«Zerstörer»

***

Кабинет рейхсминистра пропаганды –доктора Йозефа Геббельса в оккупированном Париже был тёплым, насыщенным запахом дорогой полировки и старой бумаги. За окном моросил холодный декабрьский дождь, стирающий контуры зданий в серую акварель. Однако внутри царила неестественная, гнетущая тишина, которую не мог развеять даже треск поленьев в камине. Геббельс сидел за массивным столом, а его пальцы нервно барабанили по столешнице. Он старался смотреть куда угодно — на портрет фюрера, на аккуратные стопки документов, на огонь в камине, — только не на человека, сидевшего напротив. Но взгляд снова и снова, против его воли, скользил к той фигуре. Майор Гестапо Дитер Хельстром сидел неподвижно, как изваяние, застывшее в неестественной позе. Его правая рука в безупречной чёрной кожаной перчатке, вопреки этикету лежала на колене. Левая, та самая, была забинтована толстым слоем марли, а кончики пальцев, выглядывавшие из-под бинтов, были красными и опухшими, похожими на сырое мясо, которые вырвали из пасти изголодавшей шавки. Но хуже всего было лицо... Даже в полумраке кабинета, смягчённом светом настольной лампы и огнями камина, повреждения были пугающими. Кислота ясное дело не пощадила, левая часть лица от скулы до виска и элемент шеи представляли собой лоскутное одеяло из красных, влажных на вид ожогов и струпьев. Левое веко было опухшим, прикрывающим глаз, а сам глаз, который Хельстром, по счастью, успел защитить, смотрел оттуда, из-за этой опухоли и воспалённой кожи, с пронзительной интенсивностью. Правый же глаз, неповреждённый, но окружённый сеточкой мелких брызг, выжидающе и напряжённо следил за рейхсминистром. Он видел, как тот отводит взгляд, причем видел всё. — Хельстром… — мягко заговорил Геббельс, тщательно подбирая слова. Его голос, обычно такой острый и уверенный, звучал в данную минуту приглушённо. — Врачи дают оптимистичные прогнозы. Шрам… шрамы, возможно, удастся скорректировать со временем. Ваша преданность не останется без награды. Подонки, сделавшие это, будут найдены. — Этой сволочи уже нет в Париже, герр рейхсминистр, — голос Хельстрома был ровным, монотонным, но в нём слышался металлический лязг. — Или он уже мёртв. Его задачей было не убийство, а послание мне.. Геббельс лишь поморщился. — Не надо параноидальных фантазий, майор. Это был чистый акт террора, случайность. — Нет случайностей, — упрямо отрезал Хельстром. Его забинтованная рука непроизвольно дёрнулась. — Там, на улице, в толпе, я видел десяток глаз, которые смотрели не со страхом или ненавистью, они смотрели… с удовлетворением они смотрели! Они ждали! И они ждут до сих пор. Моя квартира, моя машина, кабинет в штабе… везде. Они повсюду.. Он наклонился вперёд, и свет лампы упал на его лицо, подчеркнул уродливые тени от неровной кожи. Геббельс невольно отклонился назад, как от чумного. Голос майора плавно переходил от спокойного тона к истерике. — Я не могу работать, герр рейхсминистр. Я спать даже не могу.. Каждый шаг за дверью, каждый стук — это они. Они нашли меня здесь, в сердце вашей власти. Значит, нигде не безопасно. Геббельс вздохнул. Да, этот человек перед ним был ценным, эффективным и безжалостным офицером. Но сломанный, неуверенный в своем собственном начальнике человек – бесполезен, а вид его… вид был отвратителен. Он портил безупречную эстетику порядка, которую так громко проповедовал рейх. Нужно было что-то сделать. Избавиться от проблемы, но желательно — временно и с пользой. — Что же вы предлагаете, майор? Вам нужен отпуск? Санаторий в Альпах, может быть? Хельстром медленно покачал головой, его тяжёлый взгляд упёрся в Геббельса. — Мне нужно место, где меня не будут искать. Где сама мысль о моём присутствии покажется абсурдной. Где даже мои… «доброжелатели» не осмелятся сунуть нос. Где безопасность обеспечивается не стенами и патрулями, а репутацией хозяина. Он сделал паузу, давая словам дойти до чужого ума. — Я хочу пожить у штандартенфюрера Ганса Ланда. На Рождество.. правда он меня не особо любит, но кто будет искать меня у него? В кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием огня. Геббельс замер, его мозг лихорадочно работал. Сам по себе Ланда казался очень специфической идеей. Этого циничного, непредсказуемого "Охотника за евреями", который одним своим видом и манерами вызывал у него, Геббельса, лёгкое раздражение. Идеальный палач, но ужасный товарищ. И он, конечно, не обрадуется такому рождественскому гостю. Но чем больше Геббельс обдумывал, тем больше идея ему нравилась. Это решало его проблему. Выбрасывало Хельстрома из поля зрения, перекладывало груз на другого. А реакция Ланда… это могло быть даже забавно. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Штандартенфюрер Ланда… Да, он обладает уникальными методами обеспечения безопасности. Его дом — действительно крепость. Но он человек… своеобразный. Вы уверены? Хельстром кивнул, и жест этот был похож на движение автомата. — Именно потому, что он своеобразный. Никто не станет искать параноидального майора в логове циничного гения. Это идеально. Я прошу вас, герр рейхсминистр, договориться. Как рождественскую милость. Последние слова прозвучали горько и издевательски. Геббельс пропустил это мимо ушей. Он уже видел перед собой образ Ланда, получающего этот «подарок». — Хорошо, майор, — сказал он, беря в руки перо. — Я составлю распоряжение. Штандартенфюрер Ланда обеспечит вам кров и безопасность на период рождественских праздников. Уверен, вы… найдете общий язык. Хельстром медленно поднялся, его рваный силуэт заплясал на темной стене. — Благодарю вас. Это больше, чем я мог ожидать. Когда дверь за майором закрылась, Геббельс откинулся на спинку кресла и позволил себе усмехнуться. Он уже представлял, как звонит Ланде. Это будет самый интересный разговор за весь день. А тем временем Дитер Хельстром шёл по коридору, ощущал на себе взгляды адъютантов. Каждый взгляд был ему иглой в спину, но в его уме уже строились планы. Ланда был загадкой, возможно, даже угрозой. Но он был предсказуемой угрозой. Ему так казалось.. В отличие от тех, кто прятался в парижском тумане и чьи лица он видел в кошмарах, лицо Ганса Ланда было ему известно. С врагом, которого ты знаешь, можно иметь дело. Можно подготовиться и можно выжить. Он дотронулся забинтованной рукой до обожжённой щеки. Рождество в доме у того кто не любит ни тебя, ни твои методы работы, что может быть уютнее?