Смотреть — значит касаться

Наначи просыпается медленно, будто всплывает с глубины, где вода густая и тёплая. Сон держит её за запястья, не отпуская сразу. Тело тяжёлое, непослушное, в голове — вязкая пустота, в которой нет ни мыслей, ни слов. Только ощущение — неуютное, липкое, как остаток дыма в лёгких. Она лежит, не открывая глаз. Проверяет дыхание. Слишком поверхностное. Делает вдох глубже — грудная клетка тянет противно и тягостно, будто вчерашний вечер ещё не закончился внутри неё. Во рту сухо, шершавый язык будто чужой. Где-то рядом — тепло. Не человеческое. Ровное, искусственное. Телефон. Это осознание приходит раньше, чем движение. Она ещё не шевелится, но уже знает: телефон лежит рядом с подушкой, почти под щекой. И от этого знания внутри что-то слабо, но отчётливо сжимается. Наначи медленно открывает глаза. Комната залита утренним серым светом. Не солнечным — пасмурным, осторожным. Он не греет, только обозначает контуры: потолок, край шкафа, занавеску, слегка колышущуюся от сквозняка. Всё знакомое. Всё на месте. Телефон — тоже. Экран загорается сразу, будто ждал. Новое сообщение. От неизвестного номера. Время отправки — сорок минут назад. Наначи несколько секунд просто смотрит на экран. Не читает. Считает дыхание. Один. Два. Три. Уши дёргаются, приподнимаются — не резко, но настороженно, как у зверька, который ещё не понял, опасность это или нет. Хвост прижат. Сообщение короткое. «Ты уснула быстро.» В груди неприятно ёкает. Не страх. Скорее — ощущение вторжения, слишком тихого, чтобы сразу отреагировать. Она не помнит, чтобы отвечала ему перед сном. Не помнит последнего сообщения вообще. Помнит только потолок, тепло в теле и то, как мысли расплывались, теряя форму. Исчезала. Пальцы медленно обхватывают телефон. — Ты не мог знать, — шепчет она. Голос хриплый, будто она давно не говорила. Она печатает ответ, не глядя толком на экран. «Наверное.» Секунду смотрит. Стирает. Слишком неопределённо. Слишком… как будто она продолжает разговор, который не помнит. Пробует снова. «Уснула.» Отправлено. Она кладёт телефон на грудь и закрывает глаза, будто этим можно вернуть контроль. Сердце бьётся чуть быстрее обычного. Не сильно. Но достаточно, чтобы она это заметила. Ответ приходит не сразу.Проходит время — секунд пятнадцать, может, двадцать. Этого хватает, чтобы в голове успела появиться мысль: он не ответит. И сразу вслед за ней — странное, почти разочарование. Экран снова загорается. «Это хорошо.» Пауза. «Тело нуждалось в этом.» Наначи морщит нос. В этих словах нет ничего плохого. Они даже… заботливые. И именно это бесит. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Как будто он имеет право так говорить. — Ты меня не знаешь, — повторяет она, на этот раз чуть громче. Но телефон уже в руке, и пальцы сами двигаются. «Вы так говорите, будто уверены.» Три точки появляются почти мгновенно. Исчезают. Снова появляются. Он думает. И даёт ей это почувствовать. «Я редко ошибаюсь в таких вещах.» От этих слов внутри что-то холодеет. Не резко — медленно, как если бы холод просачивался сквозь ткань. Она ловит себя на том, что сидит, слегка сгорбившись, будто инстинктивно уменьшаясь. — Самоуверенный, — бурчит она и откидывает одеяло. Пол холодный. Неприятно холодный. Это помогает немного прийти в себя. Наначи встаёт, идёт на кухню, стараясь не смотреть на телефон. Стараясь. Правда стараясь. Кухня встречает её привычным беспорядком. Немытая кружка от позавчерашнего кофе, крошки от печенья на столе, пустая пачка сигарет у раковины. Всё это раздражает, но и успокаивает одновременно. Это её. Реальное. Не экран. Она наливает воду. Стакан дрожит в руке, и она замирает, раздражённо выдыхая. Делает глоток — вода слишком жёсткая и холодная, зубы тягостно ноют. Второй глоток даётся легче. Телефон вибрирует. Она вздрагивает — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это заметить и разозлиться на себя. Сообщение. «Как уши?» Наначи замирает посреди кухни.