Новый метод

      25 октября, 12.01       Лес. Место преступления       Следователь присел на корточки, застыв на мгновение перед безжизненным телом. Влажный воздух леса придавал коже девушки мертвенную синеву, а капли дождя, застрявшие в её ресницах, казались стеклянными слезами. Он молча читал её глазами.       Она лежала неестественно, будто кукла, брошенная впопыхах: одна рука прижата к груди, другая вытянута в сторону. На шее виднелись еле заметные фиолетовые пятна — признаки удушья, ниже «автограф» в виде ожога. На левой руке, которая была прижата к груди, были сломаны ногти, а под ними кровь и щепки от коры дерева. Значит боролась…       Кожа на бедрах была усеяна похожими пятнами, что и на шее, следами грубых рук. Он не жалел её, наслаждался беспомощностью и вседозволенностью.       — Я тут заметил, — Саша, внезапно возникший поодаль Меглина, заставил мужчину перевести на него взгляд. Обычно его не отвлекают от дела, не смеют. — Она показывает палец… Один, вот, — Саша показал на руку, лежавшей на сырой земле. — Это подсказка, убийца один.       Родион желающий услышать хоть что-то полезное, только цокнул языком, разочаровавшись в молодых работниках. Он продолжил изучать, но его тоже привлек оттопыренный палец.       — Она хотела что-то сказать… — прошипел мужчина, внезапно повернулся в ту сторону, куда указывал палец. — Не количество… Молодец… — последнее адресовано было к бедной девушке, Меглин быстро направился по направлению пальца, нужно было что-то найти. То, что мог спрятать убийца.       Меглин шёл, не разбирая дороги — ветки хлестали по лицу, корни деревьев цеплялись за ноги. Он не обращал внимания. В голове стучало:       «Один палец. Не количество. Направление. Расстояние? Предмет?»       Саша плёлся позади, словно хвост:       — Может, она просто…       — Рот закрой. — Родион не обернулся, этот парень его раздражал, но мужчина старался этого не показывать. — Второго стажёра я не нанимал…       — А может вам и первый не нужен? — сквозь зубы протянул Саша.       Меглин остановился у дерева, разглядывая что-то на земле.       Молчание, повисшее после ядовитой реплики Саши, было густым, как смола. Меглин не удостоил его ответом. Всё его внимание было приковано к земле у подножия старой сосны.       Там, в густой траве, лежала небольшая плетёная корзина, опрокинутая набок. Из неё высыпались свежие, чуть примятые лисички. Но не это привлекло взгляд Родиона. Корзина была намеренно отброшена в сторону, а под ней, придавленный к влажной земле, лежал окурок. Бычок был тёмным, без фильтра, «Беломор» или «Прима».       — «Беломор»… — тихо, почти про себя, произнёс Меглин. Его взгляд стал острым, как лезвие. Он вспомнил запах дешёвого табака, что витал вокруг старика в кафе. И тот самый ожог на ключице у жертвы, идеально совпадающий по диаметру с этим окурком. — Это не современные сигареты, их уже лет десять не выпускают. Их курят либо старики, либо те, кто хочет выдать себя за старика.       Меглин выпрямился, медленно поворачиваясь к Саше. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по лицу молодого человека, будто пытаясь прочитать скрытую реакцию.       — Тот тип в кафе… Курил такую же, — продолжил Родион, его голос был низким и ровным, без единой нотки вопроса. Он констатировал факт. — Случайность?       Саша пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, но его взгляд упорно избегал встречи с глазами Меглина.       — В Звенигороде полно стариков. И все они курят дешёвый хлам. Ничего удивительного.       — Удивительно то, что этот «хлам» оказался здесь. Под корзиной. Рядом с телом. — Меглин сделал шаг в сторону, его взгляд упал на землю рядом с корзиной. — И удивительно то, что кто-то старательно затер сапогом все следы вокруг. Видишь? — он указал на участок взрыхлённой, смазанной земли. — Кто-то заметал следы. Но забыл про это. — Он кивнул на окурок.       В этот момент из-за деревьев, словно призрак, возникла высокая, чуть сгорбленная фигура в знакомом потрёпанном плаще. Тот самый мужчина из кафе. Он стоял неподвижно, его мутные глаза были прикованы к Меглину. На его лице не было ни страха, ни удивления — лишь глубокая, неизбывная усталость и тоска.       — Говорил же… — просипел старик, его голос был едва слышен, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Ваша девочка ему подходит. Одинокая. Бледная. Худенькая. Идеальная.       