Новый метод

      26 октября, 09.14       Москва. Больница. Палата Вероники.       Сквозь сон Вероника чувствовала запах больничного белья и антисептика. За веками стоял яркий белый свет, а в ушах навязчивый, ровный гул. Она заставила себя открыть глаза.       Комната была пуста. Узкая кровать, тумбочка, на ней её личные вещи в прозрачном пакете. Сумки не было. Пальцы инстинктивно потянулись к горлу, где всё ещё виднелись синеватые следы грубых пальцев. Прикосновение вызвало спазм, и она закашлялась, чувствуя, как ноет каждое ребро.       Дверь приоткрылась почти бесшумно. В проёме возникла фигура в бежевом плаще. Меглин. Он не сразу вошёл, его взгляд скользнул по ней, быстрый и оценивающий, задержавшись на синяках на её шее и закрытой бинтами ране на виске. В его глазах мелькнуло что-то тёмное и стремительное, и это не холод, а сжатая, как пружина, ярость. Но не к ней.       — Врачи говорят, сотрясение и гипотермия. Отпустят через пару дней, — его голос был ровным, без эмоций, привычный рабочий тон. Ни намёка на вчерашнее. Он сделал шаг вперед. — Твои вещи из гостиницы принесут позже.       Вероника молча кивнула. Слова застревали в горле. Она помнила всё. Лес. Холодную воду. Его лицо над собой. И то самое объятие… Его неподвижность, а затем едва заметное, почти нерешительное касание его рук спины, прежде чем он осторожно её отодвинул.       — Гоша? — сумела выдохнуть Стычкина.       — Сломался. Винил отца. Винил себя. Обычная история, — Родион отвернулся к окну, его спина была напряжённой, а пальцы сжались. Наступила пауза. — Ты… — начал мужчина и тут же замолк. Когда он снова заговорил, голос был жёстче, но в нём слышалась борьба. — В лес ходить одной было верхом идиотизма. Я говорил оставаться в номере…       — Я знаю, — прошептала она. — Я просто… не могла сидеть сложа руки.       Меглин резко обернулся, и его взгляд, полный мучительной ярости, снова пригвоздил её.       — Ты чуть не легла в могилу из-за твоего «не могла»! — он почти крикнул, сделав шаг к кровати, но тут же осекся, выдохнув. Сыщик провёл рукой по лицу. — Не делай так больше. Поняла?       В этом «Поняла?» было не приказ начальника, а что-то иное. Что-то, от чего по её спине пробежали мурашки.       — Родион… — она назвала его по имени, впервые не мысленно, а вслух. Меглин не обернулся, но его плечи чуть подались вперёд. — Спасибо.       Следователь замер, его лицо исказилось от внутренней борьбы. Он смотрел на Веронику, на её бледное лицо, на синяки, и что-то в нём дрогнуло.       — В следующий раз, когда тебе взбредёт в голову геройствовать, помни, что на поиски твоего трупа может уйти гораздо больше времени и не факт, что тебя успеют спасти… Мне нельзя было терять тебя…из виду, — последнее предложение он произнёс про себя. Это была странная, обронённая в сердцах правда. Родион резко развернулся и вышел, не оглядываясь, словно испугавшись собственных слов.       Вероника слышала, как его шаги затихли в коридоре. Она понимала. Мужчина бежал. Бежал от её благодарности, от её взгляда, от пробудившегося в нём чего-то человеческого, что он так старался похоронить.       Стычкина осталась одна, прижимая руки к груди. Его слова висели в воздухе жёсткие, колкие, но в них сквозила странная, ужасающая правда. Он не сказал «я волновался». Это было так похоже на него — спрятать за ширмой раздражения и цинизма то, что он никогда не произнесёт вслух. И это понимание обожгло Веронику сильнее, чем любое признание.       Она должна была ненавидеть этого человека. Тот самый «друг», открывший ей глаза, шептал правду: её отец не покончил с собой. Его убил Меглин. Она поклялась отомстить. А теперь… теперь она ловила каждое его слово, искала в его взгляде крупицы тепла.       Любила того, кто разрушил её жизнь. Это было безумие. Предательство самой себя и памяти отца.       Девушка вздрогнула и обернулась. Дверь снова открылась. В палату вошел Саша. Увидев его она не улыбнулась, взгляд стал отстранённым и далёким.       — Саша…ты здесь. — безразлично произнесла она.       — Я принес тебе цветы… Как ты? — парень протянул букет, но Вероника даже не взглянула на них.       — Всё хорошо. Спасибо, — ответ был автоматическим, вежливым и ледяным. Стычкина посмотрела туда, где только что исчез Меглин, а потом обратно на Сашу.       Мысли Вероники были ещё там, с тем человеком в бежевом плаще. С тем, кто не принёс цветов, но спас ей жизнь. С тем, чьё отдаленное признание значило для неё больше, чем все слова в мире.       — Он тут был? Я его в коридоре видел! — выпалил Саша, бросив букет на тумбочку. — Что он тебе на этот раз нашептал? Что ты его «великая надежда»? Что без него ты бы пропала?       — Саша, остановись, — слабо попыталась возразить шатенка.       — Ты знаешь, что о нём говорят? — Саша наклонился к ней, его глаза горели обидой и ревностью. — Он использует людей, как расходный материал! Он тебя в очередную свою опасную игру втянет. А ты смотришь на него, как… Я даже не знаю, как!       — Он спас мне жизнь! — вырвалось у Вероники, и она тут же укусила губу. Она защищала его. Защищала человека, которого должна была уничтожить.       — А кто подвёл тебя к тому, что тебя нужно было спасать? — язвительно бросил Саша. — Его методы! Его охота! Он создаёт опасность, а потом героически приходит на помощь! И ты ведёшься на это!       Его слова били по больному, но не могли достичь самой страшной раны, той, что скрывалась глубоко внутри. Саша не знал правды об отце. Он видел лишь верхушку айсберга её необъяснимое влечение к человеку, которого все считают монстром. И это незнание делало его упрёки ещё более невыносимыми.       — Уйди, Саша. Пожалуйста, — голос сорвался на шёпот. Стычкина отвернулась к стене, сжимая простыню. Перед глазами стояло лицо Меглина, не холодного монстра, а человека, измождённого борьбой.       Саша смотрел на её ссутулившуюся спину, на её дрожь. Он видел не просто обиду или злость. Он видел отчаяние и муку. Он отступил на шаг, и его гнев сменился тяжёлым, горьким пониманием.       — Хорошо, — прошептал он. — Я понял. Ты уже не та девушка, с которой я ел мороженое ночами. Он забрал и её тоже. Просто… Помни, что я не оставлю тебя… Ты ведь знаешь, как меня найти…       Парень вышел, закрыв дверь с тихим щелчком.       26 октября, 11.54.       Палата Вероники.       Вероника осталась одна в оглушительной тишине, раздавленная тяжестью двух правд. Правдой о человеке, которого она полюбила вопреки всему. И правдой об убийце, которого она должна была ненавидеть. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, когда внезапно тишину разорвала вибрация телефона. Мобильник лежал на тумбочке, рядом с нераспакованными вещами.       Неизвестный номер для всех. Но знакомый для неё.       Сердце ёкнуло. Предчувствие. Девушка смахнула слёзы и взяла трубку.       — Алло? — её голос дрожал.       — Вера? — произнёс мужской голос. Тихий, спокойный, почти ласковый и знакомый до боли. Это был тот самый «друг». Человек, открывший ей глаза на правду об отце. — Я слышал, что с тобой случилось. Ужасное дело. Как ты?       — Жива, — коротко бросила она, сжимая трубку так, что пальцы побелели.       — Слава Богу, — в его голосе прозвучала неподдельная забота. Пауза, многозначительная. — Я также слышал, что тебя нашёл… Родион Меглин. Он, можно сказать, снова спас тебя.       Он сделал ударение на слове «снова». И в его интонации не было радости. Была лёгкая, ядовитая насмешка.       Вероника почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Что ты хочешь сказать?       — Ничего, Верочка. Ничего. Просто… Какая ирония судьбы. Человек, отнявший у тебя отца, теперь снова и снова является твоим спасителем. Удобно, не правда ли? Это привязывает. Вызывает благодарность. Даже нежные чувства.       Он говорил мягко, но каждое слово било точно в цель, как тонкое лезвие. Голос читал её мысли.       — Прекрати, — прошептала она.       — Я не осуждаю, Вероника. Понимаю. Сильный. Харизматичный. На его фоне легко забыться. Забыть о том, что ты должна была сделать. — Голос «друга» стал чуть твёрже. — Забыть, что твой отец лежит в могиле, а его убийца разгуливает на свободе, прикрываясь погонами и играя в героя.       — Я ничего не забыла! — вырвалось у неё, но в её голосе звучала слабость, которую он не мог не услышать.       — Помнишь, что лежит в бардачке твоей машины? — он произнёс это почти шёпотом, но слова прозвучали как выстрел. — Пистолет. Тот самый. Ты помнишь, для кого он?       Она не забыла. Как клялась ему. Как держала в руках холодный металл, и мысль о мести грела душу.       — Я… Я помню, — прошептала она.       — Но ты не торопишься, кажется даже заигралась, что даже потерялась, — в его голосе зазвучало разочарование, смешанное с угрозой. — Я начинаю сомневаться в тебе, Вероника. Сомневаться, та ли ты, кем я тебя считал? Дочь, жаждущая справедливости? Или просто глупая девчонка, влюбившаяся в первого, кто проявил к ней суровую ласку?       — Я справлюсь! — вырвалось у неё, но это звучало как отчаянная попытка заставить верить себе.       — Убеди меня, — резко оборвал он. — Убеди отца. Он ждёт. Твой выстрел — это не просто месть. Это твоё очищение. От слабости. От этих ненужных чувств. Сделай выбор, Вероника. Пока не стало слишком поздно. Пока он не раздавил тебя окончательно. Не разочаруй меня.       Гудки в трубке. Он положил трубку, не попрощавшись.       Вероника медленно опустила телефон. Её руки дрожали. Перед глазами стояло лицо Меглина усталое, искажённое болью за неё. А потом она представила холодный вес пистолета в своей руке. И ствол, направленный в него.       Девушка закрыла глаза, пытаясь найти в себе ту ярость, что горела в ней ещё недавно. Но вместо этого была лишь страшная, всепоглощающая пустота и леденящий душу вопрос: сможет ли она вообще когда-нибудь нажать на курок? И «друг» уже дал понять, что терпение не вечно. И что её бездействие может иметь самые страшные последствия.       30 октября, 23:17       Ангар Меглина.       Вероника стояла у ржавой металлической двери, сжимая в кармане пальто холодную рукоятку пистолета. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Несколько дней с момента выписки из больницы прошли в тумане. Слова «друга»: «Убеди меня. Убеди отца» назойливо звенели в ушах.       Стычкина не помнила, как доехала. Не думала, что скажет. Рука сама потянулась к двери. И она была незаперта.       Ангар поглотил её своим полумраком. Пахло маслом, алкоголем, табаком и одинокой жизнью, почти как в машине хозяина. В центре, под тусклой лампой, заваленный бумагами, сидел Меглин. Он не поднял головы на скрип двери, продолжая что-то сверять в бумагах. Казалось, мужчина чувствовал её приближение задолго до того, как та вошла.       — Ты не должна была сюда приходить, — голос прозвучал устало, без вопроса, без удивления.       Вероника сделала шаг вперёд. Ноги были ватными. Пистолет в кармане казался раскалённым железом.       — Я не знала, куда ещё идти, — её собственный голос прозвучал чужим.       Меглин наконец поднял на неё взгляд. Его глаза были пустыми, как всегда. Но сегодня в них читалась какая-то особая тяжесть.       — Домой иди. Выспись.       Он снова опустил глаза к бумагам, отрезая её. Это равнодушие, эта привычная холодность стали последней каплей. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Мыслей не было. Было только слепое, отчаянное действие.       Вероника резко выхватила пистолет из кармана. Рука не дрогнула.       — Вы убили моего отца, — выдохнула она, и в этих словах не было ненависти. Была лишь бесконечная, всепоглощающая боль.       Следователь поднялся из-за стола. Плавным и усталым шагом он направился к девушке, пока дуло пистолета не уперлось в его грудь. Взгляд скользнул по её лицу, по оружию, и снова вернулся к её глазам. В них не было страха. Было понимание.       — Наконец-то, — тихо произнёс он. — Долго же ты собиралась. Давай же. Сделай это. Освободи нас обоих.       