Вода продолжает течь из-под крана, тонкой струйкой. Она машинально закрывает его, но взгляд остаётся прикован к экрану телефона. Этот вопрос… Он слишком точный. — Я же не… — начинает она и замолкает. Она вспоминает. Обрывками. Жалобы на шум. На стримы. На то, что музыка бьёт по голове. Она говорила это вскользь, между делом. Не как важное. И всё же — он запомнил. «Нормально.» — печатает она. Потом добавляет: «Почти.» Ответ приходит быстро. «”Почти” — это честно.» От этого внутри что-то неприятно тянет. Словно её поймали на полуслове и мягко, без нажима, подтолкнули сказать больше. Она не отвечает сразу. Делает ещё глоток воды. Ставит стакан на стол чуть резче, чем нужно. — Хватит, — говорит она сама себе. — Это просто разговор. Но телефон остаётся в руке.

***

День тянется вязко, будто кто-то растянул его, сделал слишком длинным для одного человека. Наначи двигается по квартире медленно, с ощущением, что каждое движение требует согласия тела. Оно слушается, но неохотно. Внутри всё ещё тепло — не приятное, а остаточное, как после долгой болезни или бессонной ночи. Она пытается заняться чем-то привычным. Выкидывает окурки с пепельницы. Моет грязную посуду. Останавливается на середине. Смотрит в окно, не видя улицу. Возвращается к столу, садится, тут же встаёт снова. Мысли не цепляются ни за что надолго. Телефон лежит рядом. Экран тёмный. Слишком тихий. Наначи ловит себя на том, что прислушивается к этому молчанию так же внимательно, как раньше — к шуму стрима. Как будто тишина тоже может быть сигналом. Уши чуть подрагивают, ловят каждый звук: гул холодильника, далёкий проезжающий транспорт, собственные шаги. Она открывает холодильник. Там почти пусто. Что-то берёт, ест машинально, не чувствуя вкуса. Желудок реагирует вяло, но принимает. Всё внутри неё сегодня работает на «почти». Телефон вибрирует, когда она уже собирается его проверить без всякой причины. «Ты мало ешь.» Наначи хмурится. Смотрит на экран дольше, чем нужно. — С чего ты взял? — шепчет она, но пишет иначе. «Я ела.» Ответ приходит не сразу. Секунд десять. Достаточно, чтобы раздражение успело разрастись. «Ты ела, чтобы не было пусто.» «Это не совсем то же самое.» Она резко выдыхает. Пальцы сжимаются вокруг телефона. В груди поднимается что-то неприятное — не злость, а ощущение, будто её аккуратно разоблачают. Без обвинений. Просто констатируют. — Ты вообще кто такой… — бормочет она. «Почему вы так внимательны?» — печатает Наначи и почти сразу жалеет об этом. Вопрос слишком прямой. Слишком открытый. Ответ приходит быстро. «Потому что ты позволяешь.» Эти слова остаются с ней дольше остальных. Они не звучат угрожающе. В них нет давления. И всё же от них по коже проходит слабая дрожь — не холодная, а странно тёплая. Что-то внизу живота начинает тянуть. Она садится на край кровати. Телефон в руке. Другая рука машинально тянется к карману кофты — проверяет, на месте ли сигареты. Проверяет тайник взглядом. Мысль о