Кто-то приходит

Да что ж это за мальчик такой непробиваемый, расстроился Виктор Петрович. Потопал нервно (снег пошел гуще, уверенней), походил туда-сюда по полянке. Чудеса природы мальчика не удивляют, даже тяжелая артиллерия – настоящее северное сияние – не пробивает! В летнем своем облачении Виктор Петрович, не смущаясь, пошел бы в гости, поговорил по-простому. А вот в нынешнем… В нынешнем со взрослыми тяжело было работать: те сначала сомневались в Викторе Петровиче, а потом в собственной вменяемости. Но с другой стороны, если мальчика совсем ничего не удивляет, то пусть и Деда Мороза принимает по-свойски! Попросив из вежливости у гаичек проследить, когда хозяин будет дома, Виктор Петрович материализовался прямо на пороге. Но постучать не успел. Щелкнуло что-то под подошвой, зазвенело хитроумное приспособление из нитки, ложки и алюминиевой кружки (почти машина Руба Голдберга!). И прежде, чем звон прекратился, Виктор Петрович оказался в неглубоком сугробе. *** - Здравствуй, мальчик! – неожиданно звонким, хорошо поставленным голосом воскликнул бородатый старик, которого Баки скрутил. Баки дернул головой, ища взглядом сообщников, оружие, хоть что-то. Ничего не заметил и откатился в сторону. Старик не сопротивлялся. И он был… ну, старик. Морщины в углах глаз, длинный нос, седина. Металлические пальцы клацнули, непроизвольно сжимаясь и разжимаясь. Живые просто ткнулись ногтями в ладонь. Мало он в этой жизни нападал на стариков? Больше всего дергало почему-то от «мальчика». - Ты кто такой? Русские слова во рту были кособокими, каменно-твердыми. Он плохо говорил, он знал. Понимал намного лучше. Недоставало практики, говорить от него редко требовалось. - А разве ты меня не узнаешь? – неуместно радостно переспросил старик, приподнимаясь на локте. Чудное алое пальто на нем переливалось золотой вышивкой, съехавшая набок шапка расшита была прозрачными бусинами. - Нет, - Баки протянул ему руку. - Ну как же, - старик крепко схватился за нее, неожиданно легко поднялся на ноги. – Я волшебник, который дарит детям подарки. Дедушкой Морозом меня зовут! - Рождество уже закончилось. - Так не Сантой же Клаусом! – хлопнул варежками старик. Посыпались белые искры. Очень долго горящие искры в форме снежинок. Старик тяжко вздохнул, махнул рукой в сторону ближайшего сугроба. Сугроб взметнулся вихрем, отправив Баки в низкую боевую стойку, но тут же опал обратно, спрессовался в белую фигуру лебедя. Лебедь величаво взмахнул крыльями, изогнул длинную шею, а потом снова стал кучей снега. А Баки так надеялся, что дело обойдется обычными преступниками. На худой конец, обычными сумасшедшими нацистами, террористами-фанатиками, потерявшими разум агентами корпораций… Впервые позавидовал Стиву. Хотелось обратно в сороковые. В сороковых вот такого безобразия на каждом углу не встречалось. - Знаешь ты меня, - настаивал Дед Мороз. - Знаю, - пришлось признать Баки. – Я видел открытки. И в фильме. - О, открытки! Открытки я люблю! – встрепенулся Дед Мороз. – У меня даже с собой любимые из коллекции есть в альбомчике. Он полез было в глубокий карман пальто, остановился, резко посерьезнев. - И теперь не удивился, будь ты неладен. Ладно, давай начистоту. Подсоби ты мне, мальчик. Сани у меня сломались наготово, а подарки робятам уже через два дня везти. Отчетливый звенящий голос сменился негромким и искренним, усталым. Баки резко хуже стал понимать слова. Не все знал, вдобавок произносил их Дед Мороз начал как-то странно… но вообще-то знакомо. Баки встречал человека, который… Нет, прямо сейчас нет времени вспоминать. Он мысленно с трудом, но запер дверь в семьдесят какой-то год и посторонился, пропуская Деда Мороза в дверь обычную, из рассохшегося дерева. *** Мальчик подкинул дров, проследил, чтобы не погасло пламя. Видно было, что печь он топит далеко не впервые. Историю про злополучных снеговиков-посланников как будто пропустил мимо ушей, разве что нахмурился слегка. - Дак вот, сани у меня заглохли, - вернулся к своим сетованиям Виктор Петрович, осторожно опускаясь на косонькую табуретку – не развалилась бы. - А ты разве не на оленях? – усомнился мальчик. - «А олени лучше», - нараспев протянул Виктор Петрович. Сунул в карман варежки, расчесал пятерней длинную (должность обязывала) бороду. – Говорю же тебе, я не Санта Клаус. Всяко перебывало, конечно. Одно время приходилось и на оленях перебираться. Но на Ямале, например, такие просторы, олени разбредутся - пока их снова найдешь… Бывал когда-нибудь на Ямале? Мальчик неопределенно повел плечом. - ...