Смотреть — значит касаться

Наначи сжимает компьютерную мышь чуть сильнее, чем нужно. Пластик неприятно впивается в ладонь, но она не обращает на это внимания — сейчас важнее счёт на экране. Игра до смешного простая, почти механическая, и всё же Наначи снова и снова пытается выжать из неё максимум. Побить собственный рекорд. Доказать — кому-то, себе, неважно — что она всё ещё может. За ней наблюдают. Она чувствует это кожей, кончиками ушей. Пара, может, трое зрителей — молчаливых, цепких. Их внимание липнет, как тёплый воздух, и от этого внутри становится чуть спокойнее. Непривычно… но приятно. Уши болят. Не резко — тупо, тянуще. Они подрагивают от каждого резкого звука, от каждого удара музыки, которая орёт слишком громко и слишком долго. Наначи ловит себя на мысли, что уже не помнит, когда она начала всё это. Кажется, стрим застрял во времени — вместе с ней. Сообщение в чате вспыхивает внезапно. «У тебя болят уши, Наначи-сан?» И тут же исчезает. Наначи резко моргает. В груди неприятно ёкает. Вопрос слишком точный. Слишком личный. Она делает вид, что не заметила его, но уши предательски дёргаются, выдавая напряжение, реагируя на ритм, свет, сам воздух. — Нет. Всё нормально, — говорит она вслух, чуть тише обычного. — Спасибо за беспокойство… аноним. Ник она так и не успела разглядеть — это был очередной пустышка, как и большинство в её чате. Но в этом коротком вопросе было что-то неравнодушное, и Наначи сама не понимала, зачем отвечает ему. Словно откликается на осторожное прикосновение. Белые волосы лезут в глаза. Они всегда так делают. Наначи раздражённо фыркает, но не убирает их — руки заняты, а отвлекаться нельзя. Люди пришли смотреть, как она играет, а не как возится с непослушной чёлкой. Она и так достаточно странная для стримера. Пальцы ноют. Спина затекла. Дыхание становится поверхностным. — Ладно… — голос звучит устало, почти глухо. — Спасибо всем за стрим. Подписывайтесь. Всем желаю спокойной ночи. Последние слова слетают с языка автоматически — без особого смысла. Палец нажимает на кнопку «Завершить трансляцию». Тишина обрушивается сразу, давит сильнее, чем вся та игровая фоновая музыка. Встать из-за стола оказывается неожиданно тяжело. Ноги ватные, тело будто чужое — словно она только что отработала долгую смену где-то глубоко под землёй. Наначи не ненавидит это занятие. Но и любить его не получается. Быть популярной. Следить за тем, что «заходит» людишкам. Делать вид, что ей не всё равно. Хотя на самом деле — всё равно. Просто не так, как нужно. Лёгкие деньги от безымянных зрителей снова и снова тянут Нарахейту к экрану. Она достаёт сигарету из кармана затхлой кофты и закуривает. Серые штаны были в остатках еды быстрого приготовления, но девушке было всё равно. Люди не видели низ её тела, а значит, всё что находится там, может выглядеть как угодно. Спустя мгновение, дым царапает горло, тянется вверх, к натяжному потолку, и растворяется в его стерильной белизне. Смотреть на это почему-то приятно. Почти успокаивает. Мелькает мысль о травке. Хотелось бы сейчас прижать самокрутку к сухим губам, но лезть к тайнику под надкроватным столиком слишком лень. Слишком много усилий ради короткого облегчения. Никотин медленно заполняет лёгкие, вязко, тяжело. Внутри становится чуть тише. Ровно год прошёл с тех пор, как Наначи слезла с мефедрона. Она помнит это слишком хорошо. Иногда кажется, что позволить себе травку — почти ничего. Мелочь. Компромисс. Родители всё ещё платят за лечение. За личного психотерапевта. Наначи не уверена, делает ли она всё это ради них… или просто потому, что устала падать так глубоко. Почти в самую бездну. Уши снова слабо подрагивают. Она морщится. Жить всё ещё странно. Но пока — получается.