самокрутке всплывает сама, без усилия. Как привычный выход. Телефон снова вибрирует. «Ты сейчас думаешь покурить.» Наначи замирает. Ладони покрываются потом, словно пытаясь выронить телефон из рук Пустышки. — Нет, — говорит она вслух, слишком быстро. Она пишет: «Нет.» Ответ приходит спустя паузу. Более длинную, чем обычно. «Хорошо.» «Значит, пока можно не торопиться.» Это «пока» цепляет. Она чувствует, как внутри появляется лёгкое сопротивление — желание сделать наоборот, доказать, что она не под контролем. Но сопротивление слабое. Усталое. День медленно перетекает в вечер. Свет за окном становится мягче, тени длиннее. Наначи ловит себя на том, что всё это время она как будто ждёт — не конкретного сообщения, а самого факта, что он всё ещё здесь. Где-то. По ту сторону экрана. Телефон молчит почти час. И это молчание начинает давить. Она проверяет экран. Потом снова. Кладёт телефон лицом вниз. Через минуту переворачивает обратно. Сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Когда вибрация наконец приходит, она выдыхает — заметно, вслух. «Сейчас тебе тяжелее, чем утром.» Наначи сглатывает. «Почему вы так думаете?» — пишет она, хотя ответ уже знает. «Ты стала чаще проверять телефон.» «И меньше отвлекаться.» Она закрывает глаза. Внутри — странная смесь раздражения и облегчения. Он видит. И в этом есть что-то пугающе приятное. «Если станет совсем плохо,» — продолжает он, «просто напиши.» «Не обязательно что-то объяснять.» Наначи долго смотрит на эти строки. Они простые. Аккуратные. В них нет требования, нет давления. Теперь только пространство. Возможность. Она кладёт телефон рядом с собой на кровать, не убирая далеко. Самокрутка так и остаётся в тайнике. Мысль о ней возвращается, как и вчера — слабая, но настойчивая. В груди появляется пустота. Не болезненная. Ожидающая. Пустышка ложится на бок, подтягивает колени. Уши медленно опускаются, прижимаются к голове. Она смотрит в стену, не мигая. Ей кажется, что, если телефон сейчас завибрирует — она ответит сразу. Не потому, что надо.А потому что уже привыкла.

***

Нарахейт долго сидит перед выключенной камерой, глядя на своё отражение в чёрном экране. В нём она выглядит чуть бледнее, чем обычно, глаза — темнее, уставшие, будто ночь так и не закончилась. Она поправляет волосы, проводит ладонью по уху, задерживается на этом движении дольше, чем нужно, будто проверяет, на месте ли она сама. Кнопка «начать трансляцию» загорается знакомым цветом.Щелчок мыши — и тишина в комнате меняется. Она больше не пустая. Она рабочая. Эфирная. — Привет… — говорит Наначи негромко, почти пробуя голос. — Я сегодня без темы. Просто поболтаем. Чат заполняется медленно. Пару знакомых ников, стандартные приветствия, эмодзи. Всё, как всегда. Слишком, как всегда. Она улыбается автоматически, отвечает, кивает, иногда смеётся — ровно там, где это ожидают. Тело вспоминает ритм стрима быстрее, чем голова. Минут через десять она ловит себя на том, что ищет взглядом не чат, а одну конкретную зону экрана. То место, где всплывают донаты. И он появляется. Звук доната разрезает поток слов неожиданно резко — чистый, слишком громкий. Наначи дёргается, останавливается на полуслове. Аноним Сумма не маленькая. Слишком аккуратная, слишком выверенная. Сообщение короткое: «Ты хорошо держишься.» В комнате становится тихо.