерасу. Она, ничего не подозревая, старательно вырисовывала пальчиком на его груди что-то вроде мордочки кошки. Он видел будущее: истерики в тёмной комнате, дрожащие руки, панические взгляды, бутылки с таблетками, разбитую посуду, пустые глаза, в которых отражается та же пустота, что была в глазах её матери. Он видел, как яд, введённый в вену одной несостоявшейся женщины, будет годами медленно убивать его девочку изнутри. Его нога под столом дёргалась так сильно, что он слышал стук ботинка об ножку стула. Он стиснул челюсти, чтобы не закричать. Чтобы не разнести этот кабинет нахуй, вместе с этой врачихой. — Она… обречена? — Я говорю, что ей нужен особый уход, постоянное наблюдение и… вам, как отцу, нужно быть готовым ко всему, — поправила его врач. — И максимально оградить её от стрессов. Орочимару больше не слышал. В ушах стоял гул. Он смотрел на Аматерасу. Его котёнок. Его маленькая, сложная, единственная вселенная. Аматерасу, словно почувствовав его взгляд, подняла глаза. Увидела его лицо. И её собственное личико исказилось от испуга. Она протянула к нему руки — инстинктивный жест ребёнка, ищущего защиты. — Лечение? — спросил он хрипло. — Поддерживающая терапия. Укрепление иммунитета. Максимально стабильная, безопасная, лишённая стрессов среда. Наблюдение у невролога. А в будущем… возможно, помощь психотерапевта. Чтобы научиться с этим жить. Чтобы это её не сломало. Орочимару ничего не ответил. Он просто поднялся со стула, прижимая дочь к себе так крепко, что та пискнула. — Спасибо, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу.***
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.