***

Тишина в комнате оказывается обманчивой. Наначи делает несколько шагов от стола, стряхивает пепел в переполненную старую пепельницу и только потом замечает странное, зудящее ощущение между лопаток. Словно на неё всё ещё смотрят. Не в переносном смысле — буквально. Монитор тихо светится. Индикатор трансляции всё ещё горит. — …чёрт. Она замирает. Сердце делает неприятный, сбивчивый толчок. Наначи резко возвращается к столу, почти спотыкаясь, и тянется к мыши. Усаживаясь за стул, она прислушивается. В наушниках — слабый, едва заметный фоновый шум. Чат. Трансляция. Она всё ещё идёт. Зрителей почти не осталось. Один. Всего один ник. Тот самый, который она тогда не смогла разглядеть. Сообщение появляется медленно, будто человек по ту сторону никуда не спешит. «Ты забыла выключить стрим, Наначи-сан.» Уши резко предательски прижимаются к голове. Она сглатывает. — Я… — начинает она и тут же осекается. Говорить бессмысленно. Он и так видит. Слышит. Следующее сообщение приходит почти сразу. «Не переживай. Я не против тишины.» Пауза. Эта тишина в ожидании сообщения кажется вечностью. «Ты выглядишь спокойнее без зрителей.» Наначи чувствует, как по спине ползёт холодок. Это не комплимент. Это наблюдение. Сухое, точное, неприятно профессиональное. Она тянется к кнопке завершения трансляции — и замирает. «Год без мефедрона — впечатляюще.» Рука вздрагивает. Пальцы судорожно отлетают от мыши и сжимаются в кулак. — …Откуда ты знаешь? Она не собиралась писать это. Слова вырываются сами, как рефлекс. Ошибка. Она понимает это сразу же, но поздно. Ответ появляется не сразу. Проходит несколько секунд. Он даёт ей время. Он словно всегда даёт время — ровно столько, чтобы стало хуже. «Это видно.» «По реакции. По дыханию. По тому, как ты держишь сигарету.» «Организм всё ещё помнит.» Наначи чувствует, как внутри всё сжимается. Уши подрагивают, ловя каждый звук в комнате — гул проводки, далёкий шум улицы, собственное дыхание. Ей хочется закрыть стрим. Выдернуть провод компьютера. Исчезнуть. Но она всё ещё здесь. «Ты боишься сорваться,» — пишет аноним. — Ты не имеешь права говорить об этом, — шепчет Наначи, хотя понимает, насколько это жалко звучит. «Права это условность,» — следует ответ. «Меня больше интересует результат.» Появляется ещё одно сообщение. Самое короткое. «Ты заменила вещество жалким человеческим вниманием.» Девушка резко откидывается на спинку мягкого стула. Воздуха становится мало. Слишком мало. — Заткнись… Наначи смотрит на ник. Обычный. Ничего выдающего. И всё же ей кажется, что за этим текстом — улыбка. Спокойная. Вежливая. Уверенная. «Ты уже знаешь, что я умею замечать таких, как ты.» Пальцы Наначи наконец расслабляются и нажимают кнопку. Экран гаснет. Чат исчезает. Комната снова погружается в тишину — настоящую, тяжёлую. Наначи сидит неподвижно, уставившись в чёрное отражение монитора. В нём — её глаза. Широко раскрытые, будто напуганные до смерти. Уши медленно опускаются. — …Он всё это время смотрел, — тихо говорит она в пустоту. И впервые за долгое время ей кажется, что Бездну не нужно искать где-то внизу. Иногда она смотрит прямо из экрана. Наначи выдёргивает шнур из системника, будто боится, что тот может заговорить сам. В комнате становится темнее сразу, словно кто-то выключил лишний слой реальности. Остался только слабый свет ночника и полоска уличного фонаря, разрезающая стену. Тишина теперь настоящая. Она стоит ещё несколько секунд, прислушиваясь. Уши дёргаются, ловят пустоту. Хвост тоже не отстаёт и пытается словно нащупать чьё либо присутствие. Ничего. Ни гудения, ни кликов, ни музыки в наушниках. Только собственное сердце — быстрое, неровное. Наначи тяжело садится на край кровати, а затем просто валится на спину, не раздеваясь. Матрас тихо скрипит, принимая