Новый метод

      31 октября, 10.44       Тёмный переулок       — Мне позвонил дежурный, — тихо, обращаясь больше к Стеклову, чем к Меглину, произнесла девушка. — Сказал, срочно выезжать.       — Правильно сделали, — кивнул Стеклов.        — Тут работы… — он махнул рукой в сторону тела, и его слова замерли на полпути, когда он заметил, как Меглин, не говоря ни слова, развернулся и отошёл к дальнему концу переулка, демонстративно отвернувшись к стене, будто изучая граффити.       Неловкое молчание повисло между Вероникой и Стекловым.       — Ладно, — Стеклов скомкал паузу. — Иди, знакомься с обстановкой. Только… — он понизил голос, кивнув в сторону ушедшего Меглина, с ним полегче. Видимо, не в духе. С утра какой-то букой ходит.       Вероника кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она сделала шаг к месту преступления, чувствуя, какое её тело деревенело. Должна была смотреть на расчленённое тело, но единственное, что она видела перед собой было лицо Меглина на том видео. А он стоял в двадцати метрах от девушки, его напряжённая спина была красноречивее любых слов.       — Что видишь? — его голос прозвучал неожиданно, стоило девушке перейти за ленту. Строгий, ровный, без единой нотки личного.       Вероника заставила себя смотреть на труп, а не на следователя.       — Признаки удушения на шее. Разрез сделали после смерти… — её голос казался чужим, взгляд продолжал изучать место преступления. — Органы… Все извлечены… Расположены над телом… Как крылья?       — Вижу. Дальше что? — сухо протянул Родион, казалось, они никогда и не были вместе, мужчина был отстранен, будто испытывал девушку, ожидая первого выпада от неё.       Но Вероника держалась, включаясь в работу. Пыталась забыть об убийце, но он нарочно маячил перед ней.       — Демонстрация. Убийца хочет, чтобы это увидели все. Даже с верхних этажей виднелись «крылья»…       — Все они хотят, чтобы их увидели, — сказал Меглин, и на мгновение ей показалось, что он говорит не о преступнике. Его глаза снова встретились с её через окровавленную симметрию трупа. — Вопрос в том, готов ли ты смотреть.       Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе.       — Осмотри карманы жертвы. Иди до конца. Иногда ответ лежит на поверхности.       Меглин кивком указал на разодранную куртку убитого. Это был приказ.       Мужчина смотрел, сможет ли Стычкина работать, не отводя глаз. Сможет ли она прикоснуться к смерти, зная, что стоит рядом с убийцей. Вероника, побледнев ещё больше, кивнула и, преодолевая отвращение, надела перчатки. Её тошнило и от запаха, и от его близости.       Стараясь дышать ртом, девушка рылась в карманах потрепанной куртки трупа, в левом кармане было пусто, в правом она нащупала маленькую книгу. Стычкина молча протянула её Родиону, глядя куда-то в пространство за его спиной.       — Ну? — перелистывая страницы, которые оказались пусты, протянула следователь, — Твои выводы, стажёрка? Или мысли ещё не здесь? Соберись.       Веронику будто ошпарили, она вновь заставила себя посмотреть на тело, в поисках хоть каких-то зацепок. Взгляд упал на кисти, на правой руке на тыльной стороне, между большим и указательным пальцем, виднелся какой-то символ: два полумесяца, соединенные вертикальной полосой.       — Тут знак… — выдохнула Вероника       Меглин медленно поднял на неё глаза.       — Поздравляю с открытием. Дальше что? Будешь водить по нему пальцем и гадать, что это значит? Медлишь.       Его слова упали, как камни. Вероника сглотнула, чувствуя, как по щекам ползут предательские пятна краски.       — Это клеймо, — проговорила она, заставляя свой голос не дрожать. — Он их метит. Они его.       — Очевидно, — парировал Родион, не отводя взгляда. Его глаза сузились. — А почему именно они? Что у них общего, кроме этой метки? Худые? Одинокие? Или, может, у них у всех были враги…       Он встал, и его тень накрыла её. Меглин не повышал голос, но каждое слово был подобно удару.       — Перестань искать ритуалы в чужих фантазиях. Ищи злость. Ищи причину. Этот знак его почерк. Его подпись. А ты ищешь оправдания, чтобы не видеть самого главного. Ты пришла сюда работать или ставить сказочные догадки?       В этот момент к ним приблизился Стеклов. Он посмотрел на Меглина, потом на Веронику, сидящую на корточках с побелевшим лицом, и медленно провёл рукой по лицу.       — Родион, — его голос прозвучал устало. — Может, хватит её ломать? Видишь же состояние.       Меглин резко повернулся к нему, и в его глазах впервые за этот день вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость.       — Состояние? — возмутился следователь. — А у него какое состояние? — он резко ткнул пальцем в сторону трупа. — Ей работать, Андрей. Или играться. Третьего не дано. Если не может, пусть уходит. Мне не нужны те, кто не думает и видит всякие несуразные вещи.       Он бросил последний взгляд на Веронику взгляд, полный презрения и чего-то ещё, что было похоже на разочарование. Затем он развернулся и отошёл к дальнему концу переулка, оставив её сидеть на холодном асфальте под тяжёлым взглядом Стеклова.       Стеклов покачал головой, что-то пробормотал себе под нос и, кивнув Веронике, пошёл за Меглиным. Она осталась одна. Её пальцы в перчатках сжались, и она снова посмотрела на татуировку. И поняла самую страшную вещь: даже сейчас, раздавленная его ненавистью, она искала в его словах правду. Потому что его правда, даже самая жестокая, была единственным компасом в этом аду.       31 октября, 11:02       Тёмный переулок       Меглин шёл к своей машине, но походка была неровной, будто он шёл по палубе во время качки. Рука полезла под плащ, вынимая флягу, он успел сделать глоток. Затем ещё несколько шагов и он резко остановился, схватившись за голову.       Глухой стон сорвался с его губ. Он попытался опереться о стену, но его тело начало оседать, мышцы сводила судорога.       Вероника, увидев это, бросилась к нему раньше, чем среагировал Стеклов. Она знала эти приступы. Видела их последствие в те дни у подъезда, около леса.       — Родион! — крикнула Вероника. Она попыталась поддержать его, но Меглин был тяжелым и неподатливым. — Где твои таблетки?       Он не отвечал, его сознание было где-то далеко. Стеклов, подбежав, помог удержать его.       — В кармане! — скомандовала Вероника, пока Стеклов пытался усадить Меглина на бордюр. Она сама запустила руку в карман его плаща. Ничего. В карманах джинсов только смятая пачка сигарет и зажигалка.       — Пусто, — отчётливо сказала она, поднимая на Стеклова взгляд. — Их нет.       Стеклов выругался сквозь зубы.       — Значит, к Бергичу. Только он с ним справляется. — Он посмотрел на Веронику. — Отвезёшь его. Быстро.       На этот раз у неё не было ни паники, ни возражений. Была лишь холодная, ясная необходимость. Она кивнула, её лицо стало сосредоточенным и бледным. Вместе со Стекловым они подняли Меглина, который почти не контролировал своё тело, и довели до её машины, усадив на пассажирское сиденье. Он бился в мелкой дрожи, его дыхание было хриплым и прерывистым.       — Психиатрическая больница. Спросишь профессора Бергича. Скажешь — от меня, — бросил Стеклов, захлопывая дверь.       Вероника резко тронулась с места. Она смотрела на дорогу, но боковым зрением видела его. Его сведённое судорогой лицо, беспомощно повёрнутую голову, пальцы, судорожно сжимающие и разжимающие складки плаща. Внутри неё бушевала буря. Ненависть и жалость, отвращение и желание помочь сплелись в тугой, болезненный узел. Этот человек, её мучитель и загадка, был сейчас абсолютно беззащитен. И она везла его по тому же городу, где несколько часов назад он с холодным презрением ломал её. Теперь их роли поменялись, но это не приносило облегчения. Лишь горькое, невыносимое понимание, что всё между ними боль, гнев, невысказанное было гораздо сложнее, чем просто «жертва» и «убийца».       