Он повернулся и медленно, не спеша, зашагал прочь, растворяясь в сером переплетении стволов.       Слова повисли в воздухе, ядовитые и зловещие. Меглин не двинулся с места, но в его глазах что-то щёлкнуло. Он не видел больше ни леса, ни Саши, ни трупа.       «Вероника…»       Адреналин ударил в виски. Родион резко развернулся и, не сказав больше ни слова, бросился бегом к своей машине, оставив парня одного в лесу со всеми вопросами и без ответов.       25 октября, 12.59       Гостиница.       Дверь была заперта. Меглин вставил ключ, повернул. В номере царил идеальный порядок. Кровать заправлена, вещи разложены. Ничего не говорило о борьбе или похищении.       Но что-то было не так.       Воздух был неподвижен и густ. Слишком тихо. Слишком стерильно. Словно комната затаила дыхание.       Ушла. Сама.       Тишина стала давить на барабанные перепонки, гудеть в висках. Стены номера задрожали и поплыли волнами. Он упёрся ладонями в дверной косяк, пытаясь устоять, вдохнуть, но лёгкие не слушались. Голова закружилась, в висках застучало. Меглин сполз вниз, падая на колени. В зажмуренных глазах возникали вспышки света. Раз. Два. Три. На четвёртый раз он оказался в темноте, но уже не в номере.       Холодный бетонный пол под босыми ногами. Сквозь щель под дверью тянется полоска света, падает на маленькие, грязные ступни.       Где-то наверху крики. Пьяный, яростный голос отца: — Слабак! Плакса! Я выбью из тебя эту дрянь! Глухой удар. Сопротивляться бесполезно.       Мальчик. Лет семь. Худой, бледный. Он сидит, зарывшись лицом в колени, но слёз нет. Они высохли. В руках он сжимает потрёпанного плюшевого зайца, единственное, что осталось от «до».       Он медленно подносит к глазу зайца тлеющую сигарету, украденную из пачки отца. Лёгкий шипящий звук. Запах палёной синтетики и табака. Глаз игрушки плавится, чернеет, оставляя идеально круглый, аккуратный ожог.       Ледяная вода лилась на мальчика, стоило ему провиниться, шуметь, быть громким. Показать слабость. Первое время его преследовали болезни, затем тело не дрожало от холода, от воды. Не было уже ничего.       Лицо мальчика не выражает ничего. Только в глазах бесконечная, всепоглощающая пустота. Он не чувствует боли. Он учится её причинять. Сначала игрушкам. Потом животным. Потом…       Это единственный способ почувствовать контроль. Власть. Чтобы уже никогда не быть тем беспомощным ребёнком в подвале. Чтобы доказать, что из него выбили всю дрянь: слабость, боль, сочувствие. Этого уже нет и не будет.       25 октября, 13.37       Гостиница.       Меглин очнулся. Руки ещё дрожали, лёгкие словно обрели новую жизнь и он смог нормально вдохнуть. Неизвестно, сколько он пролежал, но времени не было.       Родион спускался по лестнице, держась за перила. В висках всё ещё гудела боль, в глазах стояли остаточные видения: бледное лицо мальчика, тлеющая сигарета. Мужчина шагнул в полутёмный холл, который был не больше самих номеров.       Старик сидел в потрёпанном кресле у входа, словно ждал. Его потёртый плащ, мутные глаза, тяжёлый запах дешёвого табака.       Меглин подошёл к нему, остановившись в шаге. Его тень накрыла старика.       — Где твой сын? — голос Родиона отдавался хрипотцой, после припадка.       Старик медленно поднял на него глаза, а затем поднялся. В них не было ни страха, ни удивления.       — Ушла сама, да? Нашлась на свою голову. Говорил же, идеальная. Слишком самостоятельная. Слишком… Живая. Он таких не любит.       — Где он? — повторил Меглин, делая шаг вперёд.       — А что ты ему сделаешь? — старик криво усмехнулся. — Пристрелишь? Избавишь мир от таких как он, а сам-то как-будто лучше? Хотя, чужая кровь тебя не колышет… Только своя. Так зачем эта девчушка?       — У меня нет времени на твою философию. Где? Говори.       — Он не виноват. Это я… Я его таким сделал. Я пытался сделать его сильным.       — Но ты не сделал его сильным. Ты сломал его. И теперь он, сломанный, ломает других. И ты покрываешь это, потому что боишься посмотреть в зеркало и увидеть, что настоящий монстр здесь. — Меглин ткнул пальцем в грудь старика. Тот отшатнулся, лицо перекосила гримаса боли.       — В лесу, где ты был сегодня, дом, если пройти ещё глубже… Он будет там. — опустив голову протянул старик, затем быстро добавил. — Пожалуйста, не тронь его, мы уйдём… Гоша больше никого не убьёт!       Меглин резко развернулся и буквально вылетел из гостиницы, не хлопнув дверью, а толкнув её так, что стеклянная вставка задребезжала.       