Да у двигателя-то на ядерном ходу скорость и грузоподъемность лучше. Мальчик, и так оставшийся подпирать стену вместо того, чтобы сесть, совсем заледенел и подобрался. - РЦ-179? - Он! Много, вишь, уже набегал, ломается. - Ты летаешь на военном двигателе? – мальчик подозрительно сощурил синие глаза, ни дать ни взять разведчик киношный. – Давно? - С восемьдесят четвертого! – Виктор Петрович даже более точную дату помнил. – И вовсе он не военный, а мой. Я сказочный волшебник, я идеологически против любой войны. Мальчик смотрел на него, не моргая, секунд десять. - Ты украл двигатель у военных. - Без обвинений, пожалуйста, - погрозил пальцем Виктор Петрович, для убедительности налегая на зычный артистический тон. – Не украл, а спас. Они б его списали и забыли. «Бураны» вот не вышло спасти. Эх… Виктор Петрович мог много чего рассказать про «Бураны». В том числе, почему на самом деле они так назывались. Но от воспоминаний о погибшем проекте стало грустно, а грустить сейчас было никак нельзя. - Сто семьдесят девятый – силища! Если б ты б летал на таком хоть разок… - А я летал. Как раз разок, - мальчик отвел взгляд. Не врет, понял Виктор Петрович. И почувствовал еще, что мальчику летать понравилось. И потрясающая, на грани человеческой технологии скорость, и плавность движения… Только вспоминал этот восторг мальчик почему-то чуть ли не со стыдом. - Прекрасней всего – в первые десять секунд после отрыва, - вздохнул Виктор Петрович. - Нет, потом, когда полную скорость наберет. - Да, тоже хорошо. Прокатил бы я тебя, только не на чем теперь. - Мне не починить, не умею, - мальчик слегка расслабился, подтащил к служащему столом широкому подоконнику разом всю койку, словно легкий стул за спинку волок. - Да уметь-то я сам умею, а запчастей нужных не огоревать… во всем этом полушарии, - махнул рукой Виктор Петрович. – А мне на работу выходить скоро. Подарки робята ждут. Новый год – он же раз в год, ничем не заменишь. - Помочь добраться до города? – предложил, садясь на край койки, мальчик. - Дойдем еще до этого. Давай лучше чаю попьем, а то устал я совсем. Как оно говорится… Чай не пьешь – какая сила? Виктор Петрович вытащил из рукава фарфоровый чайник, на боку которого нарисован был несущийся по волнам кораблик. Следом извлек пару неодинаковых кружек – одна с яблоком, вторая с цветочком, эмалированная. Потом добавил хрустальную вазу с конфетами. Покопавшись, вытащил еще создеванные на веревочку сушки. Мальчик смотрел на все это, нахмурив брови. Но как-то скорее с усталостью, чем с удивлением. Порылся в собственном рюкзаке, выставил на стол немудреные припасы. Хлебцы какие-то пересушенные, орехи в кулечке, консервы. За гостеприимство Виктор Петрович мысленно погладил его по голове. Не мысленно не стал: чувствовал направленное к себе опасение, не развеявшуюся до конца настороженность. - Вот скажи мне, мальчик, - торжественно начал Виктор Петрович, разливая чай по кружкам. - Почему «мальчик»? – вяло возмутился мальчик. - А что, не угадал? Прости старика, стараюсь, а не успеваю за прогрессом. Девочка? Это… Как вежливо обращаться, если ты они? - Слишком много лет для «мальчика». - Пфф! Для меня все дети. А кто не дети, тот печальное зрелище. Человек, он должен в себе ребенка беречь. Мальчик покачал головой, но на этот раз смолчал. - Так вот… Чего ты, мальчик, хочешь на Новый год? – Виктор Петрович вспомнил, что работает со сложным, тяжелым, запущенным случаем, так что надо уточнить. – В