31 октября, 11.21       Машина Меглина       Машина мчалась по мокрому асфальту. В салоне слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание Меглина. Вероника сжимала руль, пытаясь не смотреть на него, но её взгляд раз за разом возвращался к его бледному, искажённому гримасой лицу.       Внезапно в автомобиле зазвонил телефон. Сердце Вероники упало. Она с силой нажала на кнопку принятия вызова.       — Что? — её голос прозвучал резко, почти грубо.       — Вероника? — голос «друга» был спокоен, но он говорил быстро. — Слушай меня внимательно. Не вези его в больницу. Это твой шанс. Брось его.       Она ощутила ледяную волну, пробежавшую по спине.       — Что ты говоришь?       — Он беспомощен. Сейчас. Ты можешь закончить это. Отомсти за отца. Сверни в любой переулок и сделай то, что должна была сделать. Просто оставь его там. Природа и его собственное тело сделают остальное.       Вероника смотрела на дорогу, но слова звучали в её ушах, ядовитые и настойчивые. Раньше они бы запали в душу, нашли отклик. Но сейчас… Сейчас она смотрела на этого «друга» другими глазами.       — Почему? — тихо спросила она. — Почему ты так хочешь его смерти? Кто ты такой? — этот вопрос нужно было задать когда только всё начиналось, но девушка была настолько ослеплена местью…       В голосе на том конце провода впервые прозвучало лёгкое раздражение.       — Я тот, кто хочет справедливости для твоего отца. Тот, кто открыл тебе глаза. А ты теперь колеблешься? Из-за чего? Из-за пары приступов жалости?       — Ты следишь за мной, — осенило Веронику. — Ты знаешь, где я, что я делаю. Почему? Что тебе от меня нужно на самом деле?       Пауза затянулась.       — Решай, Вероника. Судьба даёт тебе второй шанс. Не упусти его.       Он положил трубку.       Стычкина ехала дальше, но его слова висели в воздухе. «Почему? Что тебе нужно?» …этот вопрос теперь звучал в ней громче, чем призыв к мести.       31 октября       Психиатрическая больница       Дежурный врач, услышав фамилию «Меглин», сразу кивнул и куда-то позвонил. Через несколько минут в приёмное отделение быстрым шагом вошёл Бергич. Его взгляд скользнул по Меглину, которого Вероника с трудом удерживала на ногах, и затем перешёл на неё.       И тут в глазах врача что-то изменилось. Лёгкое недоумение сменилось не просто узнаванием, а шоком, смешанным с настороженностью.       — Вероника Стычкина? — произнёс он тихо, отчётливо выговаривая каждое слово. Доктор сделал шаг назад, его поза стала менее открытой. — Вы… здесь. Я не думал, что увижу вас снова. Особенно… В таком контексте.       Вероника почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки.       — Вы меня знаете?       — Знаю, — его голос стал твёрдым, безжалостно-профессиональным. — Вы были моей пациенткой. Год назад. Вас привезли после… Инцидента. Вы не помнили…что сделали…       Каждое слово било по ней, как молоток. Острое отделение. Диагноз. Опасное поведение.       — Что не помнила? — почти шепотом протянула девушка.       Бергич посмотрел на Меглина, который, теряя сознание, хрипел, опираясь на её плечо, потом снова на Веронику.       — Сначала поможем ему. Потом поговорим.       Он быстрыми, точными движениями сделал Меглину укол. Судороги стали ослабевать. Бергич и санитар помогли отвести его в соседний кабинет и уложить на кожаный диван.       Бергич закрыл дверь и повернулся к Веронике. Его лицо было серьёзным.       — Теперь о вас. Вы до сих пор не помните, что произошло с вашим отцом?       — Я… Я не знаю… — выпалила она, почти отчаянно, хотя была уверена, что отца убил Меглин.       Бергич медленно покачал головой, с жалостью взглянув на девушку.       — Ваш разум… Он сыграл с вами злую шутку. Диссоциативная амнезия. Защитный механизм. Мозг стирает непереносимые воспоминания, чтобы выжить. А на их место… могут прийти другие. Или вообще не прийти…       Он сделал паузу, давая ей понять.       — Инцидент, после которого вы попали ко мне это смерть вашего отца. Вы стали его непосредственной причиной. Это была ужасная трагедия, несчастный случай, но ваша психика не выдержала вины. Вы стали опасны для себя и для других, обвиняя в его смерти всех, кроме себя. Ваш отец, будучи в сознании, успел вызвать «скорую» и нас для вас.       Вероника отшатнулась, упёршись спиной в холодную стену. Мир поплыл. Не Меглин. Она. Это была она. Всё это время… Её ненависть, её месть, её боль всё было построено на лжи. Лжи, в которую её мозг заставил её поверить, чтобы не сойти с ума от правды.       И теперь она понимала, почему «друг» не хотел, чтобы она везла Меглина сюда. Он боялся, что Бергич раскроет правду. Он использовал её болезнь, её амнезию, чтобы манипулировать ею. Чтобы заставить её уничтожить Меглина человека, который, вероятно, расследовал смерть её отца и вышел на след самого «друга».       Она стояла, глядя в пустоту, а в соседней комнате был человек, которого она чуть не убила по наводке того, кто был настоящим монстром. Вероника стояла, прислонившись к холодной стене, и мир обрушился на неё не звуками, а образами.       Она вспомнила не сам инцидент. Слишком надёжный был бастион, возведённый её психикой. Но она вспомнила то, что было после.       Мать. Её глаза, некогда такие тёплые, ставшие пустыми и остекленевшими. Она не кричала, не плакала. Она просто смотрела на Веронику, а потом отворачивалась. Словно дочь стала призраком, на которого больно смотреть. Первую бутылку мать открыла через неделю после похорон. «Чтобы залить червяка», так говорила она, и Вероника, тогда ещё не понимавшая всей глубины трагедии, думала, что мать имеет в виду горе. Теперь она понимала тот червяк был знанием.       Её собственная ярость. Беспричинная, всепоглощающая. Она била кулаками в стены, кричала на врачей в клинике, обвиняла мать в равнодушии. Девушке ставили диагнозы, кололи успокоительное, но единственной мыслью, которая приносила странное успокоение, была мысль о мести. Мести человеку по имени Родион Меглин. Откуда пришло это имя? Она не помнила. Оно просто было там, как единственный якорь в море безумия.       Учёба в институте. Годы, вычеркнутые из жизни. Она не жила ими, она служила им. Каждая лекция по криминалистике, каждый зачёт по уголовному праву всё      это было кирпичиками в фундаменте её мести. Она была идеальной студенткой, потому что у неё была цель. Чтобы получить доступ к нему.       И вот теперь, спустя годы, стоя в кабинете психиатра, она наконец увидела истинную картину. Она не была жертвой, строящей правосудие. Она была орудием в чужих руках. Её боль, её потеря, её «правда» всё это было мастерски использовано, чтобы направить её, идеального, мотивированного убийцу, на человека, который, возможно, был единственным, кто знал правду и представлял угрозу для настоящего преступника.       Она медленно подняла глаза на Бергича.       — Сколько лет? — её голос был хриплым от ужаса. — Сколько лет прошло?       — С того дня? Семь, — тихо ответил профессор. — Вы провели в клинике полгода. Потом вас выписали под наблюдение. Вы... добились снятия с учёта, поступили в институт. Мы радовались вашей реабилитации. — Он горько усмехнулся. — И даже представить не могли, какую именно «реабилитацию» вы для себя избрали.       