Он запрыгнул в машину, ключ уже был в замке зажигания. Двигатель взревел с первого же поворота.       Внезапно перед машиной возник Саша, он поехал за Меглиным изначально и сейчас пытался понять, что происходит. Меглин опустил стекло, он не собирался давать ответов и что-то объяснять: — Группу вызывай. Пусть окружают лес. Никого не выпускают. — его голос был жестким и низким. Саша что-то пытался сказать в ответ, но когда Родион бросил на него взгляд полный ярости и ненависти, тот просто кивнул. «Мерс» дёрнулся с места, поднимая тучи пыли с обочины.       25 октября, 14.23       Дом маньяка.       Сознание возвращалось к Веронике медленно, сквозь пелену боли и страха. Первое, что она почувствовала: острый, сладковатый запах дешёвого табака. Голова ещё гудела от удара в висок.       Она лежала на холодном полу. Сумрачное помещение, заваленное ящиками и сетями. И он. Сидел на обрубке дерева, курил, наблюдая за ней пустыми глазами. Высокий, худой, с бледным, невыразительным лицом. Казалось, в нём не было ни злобы, ни азарта, лишь холодная, методичная уверенность, вперемешку с похотью. Ему нравилось это делать и он не жалел о содеянном.       — Проснулась, — произнёс Гоша без интонации. — Не шуми. Дождь только завтра.       Он сделал затяжку, тлеющий кончик сигареты на мгновение осветил его тонкие губы.       — Люблю смотреть, как дождь смывает всё. Чистота. А пока… Будем ждать… Может, мне не придется тебя оглушать и ты сама согласишься тебя отыметь, только придется всё равно притворяться, что ты в отключке.       Слова маньяка повисли в воздухе, густые и осклизлые, как испорченное масло. Вероника почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она попыталась отползти, но верёвки впились в запястья.       — Не дергайся, — его голос оставался ровным, почти ласковым, но в глазах читалось странное, отстранённое любопытство. — Мне нравится, когда они боятся. Но не когда дергаются. Это… Мешает.       Он встал и сделал шаг к ней. В руке он держал тлеющую сигарету. Вероника замерла, сердце колотилось где-то в горле.       — Как? Как они соглашались? — вырвалось у Стычкиной, вопрос, который заставил маньяка врасплох.       — Не знаю… Может моя харизма. Мы общались недолго, чтобы обо мне никто не узнал из родных, и я приглашал гулять в лес… А дальше ты сама понимаешь. Некоторые сдавались быстро, кто-то нет.       — И потом ты их…       — Да, меня возбуждает, когда они такие вялые, мягкие, как игрушки… А потом тушил сигареты, как убью… Сделал один раз, вошло в привычку…       — Зачем?       Вопрос Вероники, полный отвращения и ужаса, казалось, на мгновение озадачил маньяка. Он замер, сигарета застыла на полпути ко рту. Его пустой взгляд скользнул по её лицу, будто он впервые действительно «увидел» её не как объект, а как мыслящее существо.       — Зачем? — он повторил её вопрос, и в его голосе прозвучала лёгкая недоумённая нотка, словно её интересовало что-то само собой разумеющееся. — Чтобы чисто было.       Он сделал медленную затяжку, выдохнул едкий дым ей в лицо.       — Они все… грязные. Изнутри. — Пальцы свободной руки повели воздухе, будто рисуя невидимые узоры. — В них столько слабости, столько слёз, столько… Жалости к себе. Это липнет. Как грязь. Я их… Очищаю.       Он снова посмотрел на тлеющий кончик, на идеальный круглый уголёк.       — Огонь — моя метка. Слабости больше в них нет. Остаётся только тишина. И чистота. — Его голос стал тише, почти задумчивым. — А потом дождь приходит и смывает всё, что осталось. Не остаётся ничего. Ни имени, ни боли, ни этой дряни, что у вас внутри.       Он вдруг резко наклонился к ней, и его лицо исказилось первой искренней, но уродливой эмоцией — неподдельным любопытством.       — А ты? Ты ведь тоже вся из этой дряни, да? Боишься? Плачешь внутри? Просишь, чтобы тебя спасли? — Его глаза загорелись мрачным интересом. — Интересно, сколько времени потребуется, чтобы всё это выжечь из тебя. Дождь завтра только к вечеру… У нас много времени.       В его словах не было злобы. Была ужасающая, абсолютная убеждённость в своей правоте. Он был не монстром в привычном смысле, а фанатиком, жрецом своего извращённого культа чистоты.       Вероника больше не говорила, она чувствовала, как её сердце вот - вот выпрыгнет. Каждый мускул был напряжён до предела.       