Не по-настоящему — стрим идёт, чат продолжает двигаться, кто-то что-то пишет — но для неё всё это отходит на второй план, будто звук выкрутили не туда. — Эм… — Наначи улыбается, чуть натянуто. — Спасибо за донат. Она старается произнести это легко, привычно, но внутри что-то сжимается. Слова слишком точно попадают в день. Слишком хорошо ложатся на её состояние. Она не говорила об этом вслух. Не сегодня. Не в эфире. — Спасибо, — повторяет Пустышка и делает глоток воды, чтобы выиграть пару секунд. Чат реагирует оживлённо. Кто-то шутит, кто-то благодарит за контент, кто-то спрашивает, всё ли у неё в порядке. Пустышка отвечает, улыбается, кивает, но внимание снова и снова возвращается к имени — или, точнее, к его отсутствию. Аноним. Она знает это слово слишком хорошо. Проходит ещё несколько минут. Разговор уходит в сторону, кто-то задаёт глупый вопрос, она отвечает, смеётся искренне — почти. И именно в этот момент приходит второй донат. Сумма меньше. Сообщение длиннее. «Если станет тяжело — не выключайся сразу.» Наначи замирает. Пальцы на секунду перестают двигаться, мышка застывает под ладонью. Она чувствует, как внимание зрителей слегка смещается, как в чате появляется пауза — не у всех, но у тех, кто тоже умеет чувствовать настроение. — Ого… — она нервно усмехается. — Это… заботливо. Она старается подать это как шутку. Как милую странность. Но внутри у неё всё стягивается тугим узлом. Он знает, что она выключается резко. Знает, как выглядят её «плохие» стримы. Знает больше, чем должен знать случайный зритель. В этот момент телефон, лежащий рядом с клавиатурой, загорается экраном. Сообщение. От неизвестного. Девушка не открывает его сразу. Просто видит уведомление боковым зрением, как чувствуют присутствие в комнате, не поворачивая головы. Сердце начинает биться быстрее. Чуть-чуть. Почти незаметно для камеры. — Так… — говорит она, возвращая себе голос. — Давайте сменим тему. Но мысль уже не здесь. Она цепляется за экран телефона, за ощущение, что эти два события — донат и сообщение — не просто совпадение. Слишком синхронно. Слишком аккуратно. Ещё один донат. Совсем маленький. «Я здесь.» На этот раз Наначи не улыбается. Она просто кивает, словно ответила кому-то в комнате. — Я… вижу, — тихо говорит она, и сама не понимает, кому именно. Чат реагирует бурно, кто-то пишет «кто здесь», кто-то смеётся, кто-то кидает эмодзи глаз. Она машинально читает, но внутри у неё возникает странное, почти интимное ощущение — будто между ней и этим анонимом протянулась тонкая нить, не видимая никому больше. Телефон снова вибрирует. Она бросает короткий взгляд — и на долю секунды забывает, что в эфире. «Не пугайся.» Воздух в комнате кажется плотнее. Пустышка чувствует, как по спине проходит тёплая волна — не удовольствие, не страх, а что-то промежуточное. Узнавание. Её видят. Целиком. Без фильтров. — Извините, — говорит она вдруг. — Я сейчас вернусь. Она ставит заглушку, уходит с камеры, но стрим не выключает. Просто оставляет пустой кадр и фоновый шум. Сердце колотится в ушах. Она берёт телефон в обе руки, читает сообщение снова, будто надеется, что оно изменится. Пальцы дрожат. Не сильно. Достаточно, чтобы это было заметно ей одной. Она пишет ответ. Стирает. Пишет снова. И в этот момент она понимает — это уже не просто зритель. И не просто аноним. Это кто-то, кто слишком хорошо знает, как долго она может держаться, прежде чем ей станет по-настоящему плохо. А стрим всё ещё идёт. Когда Наначи возвращается в кадр, чат уже не тот. Он кипит. Сообщения бегут быстрее, чем она успевает их считывать: строки