Семь лет. Семь лет её жизнь была ложью. Семь лет её мать пила, не в силах простить дочь и не в силах сказать ей правду. Семь лет она сама была марионеткой.       Она посмотрела в полуоткрытую дверь соседнего кабинета, где спал Меглин. Человек, которого она ненавидела всем сердцем. И единственный, кто, возможно, знал, кто стоит за этим. Кто этот «друг».       Теперь её миссия изменилась. Месть была бессмысленна. Но охота… Охота только начиналась. И её целью был уже не Меглин.       Она не стала будить Меглина. Не могла. Смотреть в его глаза, зная, что все эти годы была орудием в руках того, кто хотел его уничтожить, было невыносимо. Она тихо вышла из кабинета Бергича, оставив ему свой номер.       — Скажете ему… Что я всё поняла.       Больше ничего не нужно было говорить. Меглин, очнувшись и выслушав Бергича, сам сложил бы пазл. Он ведь всегда видел больше других.       31 октября, 23.46       Ангар Меглина       Вероника вошла, не постучав. Меглин стоял у своей доски, будто ждал. Он не обернулся, но его спина, обычно такая непробиваемая, выдавала напряжение.       — Ну что, Бергич выдал тебе твой настоящий диагноз?       Вероника замерла посреди ангара, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.       — Ты…знал?       Он медленно повернулся. Его лицо было бы маской, если бы не глаза. В них не было ни гнева, неприязни. Только понимание.       — Догадывался, — односложно бросил он.       Это простое признание обрушилось на неё с большей силой, чем любая ярость. Почему? Почему он молчал? Почему позволил ей ненавидеть себя?       — Почему? — выдохнула она, и голос сломался. — Почему ты ничего не сказал?! Догадки…мы ведь из озвучиваем…       Он отвернулся, делая вид, что изучает фотографии на доске.       — Сказать что? Что твой отец, погиб по твоей вине? Чтобы добить тебя окончательно? — он резко повернулся, и в его глазах впервые за всё время вспыхнуло что-то горячее, живое. — Ты была ребёнком. Травмированным, с раздавленной психикой. Твоя ненависть ко мне была... костылём. Тем, что не давало тебе сломаться полностью.       Он сделал шаг к ней, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло.       — А потом... потом ты выросла. Поступила в институт. Шла ко мне с холодными глазами и горящей жаждой мести. И я видел в тебе не вину твоего отца. Я видел... отражение. Себя молодого. Такого же одержимого. Такого же сломанного.       — Как же это…              — И да, — прошипел он. — Появились чувства. И теперь этот ублюдок решил на этом сыграть. Он не просто хочет меня уничтожить. Он хочет, чтобы ты помогла мне в гроб забраться, а потом легла рядом. Изящно.       Он снова посмотрел на неё, и его взгляд был тяжёлым и неотвратимым.       — Теперь у нас общая цель. Мы найдём этого мудака. — На его губах появилась та самая опасная, хищная улыбка. — И мы возьмём его за яйца.       В ангаре повисла тишина, густая и звенящая, после его слов о «взятии за яиц». Слова были грубыми, но в них прозвучала странная клятва. Признания в своей, меглинской, манере.       Вероника не находила слов. Она стояла, сжимая ладони, чувствуя, как стены её ненависти, возведённые за годы, дают трещину и рушатся, обнажая оголённые нервы: боль, вину, растерянность. И что-то ещё, чему она боялась дать имя.       Меглин наблюдал за ней. Он видел, как дрожит её подбородок, как слёзы, наконец, прорываются и молча текут по её лицу, оставляя блестящие дорожки на грязных щеках. Он не сдвинулся с места, не сделал ни одного жеста утешения.       Но когда Вероника, не в силах сдержать рыдание, прикрыла лицо руками, её плечи затряслись от беззвучных спазмов, он медленно, почти нерешительно, переступил разделявшее их расстояние.       