«Zerstörer»

Из памяти майора Дитера Хельстрома. За неделю до Рождества. Париж в пять часов вечера был сумеречным местом, где фары проезжавших немецких штабных автомобилей выхватывали из мглы мокрую брусчатку, чёрные силуэты афишных тумб, сгорбленные спины редких прохожих. Хельстром быстро шёл, чётко отбивал каблуками ритм, которому позавидовал бы метроном. Его путь от здания комендатуры на улице Соссэ к припаркованному в мрачном переулке «Мерседесу» был отработан до автоматизма: ровно 287 шагов, два поворота, ни одного лишнего взгляда по сторонам, ведь безопасность — это рутина. Он только что закончил допрос. Руки ещё пахли дезинфекцией и едва уловимым, въевшимся запахом крови — не своей конечно, чужой. Дитер аккуратно застегнул пальто, элегантно поправил фуражку. Переулок был пуст, кроме его машины и одного бродячего пса, сосредоточено роющегося в мусоре у дальнего конца. Тишину нарушал лишь далёкий гул города и звук собственных шагов, отдававшийся от стен. Именно поэтому он услышал другие, не совпадающие с его ритмом, сзади. Хельстром не обернулся, обернуться — значит показать неуверенность, признать угрозу. Его правая рука в перчатке медленно двинулась к кобуре. Он ускорил шаг, сократил оставшиеся двадцать метров до машины. Шаги сзади тоже ускорились. Солдат? Нет, слишком мягко. Женщина? Не та походка. Ребёнок? Если да, то что это за переросток? Дитер в глубине души, даже если она у него была.. занервничал, но всего одна единственная мысль его сразу же ложно успокоила. «Какой идиот посмеет на него напасть тут?» Хельстром стоял почти у машины, он уже протянул левую руку, чтобы схватить ручку двери, когда из глубокой ниши портала старого дома, который он только что прошёл, выплыл чей-то силуэт. Это было мгновение, между осознанием движения в периферии зрения и самим действием. Это или этот «кто-то» бросился не на него, а мимо него, сбоку, не шагая, а совершая короткий, но резкий рывок. Дитер заметил тёмный капюшон, нижнюю часть лица, замотанную в синий шарф, и стеклянную бутылку с бесцветной жидкостью в чужой руке. Мозг скомандовал: «достать пистолет», но увы тело, тренированное годами, среагировало на угрозу, пришедшую сверху и сбоку, инстинктивно. Дитер не стал отпрыгивать — мог потерять равновесие. Он резко, с силой, вскинул левую руку, чтобы закрыть глаза и лицо, и одновременно рванулся вперёд, на нападавшего, пытаясь сбить его с ног ударом плеча. А человеку с синим шарфом хватило миллисекунды, бутылка стремительно опрокинулась. Хельстром почувствовал не удар, не холод, а странное, мгновенное тепло на тыльной стороне левой руки и левой щеке. Потом тепло сменилось всепоглощающим, невыносимым жжением, как будто кожу прижали раскалённой докрасна литой плитой. Воздух заполонил едкий, сладковато-кислый запах, от которого сразу же перехватило дыхание и запершило в горле. Это точно кислота. Жгучая волна хлынула ему в левый глаз. Мир на этой стороне взорвался ослепительной болью. Правый глаз, защищённый поворотом головы и поднятой рукой, зафиксировал на доли секунды тот же капюшон, пару спокойных, задумчивых голубых глаз, смотревших прямо на него с извращённым злорадством. Потом нападавший отпрыгнул, ловко, как кошка, а бутылка со звоном разбилась о брусчатку, и этот человек словно растворился в другом портале напротив. Всё это заняло не больше десяти секунд. Хельстром рухнул на колени возле машины, глухо закричал — не от боли, которая кслову была запредельной, а от ярости, от унижения. Его левая рука горела, лицо пылало. Он пытался дышать, но едкий пар обжигал лёгкие. Правый глаз, залитый слезами, бешено метался по переулку, выискивая цель для мести, но видел только того самого пса, который теперь стоял и просто смотрел на него. Ему хотелось выместить собственную злость и боль на кого-то другого, на ту шавку, на равнодушного и похоже глухого водителя.. А тогда он услышал звуки. Не шаги — их уже не стало – из окон. В старых домах напротив и сбоку приоткрылись несколько ставней, в щелях мелькнули лица. Никто не кричал, не звал на помощь. Они лишь молча наблюдали. Он уловил взгляд пожилой женщины на втором этаже — безжалостный и абсолютно пустой, ничего не выражающий. Взгляд подростка из подворотни — не испуганный, а оценивающий, рот этого... мальчика был перекошен, улыбается мразота. Они все смотрели. Ждали? Довольны гады? Дитер с величайшей радостью лишил бы жизней и пожилую мадам, и юношу, и этого мужчину с синим шарфом, и... собаку бы он наверное оставил. Сирена, завывавшая вдалеке, возможно, ехала сюда, а может, и нет. Но для Дитера Хельстрома в этот момент единственным волнующим фактором оставалось агония от горящей плоти на его лице и этого безмолвного, многоголового зрителя в окнах. Врагов было много, не один фанатик в капюшоне, а десятки, сотни. Сам чертов воздух был против него. А эти люди... Они видели его слабость, они видели, как его разъедает и они одобряли! Пока он терял сознание, последним ощущением, даже сильнее химического пожога на коже, стал этот всевидящий, полный тихого торжества взгляд голубых глаз. Взгляд, который с тех пор не оставлял его ни на секунду. Ни днём, ни ночью. Особенно ночью...