Родион не сопротивлялся. Не пытался обезоружить. Он смотрел на неё с какой-то странной, почти обречённой готовностью. И в этом взгляде рухнула вся её решимость. Ненависть испарилась, оставив после себя лишь леденящую пустоту.       Они замерли в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Она смотрела в глаза сыщика, ища в них хоть каплю злорадства, вины, лжи. Но видела только пустоту. И вдруг, с пронзительной ясностью, её осенило. Это был не взгляд убийцы, скрывающего правду. Это был взгляд человека, который давно смирился с чужой виной, как со своей собственной. Он не оправдывался. Он принимал её выстрел как данность.       Меглин не мог быть убийцей.       Мысль ударила с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Вся картина, которую выстроил «друг», дала трещину. Меглин был многим — циником, манипулятором, человеком с тёмным прошлым. Но он не был тем, кто способен убить из-за угла и подставить её отца. Это было слишком мелко для него. Слишком грязно.       Рука с пистолетом задрожала сильнее и безвольно опустилась. Оружие с глухим стуком упало на пол.       — Я не могу, — прошептала она. — Я не верю.       В следующее мгновение Вероника сделала то, чего не понимала сама. Девушка шагнула вперёд, схватила его за лицо и прижалась губами к его губам. Поцелуй был отчаянным, полным всей той боли, любви и ненависти, что разрывали её изнутри.       Меглин не двинулся, как бы отчаянно девичьи губы не молили об ответе. Только грубые руки схватили её за плечи, отстранив от себя. Его лицо исказила гримаса ярости и чего-то ещё, что он скрывал…неудачно.       — Не отошла от удрала в лесу, идиотка? Домой иди!       Меглин буквально вытолкал её за дверь и с силой захлопнул перед носом стажерки. Вероника прислонилась лбом к холодному металлу, всхлипывая. Внутри всё горело. Она ждала звука щелчка замка, но его не последовало.       Прошло несколько секунд. Потом дверь снова резко распахнулась.       Меглин стоял на пороге. Его дыхание было сбившимся, в глазах бушевала буря. Он не сказал ни слова. Мужчина просто резко потянул внутрь шатенку, затем резко прижал всем телом к стене. Его тело придавило девушку, лишая возможности двинуться. Лицо Родиона было в сантиметрах от её лица, дыхание горячее и прерывистое. Он смотрел. Долго, мучительно, вгрызаясь взглядом в её душу.       — Лучше бы выстрелила… — прошептал мужчина, прильнув к губам Вероники.       Мужчина целовал её так, словно пытался стереть в порошок и её, и себя, чтобы больше не чувствовать этой мучительной связи, которая оказалась сильнее, чем ненависть и сильнее, чем смерть. Это было падение — их обоих.       Силуэты прошли вглубь ангара, прямо к незастеленной кровати. Движения мужчины были резкими, почти грубыми. В них не было ни намёка на ласку, только животная, отчаянная необходимость. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в бурю, что он больше не мог сдерживать.       Родион опустил её на кровать, и пружины жалобно заскрипели. Его пальцы, обычно такие точные и контролируемые, дрожали, когда мужчина стаскивал с неё пальто, затем свою клечатую рубашку. Обнажая торс, Вероника увидела карту из бледных шрамов, тонких, как паутина, и несколько более тёмных, грубых следов. Это была летопись боли, которую он никогда никому не показывал.       Меглин накрыл её своим телом, и мир для Вероники сузился до него. Его кожа пахла дымом, потом и чем-то диким. Мужчина не целовал в губы. Его губы обжигали её шею, ключицу, плечо неласково, почти болезненно, оставляя на влажной коже влажные следы. Это было сложно назвать проявлением страсти.       Вероника издала тихий, сдавленный звук, когда его руки, грубые и тёплые, скользнули под её блузку. Собственная кожа вспыхнула под мужскими прикосновениями. Стычкина пыталась сопротивляться натиску, пальцы впились в его плечи, но тело отзывалось на грубость предательским ответным трепетом. В ней боролись страх, гнев и щемящее, постыдное возбуждение. Он был врагом. Был тем, кого Вероника должна ненавидеть. Но в этом полумраке, под властными руками, всё расплывалось.       