Covid

***

      Белый кафель вокруг казался слишком ярким, почти режущим глаза, будто свет лампы нарочно обнажал каждую мелочь, раздражающую её этим утром. Воздух в ванной был плотным и тёплым, с запахом стирального порошка и чего-то медицинского, наверное, от формы Рыкова, лежащей в корзине для белья. Пальцы, сжимающие край раковины, побелели, ногти неприятно упирались в гладкую керамику, и от этого прикосновения по руке шла странная, неуместно острая ясность.       Из зеркала отражение Ольги смотрело в ответ слишком внимательно. Лицо будто не её, вытянутое, с заострившимися скулами, тенью под глазами и губами, утратившими привычный цвет. Сердце билось неровно, с паузами, в которых успевали вспыхнуть и погаснуть обрывки спутанных мыслей. Всё это наслаивалось друг на друга, не складываясь в целое, а лишь подпитывало внутренний шум.       Не сейчас.       На стиральной машине лежал тест на беременность, который она должна была сделать уже давно, но все откладывала. Потому что боялась. Боялась, что не вовремя. Боялась после прошлого раза. Боялась коронавируса, требующего её постоянного присутствия на подстанции. И, если говорить совсем честно, Ольга этого не хотела. И теперь, догадываясь, какой будет результат, Арефьева не могла заставить себя повернуться и просто посмотреть.       Ольга закрыла глаза, надеясь, что темнота хотя бы на мгновение приглушит нарастающее головокружение. Но вместо этого мир сузился до ощущения холодного бортика раковины под ладонью, влажной пряди волос, прилипшей к шее, и тяжести внизу живота. Тупой, тянущей, слишком знакомой, чтобы её можно было списать на усталость. Брюнетка выдохнула через сжатые губы, считая про себя. Не помогло.       Арефьева открыла глаза и медленно развернулась, будто делала это не по собственной воле, а подчиняясь какому-то внешнему импульсу. Тест лежал на краю, как предмет, который хотелось бы взять, но на это не было права. Ольга смотрела на него несколько секунд, не фокусируя взгляд, позволяя изображению расплываться. Рука дрогнула, когда она всё-таки протянула её вперёд. Пальцы сомкнулись вокруг пластикового корпуса, и он оказался неожиданно тяжелым. Брюнетка не стала смотреть сразу. Просто стояла, держа его в дрожащей ладони, ощущая, как в груди поднимается тяжёлая, вязкая волна — смесь страха, злости и глухого отчаяния. —Оля, —в коридоре хлопнула дверь, и по квартире пронесся басистый голос Рыкова. Вернулся с ночной, —я дома.       От его голоса, такого неожиданного и родного, Ольга вздрогнула и, не думая, опустила глаза на тест. Две чёткие, не оставляющие пространства для сомнений полоски проступили ясно, и в этот момент внутри у неё что-то оборвалось и тут же натянулось заново, но уже иначе, болезненно и туго.       Ольга, прерывисто вздохнув, медленно опустила руку. Тест стукнулся о корпус стиральной машины с глухим, слишком громким звуком. Колени внезапно ослабли, и брюнетке пришлось снова ухватиться за раковину, чтобы не сесть прямо на холодный кафель.

***

      Лифт шёл слишком медленно, как это всегда бывает, когда внутри у кого-то тревога, а у кого-то нет сил её больше сдерживать. Красные цифры этажей сменяли друг друга с равнодушной точностью, и Николай ловил себя на том, что отсчитывает их не как расстояние, а как время: сколько ещё можно не думать о том, что будет, если дверь сейчас откроется не так, как он себе надеется.       Витя стоял чуть сбоку, опираясь плечом о стену кабины, с тем самым выражением лица, которое у него появлялось в ситуациях, где он инстинктивно чувствовал напряжение, но ещё не понял, куда его деть. —А когда вы с Тамарой Васильевной последний раз виделись? —Витя задал вопрос почти машинально из привычки разряжать паузы словами, но тут же пожалел об этом, уловив, как у Николая дёрнулась скула. —На смене, после которой ей ковид поставили. —нервно ответил Николай и, предвидя следующий вопрос Ушакова, сказала, —Тома же меня из дома сразу выперла, чтобы не заразить. А с ней спорить, сам знаешь.       Фраза про Тамару, про то, что она «выперла» его из дома, прозвучала почти оправданием. Не для Вити с Костей. Для самого себя. Николай говорил это так, словно повторял уже не в первый раз, словно пытался убедить себя, что всё происходит правильно, по-медицински. Но в этой фразе было слишком много личного, чтобы она звучала спокойно.       Кулыгин всё это время молчал. Он стоял ближе к двери, руки были свободно опущены, корпус чуть подан вперёд в готовности. Его взгляд скользнул по Николаю быстро и точно, отмечая не слова, а состояние: сбивчивое дыхание, лишние движения, слишком резкие жесты. Костя не вмешивался сразу, ждал паузы, понимая, что любое слово, сказанное не вовремя, сейчас только усугубит.       Кивок Вите был коротким, почти незаметным, но для Ушакова этого хватило. Фельдшер тут же замолчал и отвернулся к стене, сделав вид, что его больше интересует табло с этажами.       Мысль о том, что Тамара — врач, пришла к Косте не как аргумент, а как попытка найти опору. Он знал это не хуже Николая. Знал и другое, что врачи чаще других тянут до последнего и реже просят помощи. Именно поэтому фраза, с которой Кулыгин всё-таки заговорил, звучала осторожно, почти неуверенно, как будто он сам не до конца верил. —Коль, Тома, если ты забыл, —врач. А ты панику наводишь. —Она трубки не берет.       Дверь лифта открылась с характерным щелчком. Николай шагнул первым, слишком быстро, словно боялся, что если замешкается ещё на секунду, то передумает выходить. Ключи в его руке звякнули, и сразу же исчезли в замке, когда он дернул ручку.       Витя вошёл первым, потому что оказался ближе. Движение было автоматическим: шаг вперёд, быстрый взгляд на водителя, и ещё один вглубь квартиры. Воздух внутри показался странно плотным, как бывает в помещениях, где давно не открывали окна. —Тамара Васильевна? —негромко позвал старшую коллегу Ушаков, когда свернул в спальню.       Тамара лежала на диване естественно, как ложатся отдохнуть, и в первую секунду Витя подумал, что она просто спит. Но, когда еще один его вопрос остался без ответа, фельдшер опустился рядом на одно колено, коснулся шеи привычным, отработанным движением, которое обычно не требует осознания.       Секунда. Вторая. И Витя убрал руку слишком быстро, как будто обжёгся. —Костя, у неё пульса нет!