наслаиваются, прыгают, вспыхивают цветом. Люди спорят, шутят, отмечают друг друга, пересылают клипы. Кто-то спрашивает про анонима напрямую, кто-то требует «ещё донатов от загадочного», кто-то пишет, что «это лучший стрим за месяц». Поток внимания внезапно становится плотным, почти физическим — как толпа, которая слишком близко подступила к сцене. — Я тут, — говорит Нарахейт, стараясь звучать спокойно. — Всё нормально. Она улыбается. Чуть медленнее, чем обычно. Камера ловит это и делает важнее, чем есть на самом деле. В чате кто-то пишет, что она «выглядит иначе». Кто-то — что «стала живой». Кто-то — что «ей идёт, когда нервничает». Эти слова цепляются за неё, как крючки, и каждый тянет в свою сторону. И снова — донат. Звук уже не пугает. Он становится ожидаемым, почти желанным. Сумма выше предыдущей. «Не обращай на них внимания.» Чат взрывается. — ЭЙ, КТО ЭТО?? — АНОНИМ, ТЫ ЧТО, ХАКЕР? — ОН ЗНАЕТ ЕЁ ИРЛ?? — НАНАЧИ, ТЕБЕ ОК?? Сообщения летят, как искры. Кто-то ставит таймкоды, кто-то делает клипы прямо сейчас, выкладывает в соцсети. Она это чувствует — не видит, но знает. Как будто за её спиной щёлкают фотоаппараты, которых нет. — Ребят, — говорит она, поднимая руки, — давайте без теорий заговора, ладно? Но слова тонут. Чат живёт своей жизнью. Ещё один донат. Ещё один. Аноним не торопится. Он пишет редко, точно, как будто знает, что каждое его сообщение — событие. «Ты не обязана объясняться.» И это почему-то действует. Часть зрителей успокаивается. Другая — наоборот, начинает цепляться ещё сильнее. Появляются новые ники. Счётчик зрителей растёт — медленно, но неумолимо. Цифры ползут вверх, и Наначи ловит себя на том, что смотрит на них слишком часто. Популярность ощущается странно. Не как радость — как давление в груди. Как если бы её вдруг заметили слишком многие сразу, и теперь каждый ждёт чего-то своего. Чтобы она была честной. Или сломалась. Или сказала «правду». Или стала символом чего-то, чего она сама не выбирала. Телефон вибрирует снова. Она не читает сообщение сразу. Сначала — ещё один донат. «Им нужен не ты. Им нужен процесс.» Наначи сглатывает. Это не обвинение. Это констатация. И от этого становится ещё хуже. — Эм… — она проводит рукой по волосам, задевает ухо, и чат тут же реагирует. — Давайте просто поиграем, окей? Она запускает игру, движения становятся механическими, знакомыми. Пальцы работают сами. Это всегда было её спасением — действие, повторение, ритм. Но сегодня даже это не полностью защищает. Чат продолжает обсуждать анонима. Кто-то защищает его, кто-то требует бана, кто-то пишет, что это «лучший маркетинг, который она могла придумать». Наначи читает и чувствует, как внутри поднимается тихое, неприятное тепло — смесь стыда и облегчения. Ей смотрят. Её хотят. И где-то глубоко, почти неосознанно, ей это нравится. Очередной донат. Самый большой за вечер. Сообщение не для чата. Она понимает это сразу. «Ты справляешься лучше, когда на тебя смотрят.» Экран будто становится ближе. Комната — меньше. Наначи на секунду замирает, пропускает действие в игре, и кто-то в чате радостно пишет «ОМГ!». Кто-то смеётся. Кто-то пишет «она нервничает». — Наверное… — говорит она тихо, почти не в микрофон. — Наверное, да. Счётчик зрителей дёргается вверх ещё раз. Популярность приходит не как волна — как медленно поднимающаяся вода. И Наначи вдруг понимает, что не уверена, умеет ли она плавать достаточно долго. Но стрим продолжается. И аноним всё ещё здесь. Кролик почти не сразу понимает, что происходит. Сначала это выглядит как обычный всплеск активности — донаты, сообщения, перекрикивающиеся реплики. Но очень быстро становится ясно: теперь они пишут не ей. Они пишут через неё. Звук доната. «Аноним, если ты её знаешь — отстань. Это стрим, а не допрос! лмао.» Наначи дёргается, словно это сказали вслух рядом с её ухом. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, сгладить, остановить — и не успевает. Следующий донат. Сразу. «Да, чувак, это крипово. Оставь Наначи в покое.» Чат вспыхивает.Люди подхватывают тему, как будто ждали разрешения. Сообщения идут волнами: кто-то защищает её, кто-то злится, кто-то требует модераторов. Появляются капслоки, длинные тирады, сердитые эмодзи. — Ребят, — Наначи подаётся ближе к микрофону, — всё нормально, правда. Никто меня не трогает. Она слышит, как это звучит. Слишком поспешно. Слишком по привычке. Как оправдание, а не утверждение. Ещё донат. «Если тебе не сложно просто перестань писать такие вещи, братан.» Она замирает. На секунду в комнате слышно только фоновое гудение компьютера и далёкий шум улицы. Камера фиксирует, как её уши медленно, почти незаметно прижимаются к голове. Ответ приходит не сразу. Аноним молчит. Это молчание растягивается, становится ощутимым. Чат нервничает, зрители пишут «ОН ЧТО, ПРОЧИТАЛ», «ДАВАЙ, ОТВЕЧАЙ», «НЕ ИГНОРЬ». Кто-то донатит просто ради того, чтобы заполнить паузу. Пустышка чувствует, как напряжение в груди нарастает. Она не просила этого. Не хотела быть ареной. Стрим вдруг перестал быть её собственным. И именно тогда появляется сообщение. Не донат. Просто текст. «Я никого не трогаю.» Чат взрывается. — ЧТО ЗНАЧИТ НЕ ТРОГАЕШЬ— ТЫ ЕЁ ПСИХОЛОГ ЧТО ЛИ — ЭТО МАНИПУЛЯЦИЯ — НАНАЧИ, СКАЖИ ЕМУ СТОП!!!!! Нарахейт смотрит на экран и чувствует странную, болезненную двойственность. Одна её часть хочет, чтобы он исчез. Чтобы всё снова стало простым, шумным, но безопасным. Другая — ловит себя на том, что ищет следующее его сообщение, как вдох после задержки дыхания. Донат. Крупный. «Если ты правда переживаешь за неё — дай ей дышать.» Пауза. Ответ появляется медленно, будто его печатали не пальцами, а с холодным расчётом. «Она дышит.» «Посмотри на неё.» Наначи чувствует, как у неё дрожат руки.Она действительно дышит — часто, поверхностно, слишком внимательно к этому процессу. Камера всё видит. Чат тоже. — Хватит, — говорит она наконец. Не громко. Но твёрже, чем раньше. — Пожалуйста. Оба. Это слово — оба — повисает в воздухе. Она не выбирает сторону. И именно это делает тишину такой тяжёлой. Чат замедляется. Люди ждут. Аноним отвечает последним сообщением за вечер. «Как скажешь.» Без смайлов. Без пояснений. После этого донаты прекращаются. Чат ещё шумит, обсуждает, спорит, но центр тяжести исчез. Как будто кто-то вышел из комнаты, не хлопнув дверью — и от этого стало только тревожнее. Девушка сидит, уставившись в экран.Счётчик зрителей всё ещё высокий. Выше, чем когда-либо. Популярность осталась. Но ощущение — будто её только что трогали грязными руками, а доказать это невозможно. — Давайте… — она выдыхает. — Давайте на сегодня всё. Она выключает стрим быстрее обычного. Без прощальных фраз. Без улыбки. Экран гаснет. И только в отражении чёрного монитора она замечает, что уши всё ещё прижаты — как у зверя, который понял, что опасность не ушла. Она просто затаилась. Тишина после стрима приходит не сразу. Сначала — звон. В ушах, в голове, в костях. Как будто чат всё ещё где-то