Родион стаскивал с неё остатки одежды, его движения были быстрыми, лишёнными всякой романтики. Когда они остались обнажёнными, он снова прижал её к матрасу. Меглин коленом грубо раздвинул девичьи бёдра и проник в неё резко, без предупреждения, заставив вскрикнуть от внезапной, обжигающей боли, которая тут же начала смешиваться с нарастающей волной ощущений. взгляд следователя был прикован к лицу девушки, изучая каждый вздох, каждое непроизвольное движение губ.       Мужчина двигался с методичной, неумолимой силой. Острые бедра Родиона больно упирались в её мягкое тело. Каждый толчок был глубоким и властным. Вероника закрыла глаза, пытаясь отстраниться, но её тело предавало снова и снова. Её бёдра сами начали встречать движения Родиона, а руки обвились вокруг его шеи, цепляясь за влажные от пота волосы на затылке. Вероника ненавидела себя за эту слабость, за этот стон, что сорвался с губ, когда волна удовольствия накатила изнутри, смывая на мгновение все мысли.       Меглин почувствовал, как тело девушки содрогнулось в оргазме. По его лицу пробежала тень удовлетворения. Он продолжил двигаться, его ритм не сбился. Мужчина искал что-то в этом соединении, пытался прочитать её до конца, понять, что скрывается за этой телесной реакцией. Но собственное тело, измождённое годами внутренней борьбы, начало изменять ему. Движения стали менее уверенными, толчки короче. Напряжение в его мышцах достигло пика и… растворилось. Он замер глубоко внутри неё, член, так и не достигнув кульминации, постепенно потерял твёрдость.       Мужчина не издал ни звука. Просто перекатился на бок, увлекая девушка за собой, и прижимая к своей груди. Его рука легла на спину девичью, ладонь горячая и тяжёлая прижала голову к его плечу. Меглин лежал молча, и только быстрое, глухое биение его сердца под её щекой говорило о пережитом напряжении. В этой тишине не было ни стыда, ни нежности. Было тяжёлое, обоюдное понимание, что какая-то невидимая грань между ними была перейдена, и пути назад нет.       31 октября, 08:46       Ангар Меглина.       Первым, что почувствовала Вероника, было тепло. Тяжёлое, живое тепло тела рядом. Она медленно открыла глаза. Серый утренний свет пробивался сквозь пыльные стёкла ангара, выхватывая из полумрака знакомые очертания: голые балки, стол, заваленный бумагами, и его спину. Меглин сидел на краю кровати, уже одетый — тёмные джинсы, чистая, но мятая рубашка. Он был неподвижен, а взгляд был прикован к экрану её телефона, который он держал в руке.       Наступила тишина, густая и звенящая. Вероника хотела что-то сказать, коснуться его плеча, но её парализовало внезапное, ледяное предчувствие. Она видела, как напряглись плечи Родиона, как сжались его пальцы на корпусе телефона.       Прозвучал короткий, безжизненный щелчок — он выключил видео. Медленно, почти механически, положил телефон на тумбочку рядом с кроватью.       — Проснулась? — его голос был низким и ровным, без единой эмоции.       Она кивнула, не в силах вымолвить слова, и села, натягивая на себя одеяло.       Только тогда он повернул голову, бросив на неё быстрый, оценивающий взгляд. Глаза Меглина были холодны, как вымерший город. Он взял телефон и протянул ей.       — Твой «доброжелатель» прислал новости. Посмотри.       Сердце Вероники упало. Она с дрожащими пальцами взяла устройство. На экране был запущен видеофайл. Качество было плохим, съёмка дрожащей, с нижнего ракурса, будто из-за угла. Но происходящее было узнаваемым до боли. Их квартира. Кухня. Та самая люстра. Залитые узорами плиты на стенах. Живой отец жестикулирует, кричит. И мужчина в знакомом плаще, кепке, сжимает рукоять ножа. Черты лица как у следователя, или это и есть следователь. Затем, молниеносное движение. Короткий, точный удар в живот. Отец медленно осел на колени, а Меглин, высвободил нож и отступил на шаг, глядя, как жизнь уходит из человека, которого Вероника любила больше всего на свете.       Вероника не дышала. Каждый кадр вбивал в её сознание гвоздь. Это было доказательство. Осязаемое, жуткое.       — После такого… — голос Меглина прозвучал прямо над её ухом. Он встал и теперь смотрел на неё сверху вниз. В его глазах не было ни вины, ни оправдания. Лишь тяжёлый, каменный спокойствие. — Ты всё ещё уверена, что вчерашнее что-то изменило? Что я не тот, кем меня считают?       Потом, не сводя с неё ледяных глаз, следователь развернулся и пошёл к выходу взяв с вешалки плащ и кепку. Шаги были твёрдыми и ровными. Дверь ангара открылась, впуская полосу холодного утреннего света, и захлопнулась за его спиной.       Стычкина осталась одна. С телефоном в оцепеневших пальцах. С видео-доказательством убийства. С памятью о его прикосновениях, которые теперь казались осквернением. Предательство было полным и абсолютным.       Меглин направился к «мерсу», но не успел он открыть дверь, как подъехала служебная машина. Из окна высунулся оперативник.       — Меглин! Андрей Сергеевич вызывает. Дело есть.       Меглин, не оборачиваясь на ангар, молча сел в свою машину. Его лицо не выражало ничего. Внутри бушевала лишь одна мысль, холодная и ясная: охота начинается. Охота на тех, кто посмел воткнуть нож в его жизнь, используя её. Используя Веронику.       31 октября, 10:30       Тёмный переулок между панельными девятиэтажками.       Воздух был холодным и густым от запаха мокрого асфальта и чего-то сладковато-приторного, знакомого любому, кто хоть раз нюхал смерть.       Переулок перекрыли лентой. За ней копошились люди в синих куртках. В центре, в луже тусклого утреннего света, лежало тело. Мужчина, исхудавший до состояния скелета, обтянутого кожей. Глаза были закрыты, лицо неестественно спокойное. Но самое жуткое открывалось ниже.       Туловище было вскрыто от горла до паха аккуратным, хирургическим разрезом. Ребра разведены в стороны. Внутренности сердце, легкие, печень, селезенка, кишки — были не выброшены, а тщательно извлечены и разложены по асфальту по обе стороны от тела, образуя подобие гигантских, кровавых крыльев. Картина была отвратительной и в то же время странно ритуальной.       К Меглину сразу подошёл Стеклов, его лицо было серым от усталости и отвращения.       — Третий уже за неделю. — мужчина кивком указал на тело, — Свидетелей нет. Из улик только татуировки. Какие-то полумесяцы у всех жертв.       Меглин молча подошёл к ленте, отстранил её и шагнул внутрь периметра. Он присел на корточки в метре от тела, не обращая внимания на предостерегающие взгляды криминалистов. Его глаза, ещё несколько минут назад бывшие ледяными от молчаливого признания перед Вероникой, теперь снова стали острыми, живыми, сканирующими каждую деталь.       — Ладно, — Меглин поднялся, смахнул с колен несуществующую пыль. — Беру. Но по-моему. Без советов.       Стеклов лишь тяжело вздохнул. Меглин уже отвлёкся от него, его взгляд скользил по стенам домов, по крышам, ища глазами ту самую точку, откуда маньяк мог наблюдать за своим «творением».       — А, вот и наша стажёрка! — раздался голос Стеклова, в котором слышалось облегчение. — Уже думал, ты проспала.       Меглин медленно, будто против своей воли, повернул голову.       Вероника шла по переулку, бледная как полотно. Её пальцы бессильно сжимали ремешок сумки, такая же мятая блузка, прикрытая плащом, черные штаны и собранные в тугой хвост волосы. Она старалась смотреть прямо перед собой, на оцепленную зону, но её взгляд на мгновение выскользнул и встретился с взглядом Меглина. Они оказались в одной ловушке, разделённые несколькими шагами асфальта и пропастью, которую теперь уже ничто не могло преодолеть. И самое страшное было в том, что им предстояло работать вместе. Прямо сейчас.       В воздухе между ними словно ударила молния. Она увидела в его глазах не раскаяние, не злость, а ту же самую непроницаемую стену, что была и до видео. Только теперь она знала, что скрывается за ней холоднокровный убийца. А он увидел в её глазах не просто шок или ненависть, а леденящий ужас и полное крушение всего, что между ними было или могло произойти.             «Лучше бы выстрелила» — пронеслось в голове обоих.