её вес. Потолок расплывается перед глазами, белый, безразличный. Она смотрит в него, пока дыхание постепенно не выравнивается. — Всё… — шепчет она в никуда. — Всё нормально. Ложь выходит привычно легко. Через минуту она всё же тянется рукой под надкроватный столик. Лень никуда не делась, но теперь в ней нет сопротивления. Есть только усталость. Тайник открывается знакомым движением — пальцы помнят, как будто это не запрет, а ритуал. Самокрутка получилась неровной. Наначи хмурится от недовольства, но всё равно поджигает. Первую затяжку делает осторожно. Дым мягче сигаретного, тёплый, вязкий. Он не царапает — он обволакивает. Лёгкие принимают его охотно, почти благодарно. Напряжение в плечах понемногу отпускает. Уши опускаются, будто перестают быть настороженными антеннами. — Чуть-чуть, — тихо говорит она сама себе. — Просто чтобы поспать. Потолок начинает медленно плыть. Мысли теряют остроту, становятся тупыми, округлыми. Страх не уходит совсем, но отступает куда-то на задний план, перестаёт кричать. И именно в этот момент телефон на белоснежной простыне вибрирует. Коротко. Один раз. Наначи вздрагивает сильнее, чем хотелось бы. Сердце снова подпрыгивает, но она заставляет себя не паниковать. Просто сообщение. Просто кто-то написал. Может, спам. Может, случайность. Экран загорается. Неизвестный номер. Сообщение короткое. «Ты уже легла?» Наначи моргает. Несколько секунд просто смотрит, не понимая, почему внутри снова становится холодно, вязко. Она не помнит, чтобы кому-то давала свой номер. Тем более — сегодня. — Наверное, ошиблись… — бормочет она. Пальцы немного судорожно дрожат, но она всё же печатает ответ. «Вы ошиблись номером.» Ответ приходит не сразу. Проходит секунд десять. Двадцать. Она уже почти откладывает телефон, когда он снова вибрирует. «Возможно.» «Но ты сейчас лежишь на спине.» Дым застревает в горле. Наначи резко садится, уши прижимаются к голове. Она оглядывается — глупо, автоматически. Комната та же. Дверь закрыта. Окно зашторено, лишь тонкий луч света проникает в комнату. Никого. «Откуда вы знаете?» — печатает она и тут же стирает. Слишком резко. Слишком выдает. Вместо этого: «Это странная шутка.» Ответ приходит почти сразу. «Я не шучу.» «Просто знаю тебя.» Внутри снова начинает сжиматься что-то неприятное. Не паника — пока ещё нет. Скорее, то самое ощущение, будто на неё смотрят. Наначи сглатывает, делает ещё одну затяжку. Дым уже не кажется таким мягким, а наоборот, становится невыносимым комом в горле. «Кто вы?» — пишет она. Три точки появляются почти мгновенно. Потом исчезают. Появляются снова. Он не спешит. «Просто человек, которому ты показалась интересной.» Уши дёргаются. Хвост елозит по простыне. Это слово — интересной — задевает сильнее, чем должно. Наначи медленно опускается обратно на подушку, не сводя взгляда с экрана. — Блять… — выдыхает она. Телефон лежит в её руке, тёплый, живой. И почему-то ей совсем не кажется, что это случайность. Дым оседает в лёгких медленно. Не ударом — тёплой волной. Наначи прикрывает глаза. Резкость уходит первой: шум в голове приглушается, как будто кто-то аккуратно убавляет громкость. Мысли, ещё минуту назад колючие и беспокойные, становятся ленивыми, тянущимися. Это чувство она знает слишком хорошо. Тело расслабляется не сразу — по частям. Сначала плечи. Потом шея. Только потом живот, где до этого всё время что-то было сжато, будто узел. Уши опускаются сами собой, больше не ловят каждый звук. Теперь им всё равно. — Вот… — тихо выдыхает Наначи. — Вот так уже хорошо. Она лежит, уставившись в потолок, и позволяет себе не думать. Это почти счастье. Травка всегда помогала ей справиться с тревогой и апатией. Всё вокруг не настоящее — облегчённое. Как пауза между падениями. Телефон снова вибрирует. Она не