подарок? - Ничего, - мальчик протянул руку за конфетой. Аккуратно развернул фантик. Ну хоть конфеты правильно ест! Картинку рассмотрел, название прочитал, золотинку разгладил (у Виктора Петровича все конфеты были с золотинками). Все-таки не совсем безнадежен! - Как это ничего? Не расстраивай дедушку, срочно начинай чего-нибудь хотеть! Это полезно! - Да у меня… - мальчик запнулся, в мыслях мелькнуло что-то похожее на изумление. - …Все есть. Совсем не думал про Новый год, заметил Виктор Петрович, щурясь на его мысли. И в воспоминаниях не за что зацепиться. Маячит разве что картинка - украшенный огнями дом, желание, чтобы никто не пришел. Кто-то всегда приходит. Должен, по крайней мере, приходить. Вот Виктор Петрович застрял в глухой Канаде, а к нему пришел мальчик. Еще и по-русски разговаривает. Чем не чудо? Остального надо уж своим трудом добиться. - Я хотел отыскать РЦ-179. Думал, он… в плохих руках. Но теперь… - Мальчик поморщился: извини, мол. Оказье. Если копнуть поглубже, Новый год он все же помнил. Московская улица, за окном сыро, ветер. Человек, которого мальчик очень старательно, от всей души защищал, ушел куда-то на весь день. Страшно торопился, даже телевизор не выключил. И мальчик выключать не стал. Много часов смотрел. Прислушивался к каждому звуку в квартире, но все равно смотрел. И про приключения Маши и Вити, и про творчество народов мира, и про женщин, которые при социализме летают в космос и работают на стройке. Особенно на песни обратил внимания: каждая заседала в голове, звенела и повторялась. Странный был день, но хороший. А вот и совсем старое воспоминание, все в тумане. Мальчик вбегает в комнату с громким возгласом, и взрослая тетенька строго хмурит на него брови. Но другой мальчик, светловолосый, исчезающе маленький и тощий, улыбается широко-прешироко. Он опять проболел все Рождество, дышит до сих пор хрипло. А Виктора Петровича мальчик этому и значения не придает, садится на край постели, выкладывает перед собой затрепанную, без обложки книжку с картинками, улыбается в ответ, машет руками. Улыбка у него искренняя, но только не для себя она, для других. Вот, друг обожает картинки, и не подбодрить его сейчас нельзя… Что же все-таки мальчику подарить? Снег снаружи валил уже стеной. Над кружками поднимался пар. Дрова в печке горели вовсю, но теплей не становилась. Виктора Петровича вина. С ним рядом все начинали мерзнуть, он все-таки был Мороз. - Ты не сказал, какой помощи от меня хочешь, – напомнил мальчик. Да сказал уж, только мальчик не понял. Но ведь нельзя человека просто попросить радоваться, не обрадуется он по заказу, не бывает так. -Моральной, - вздохнул Виктор Петрович. - Прости, я не понимаю. - Как-то ты без огонька праздник встречаешь, - в шутку пожурил Виктор Петрович, пытаясь зайти с другой стороны. – Ни елочки нарядной, ни хлопушек. А часы где большие, чтобы знать, когда новый год настанет? - У меня… - возле сердца у мальчика зажужжало. Он прервался, вытащил из внутреннего кармана на груди телефон. Нахмурился в экран. Что-то сдвинулось. Покачнулась волна внутри. Неотвеченный вопрос, неуверенность. Одиночество. А убеждал, что ничего не хочет. Виктор Петрович довольно захрустел сушкой. Говорят еще, чудес не бывает. Случилось чудо, причем в самый подходящий момент. Мальчик тем временем потряс телефон, поднял повыше. Погрустнел, положил на столешницу. - Связи два дня не было, пришли обрывки сообщений и опять все пропало, - признался в ответ на поднятые брови Виктора Петровича. - Да чтоб его! – подскочил Виктор Петрович, уронив недогрызенную сушку. – Это ж сани мои закоротило! Там радиоподавление встроенное, если оно сбоит… Я ж все схемы, все схемы, сгоревшие отключил, а без них напряжение пойдет, только если… Он замер с поднятыми руками. Вдохнул глубоко. - Ну, раз хотел помочь –помогай! Собирайся скорее, побежим отключать питание, пока не рвануло. На снеговиков моих надежды нет, руки-веточки хрупкие, сами тают от теплоотдачи, – какие они механики?