Covid

***

      Арефьева, сильнее запахнув белый халат, будто это могло изменить ситуацию, оперлась на дверной косяк аптечки и, встретившись с недовольным взглядом Рыкова, вздрогнула.       В помещении было тесно и пахло сразу всем: спиртом, резиной, свежераспакованной синтетикой защитных костюмов. Два врача из тех, кто не мог ей отказать — муж и извечный альтруист Кулыгин, — ворчали вполголоса, перебрасывались короткими фразами, но всё равно продолжали разбираться с новыми условиями работы. Особенно по ней ударяли фразы мужа. Недовольство Павла было привычным, почти ритуальным, и потому особенно горьким: каждый понимал, что спорить тут не с кем и не о чем.       Ольге это тоже не нравилось. Разница была лишь в том, что она, как заведующая, сидела в кабинете в своей привычной рабочей форме, с уложенными волосами, за столом, заваленным бумагами и приказами, а врачи выходили на передовую, привыкая к новой, громоздкой спецовке. Мысль эта царапала изнутри. —Садисты. —буркнул Рыков, с усилием натягивая поверх обычной голубой формы что-то очень неудобное и странное, —Вечно: министерство прикажет, а мы отдуваемся. —его голос приглушался стенами и собственным раздражением. Он дернул рукав и поморщился, словно костюм уже начал мстить за каждое резкое движение.       Две фигуры в белых костюмах, кое-как натянутых на грузные тела, стояли в центре аптечки, пока Сан Саныч поочередно застегивал им клепки. Их лица скрыты масками и прозрачными щитками, прячущими глаза за стеклом, отделяющем от вируса. Ткань защитных комбинезонов собиралась складками, и синие перчатки, единственный привычный цвет на руках, напоминали о том, что они всего лишь врачи. —Я в детстве космонавтом хотел стать. —усмехнулся Рыков, поймав своё отражение в узком зеркале на стене. —Тогда поздравляю, Пал Дмитрич, —в ответ коллеге сказал Щербин и поставил какую-то отметку в учетном журнале, —у Вас получилось. —В каком смысле? —непонимающе нахмурился Павел, и складка между бровями прорезалась даже сквозь маску. —В том, что теперь, как у настоящего космонавта, у тебя есть скафандр. — Кулыгин похлопал друга по плечу, жест вышел неуклюжим из-за плотной ткани, и Костя остановился рядом, тоже повернувшись к зеркалу.       Рыков хмыкнул, но в этом звуке было больше усталости, чем иронии. Он повел плечами, проверяя, не тянет ли где-нибудь, и комбинезон ответил сухим шуршанием, будто напоминая, что теперь каждое движение будет даваться с усилием.       В зеркале на стене отражались двое: одинаково белые, обезличенные очками и масками. Только глаза выдавали, кто есть кто. У Рыкова — прищуренные, колючие, упрямые. У Кулыгина — спокойные, внимательные, будто он действительно всю жизнь готовился к сменой в красной зоне.       Арефьева, с тревогой и каким-то болезненным вниманием рассматривая их, продолжала стоять в дверях. Брюнетка знала: если сейчас оттолкнётся от косяка и войдёт внутрь, если скажет хоть что-то, станет окончательно ясно, что назад дороги нет. Белый халат, такой родной и привычный, вдруг показался ей нелепым, почти домашним, как пижама на фоне их тяжёлых костюмов.       И Рыков, будто физически поймав на себя голубые глаза Ольги(а их он всегда безошибочно находил даже в толпе), бросил взгляд на жену. И сквозь прозрачный пластик этот вроде бы будничный взгляд вышел каким-то особенно прямым и неожиданно тёплым. —Оль, сделай, пожалуйста, лицо попроще. —сказал Павел, подойдя к жене, —А то стоишь, как на похоронах у нас Костяном. —Не говори так! —резко ответила Арефьева, словно ее обожгли, но тут же смягчилась, —Пообещайте мне, что не будете лезть на рожон.       Рыков остановился прямо перед ней. Теперь между ними не было ни метра привычного воздуха, только плотный пластик, резина, запах дезсредств и ощущение какой-то неправильной дистанции. Павел смотрел сверху вниз, чуть склонив голову, и от этого жеста в Ольге болезненно сжалось что-то старое, домашнее: так он всегда делал, когда хотел пошутить, но понимал, что момент не для смеха. —Всё будет хорошо. —сказал врач после короткой паузы, уже без шутливых ноток, —Насколько это вообще возможно в нашей профессии.       Кулыгин, стоявший чуть поодаль, согласно кивнул. Его кивок был медленным, почти торжественным. Так кивают, когда понимают вес слов и всё равно принимают условия.       От этих слов стало почему-то не легче, а даже наоборот. Арефьева сжала пальцы, ощущая, как ткань халата собирается складками в кулаке. Хотелось сказать сразу многое: про инструкции, про ответственность за своих врачей, про то, что она не может позволить себе паниковать, потому что на неё смотрят остальные. Но все эти слова застряли где-то внутри, уступив место простому, почти беспомощному страху за самого дорого человека. За мужа. За этого невыносимого Рыкова. —Паш, пообещай мне, что ты не заразишься. —Ольга сказала это тихо, почти неслышно, словно боялась, что, произнеси громче, слова перестанут быть просьбой и станут приговором. —Оль, я…       Сан Саныч кашлянул, напоминая о своём присутствии, но тут же почувствовал, как Кулыгин, такой неповоротливый в этом белом костюме, толкает его на выход. —…я постараюсь. —договорил Павел после короткой паузы, когда дверь за коллегами закралась, —Только ты тоже не геройствуй, а то я тебя знаю: всем поможешь, о себе не вспомнишь.       Рыков ещё секунду стоял напротив жены. Вблизи было видно, как маска слегка запотевает от дыхания, как под плотной тканью комбинезона поднимаются и опускаются плечи. Ольга машинально отметила: ремешок щитка сидит ровно, манжеты заправлены правильно, перчатки без складок. Профессиональная привычка цеплялась за детали, спасая от лишних мыслей.       Павел протянул руку медленно, словно опасаясь напугать. Синие перчатки выглядели чужеродно, почти комично, но Ольга всё равно вложила в них свои пальцы. Прикосновение было странным: не кожа к коже, а ткань к ткани, холодная резина вместо привычного тепла. И всё же это было их прикосновение. —Я тебя очень люблю. И очень боюсь потерять. —Я тоже.