рядом, просто стал невидимым. Наначи сидит перед погасшим монитором, не двигаясь, и чувствует, как тело медленно оседает — словно из неё выпустили воздух. Руки дрожат. Не сильно. Но достаточно, чтобы это раздражало. Она встаёт, делает пару шагов по комнате и сразу понимает — вот он. Откат. Он не резкий. Он вязкий. Подкрадывается изнутри, растекается по груди, животу, горлу. После всплеска внимания мир становится слишком тусклым, слишком плоским. Комната — коробка. Тело — оболочка. Мысли — липкие, однообразные. Хочется ещё. Не стрима. Не людей. Чего-то, что заполнит эту пустоту быстро и надёжно. Пустышка садится на край кровати, упирается локтями в колени. Дышит часто. Уши дёргаются, ловя каждый звук — лифт где-то в доме, далёкую машину, собственное сердце. Оно стучит неровно, как будто тоже ищет выход. Мысль приходит тихо. Почти вежливо. Можно же просто… Один раз. Чтобы перестало так ломать. Тело отзывается мгновенно. Слюна во рту становится густой. В животе — знакомая пустота, тянущая, обещающая облегчение. Память подсовывает обрывки ощущений: тепло, расслабление, момент, когда всё становится проще. Наначи сжимает пальцы в кулак. — Нет, — шепчет она. — Не сейчас. Но слова звучат слабо. Как просьба, а не решение. Телефон, лежащий на кровати, загорается экраном. Уведомления. Много. Слишком много. Клипы. Отметки. Сообщения от незнакомых людей. Кто-то пишет, что «она была настоящей». Кто-то — что «аноним всё испортил». Кто-то — что «это было лучшее шоу». Шоу. Её мутит. Нарахейт откладывает телефон, но через секунду тянется к нему снова — как к сигарете, которую уже докурила. Большой палец сам скользит по экрану, ищет не лайки и не чаты. Одно конкретное имя.Которого нет. И всё равно — сообщение приходит. Не через стрим. Лично. От неизвестного номера. «Шум всегда заканчивается одинаково.» Грудь сжимается, дыхание сбивается. Это не вопрос. Не утешение. Это знание. Такое же точное, как все его слова раньше. Она долго смотрит на экран, прежде чем ответить. Пальцы холодные. Голова пустая. «Мне плохо», — пишет она и тут же жалеет об этом. Слишком честно. Слишком открыто. Ответ приходит почти сразу. «Я знаю.» Эти два слова действуют сильнее, чем любые извинения. Внутри что-то мягко проседает. Наначи чувствует, как напряжение на секунду отпускает — и тут же возвращается, удвоенное. — Убейте меня… — она утыкается лбом в подушку. Мысль о дозе становится навязчивой. Не как план — как образ. Как дверь, которая всё время маячит в поле зрения. Она знает, что нельзя. Знает, чем это заканчивается. Знает, сколько сил стоил этот год. Но тело помнит другое. «Я хочу, чтобы это прекратилось», — пишет она, не уточняя что именно. Пауза. «Хочешь уснуть?» — приходит ответ. Вопрос простой. Почти заботливый. От этого становится опасно. Наначи медленно ложится на бок, подтягивает колени к груди. Комната кажется слишком большой, слишком пустой. Она обнимает подушку, как якорь. «Да. Может быть.», — отвечает она. Экран телефона гаснет. В этот раз — без нового сообщения. Она лежит в темноте, слушает, как ломка медленно отступает, не исчезая до конца. Желание всё ещё рядом — тёплое, терпеливое. Но поверх него накрывает усталость. Тяжёлая. Настоящая. Пустышка закрывает глаза. Мысли путаются, растворяются. Последнее, что она успевает почувствовать перед сном, — это странное, тревожное облегчение от того, что кто-то видит, когда ей плохо. А где-то по ту сторону экрана кто-то ждёт, пока она уснёт.