Он не обнял её. Меглин просто подошёл вплотную, словно укрывая от всего мира. Мужчина стоял, молчаливый и недвижимый, пока она плакала, уткнувшись лбом в его грудь. Он не касался её.       Прошли минуты. Её рыдания стихли, сменились прерывистыми вздохами. Стычкина почувствовала тепло тела, запах табака, алкоголя и какого-то одеколона. Это не было утешением. Скорее разделение той чудовищной тяжести, что давила на них обоих. И тогда его рука, наконец, поднялась.       Медленно, будто против своей воли. Родион не стал гладить её по голове. Он просто положил свою тёплую ладонь ей на затылок, прижимая её лоб к своей груди чуть сильнее. Жест был одновременно и властным, и бесконечно бережным. В нём было не «я тебя прощаю», а «я здесь». Молчаливое принятие. Её. Её боли. Её вины. Всего.       Вероника замерла, перестала дышать. Этот жест значил для неё больше, чем тысячи слов. Это было признание. Со стороны человека, который не признавал никого и ничего.       Мужчина стоял так ещё мгновение, затем его рука упала. Меглин отступил на шаг, и его лицо снова стало привычной каменной маской.       — Всё. Хватит. Слезами делу не поможешь.       Это же время. Заброшенный цех на окраине города       Пыльный луч фонаря выхватывал из тьмы босые ноги, скользившие по бетону, покрытому окаменевшей грязью. Он бежал. Дыхание вылетало клубами пара в ледяном воздухе. Рёбра выпирали из-под серой кожи, словно каркас разбитой лодки. Он не помнил, сколько дней не ел. Последнее, что он проглотил был кусок чёрного хлеба и стакан мутной воды — «очищающая диета», как называл это Старейшина.       Он споткнулся о ржавую арматуру и грохнулся на колени. Боль пронзила истощённое тело. Из темноты за его спиной донёсся ровный, неспешный скрежет шагов. Не один. Несколько.       — Беги, чадо заблудшее, — пропел низкий, нараспев голос. — Очисти плоть бегом. Освободи дух от страха.       Парень поднялся и снова бросился вперёд, к едва виднеющемуся выходу, заваленному досками. Он уже почти добрался до него, когда из тени слева возникла высокая фигура в тёмном балахоне. В руке у неё блеснул длинный, тонкий нож.       — Нет! — закричал он, отступая. — Отстаньте от меня!       — Мы направляем. Мы помогаем тебе свершить Восхождение.       Они окружили его. Три фигуры в балахонах. Их лица скрывали капюшоны, но парень чувствовал на себе их взгляды пустые, лишённые всякой человечности. Это были не фанатики. Они были… Техниками. Исполнителями священного ритуала.       Первый, тот, что с ножом, медленно приблизился.       — Плоть прах, — заговорил он нараспев, и его слова эхом отозвались под сводами цеха. — Дух томим в темнице её. Мы разорвём оковы.       Артём попытался оттолкнуть его, но его силы иссякли. Руки другого сектанта схватили его сзади, обездвижив. Он брыкался, кричал, но его крики тонули в гулком пространстве.       — Сила твоя уйдёт с кровью, — монотонно продолжал тот, с ножом. — Страх уйдёт с последним вздохом. Останется лишь чистое сияние.       Лезвие вошло в живот с ужасающей, хирургической точностью. Парень не крикнул, выдохнул весь воздух разом. Его тело обмякло. Его уложили на пол. Балахоны склонились над ним. Нож работал быстро, методично. Они не испытывали ни гнева, ни удовольствия. Они совершали обряд. Когда грудина была вскрыта, и внутренности извлечены, один из них достал из складок одежды потрёпанный свиток.       — …и дух его, отягощённый пищей мира сего, томим жаждой освобождения, — начал он читать нараспев, пока другие аккуратно раскладывали органы по обе стороны от тела, формируя кровавые крылья. — Мы отпускаем его в последний путь, дабы голод очистил плоть, а погоня пробудил дух. Да свершится Восхождение через Последнее Испытание…       Они закончили читать молитву и так же бесшумно, как и появились, растворились во тьме, оставив за собой ещё один «освобождённый» дух.