вздрагивает так резко, как в первый раз. Это тоже часть проблемы — привыкание. К веществу. К вниманию. К тому, что кто-то рядом, пусть даже через экран. Сообщение короткое. «Тебе стало легче.» Не вопрос. Утверждение. Наначи открывает глаза. Несколько секунд смотрит на экран, потом медленно печатает. «С чего вы взяли?» Ответ приходит быстро. «Пишешь медленнее.» Она хмурится, но спорить не хочется. В этом состоянии вообще ничего не хочется, особенно спорить. Слова скользят, не цепляясь. «Мне просто надо было расслабиться.» Пауза. Три точки. Исчезли. Снова появились. «Ты умеешь выбирать способы расслабления,» — пишет аноним. — «Не самые безопасные. Но эффективные.» Внутри что-то ёкает. Не страх, а что то более глубокое. — Он не знает, — шепчет Наначи сама себе. — Просто угадывает. Она делает ещё одну затяжку. Дым теперь кажется слаще, тяжелее. Тело приятно ватное, мысли текут, как густая жидкость. Где-то глубоко внутри мелькает слабый сигнал тревоги — не надо, хватит — но он тонет в этом спокойствии. «Это не наркотики,» — пишет она, почти упрямо. «Это не то.» Ответ приходит неожиданно мягкий. «Я не осуждаю.» «Зависимость — это не про вещества.» «Это про то, что помогает тебе выдерживать реальность.» Наначи прикусывает губу. Слишком точно. Опять. Она чувствует, как от его слов по коже проходит слабая дрожь — неприятная и одновременно… цепляющая. Он не давит. Не угрожает. Не лезет напрямую. Просто говорит то, что она обычно не разрешает себе формулировать. «Я уже год не принимаю ничего сильнее.. травки.» — пишет она и сама удивляется, что отправила это. «Я держусь.» Ответ приходит не сразу. Он снова даёт ей время — ровно столько, чтобы она начала жалеть о сказанном. «Я вижу.» «По тому, как ты ищешь замену тому, что так легко приносило счастье.» Наначи медленно выдыхает. Дым выходит тонкой струйкой, растворяется в воздухе. — Просто перестань печатать ему… — шепчет она без злости. Скорее устало. Но судорожные пальцы Пустышки всё равно сами печатают: «Я никому не делаю хуже.» «Пока — нет,» — отвечает аноним. «Ты просто договариваешься с собой.» «Как всегда.» Сердце бьётся чуть быстрее, но паники нет. Есть странное тепло. От того, что её видят. Не в образе стримера. Не как набор реакций. А вот так — лежащей на кровати, с дымом в лёгких и спутанными мыслями. Это опасное ощущение. Наначи это знает. И всё равно не кладёт телефон. Самокрутка догорает сама. Наначи забывает о ней раньше, чем огонёк касается пальцев. Она аккуратно тушит окурок о край пепельницы, не глядя, и откладывает в сторону. Воздух в комнате плотный, тёплый, пахнет дымом и чем-то домашним. Спокойным. Почти безопасным. Телефон лежит на груди, экран уже погас. Новых сообщений нет. И это почему-то казалось правильным. Может это просто воображение под собственным кайфом? Наначи переворачивается на бок, подтягивает колени к себе, зарывается лицом в подушку. Ткань прохладная, знакомая. Здесь не нужно быть внимательной. Не нужно улыбаться. Не нужно держать себя в руках. Уши медленно опускаются, прижимаются к голове — не от страха, а от усталости. Тело тяжелеет, будто её аккуратно укладывают глубже, в матрас, в ночь, в тишину. Мысли распадаются. Страх растворяется. Остаётся только мягкое, тянущее чувство — как будто что-то внутри неё наконец замолчало. Где-то на границе сна мелькает мысль: завтра я снова справлюсь или просто проснусь — и этого будет достаточно. Телефон коротко вибрирует где-то рядом, но Наначи уже не реагирует. Экран остаётся тёмным. В темноте её дыхание становится ровным. Сон приходит медленно, осторожно, как зверёк, который ещё не до конца уверен, что ему здесь рады. И если кто-то смотрит сейчас — он видит только спящую фигуру, закрытые глаза и тишину, которая наконец перестала быть враждебной. Пока что.