Гоша поднялся. Его тень, уродливая и вытянутая, поползла по бревенчатой стене, поглощая скудный свет. Он сделал шаг к ней, потом ещё один. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Парень решил не тратить время, обычно ему нравилось прикасаться, к холодной коже, когда уличный воздух становился влажным.       — Не дыши, — прошептал он, и его голос был низким, безжизненным, как шелест сухих листьев. — Совсем. Замри. Как они.       Он опустился на колени рядом с ней, его колено грубо упёрлось ей в бок. От него пахло хвоей, сырой землёй и табаком.       — Я не могу ждать до завтра, — признался он. Это было нетерпение. Жажда. — Они все такие тихие потом… Совсем тихие. А ты ещё шумная. Ты дышишь.       Его рука, холодная и сухая, легла ей на горло. Не сжимая. Просто лежала, как гиря.       — Но я могу сделать тебя тихой сейчас. Ненадолго. — Его пальцы слегка сжались, перекрывая поток воздуха. В глазах потемнело. — Просто притворись. Притворись, что ты уже там. Холодная. Безмолвная. Пустая. Как кукла.       Его другая рука скользнула к её груди, мягко сжимая её, ощущая как соски твердеют.       Вероника зажмурилась, внутри всё сжалось в ледяной ком. Она пыталась не дышать, как он велел, но тело взбунтовалось, делая короткие, судорожные вздохи.       — Т-с-с-с, — он наклонился к её уху, его губы едва коснулись мочки. Дыхание было горячим и быстрым. — Тише. Ты портишь всё. Я хочу представить.       Его пальцы на горле сжались сильнее. Воздух перекрыло. В ушах зазвенело. Пятна поплыли перед глазами.       Она вспомнила отца. За которого так и не отомстила. Мать, с которой она никогда уже не встретиться. Меглин… которого должна убить…отомстить за отца… но не сделает этого, даже будучи живой… хотя…       И в этот миг, сквозь нарастающий шум в собственной голове, она услышала шаги. Целенаправленные.       Гоша замер. Его пальцы разжались. Воздух хлынул в лёгкие Вероники, заставив её закашляться.       Он резко поднял голову, отстранился. Вся его поза выражала уже не желание, а настороженную, звериную ярость. Его идеальный ритуал, его интимный момент осквернили.       — Кто-то пришёл, — прошипел он, и на этот раз в его голосе не было ничего, кроме чистой, неподдельной ненависти.       Мгновение и его глаза, пустые и блестящие, как у пойманного в капкан зверя, метнулись к Веронике, а затем к огромной ржавой бочке в углу.       Решение созрело мгновенно. Ни слова, ни взгляда, лишь стремительное, молчаливое движение.       Он набросился на неё. Его рука грубо зажала ей рот, заглушая любой звук. Другая обхватила талию, подняв с пола с нечеловеческой силой. Она пыталась вырваться, билась, но её силы были ничтожны против его слепой, отчаянной ярости.       Он швырнул её в бочку. Ледяная вода обожгла кожу, сдавила грудь. Темнота. Тишина, нарушаемая лишь бульканьем воды за её пределами.       25 октября, 14.56       Дом маньяка.       Меглин ворвался в домик. Его взгляд сразу выхватил Гошу, стоящего посреди комнаты, спокойного и пустого.       — Где она? — голос Родиона был низким и опасным.       — Кто? — Гоша сделал удивлённое лицо. — Я один. Рыбачил.       Меглин не стал искать. Он подошёл вплотную.       — Папаша всё рассказал. Про подвал. Про зайца. Про сигареты.       Лицо Гоши дрогнуло. В глазах мелькнула трещина.       — Он… соврал.       — Он плакал, — ударил Меглин в самое больное. — Говорил, что любит тебя. Что это он во всём виноват. Что сломал тебя.       Гоша отшатнулся, будто от пощёчины.       — Нет… Он бил. Злился. Говорил, что я слабак.       — А ты решил стать сильным? — Меглин двигался за ним, как тень. — Показать ему? Превращать живых людей в кукол? В тихих, послушных кукол, которые не кричат и не плачут? Как ты в том подвале?       Слёзы молча потекли по щекам Гоши. Вся его уверенность рассыпалась в прах.       — Они… Они все такие шумные… — прошептал он. — А должны быть тихими…       В этот момент Меглин услышал едва уловимое бульканье. Его взгляд упал на бочку. Вода у края была мутной. Следователь замер, заметив, как на поверхности появляются пузырьки.       25 октября, 14.56       В лесу, возле дома маньяка.       Вода в бочке была ледяной, мутной, с привкусом ржавчины и страха. Вероника задержала дыхание, когда её погрузили в темноту. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Восемь минут. Максимум, что она могла продержаться. Когда-то тренировалась. Проверяла.       Снаружи доносились приглушённые голоса. Грубый, низкий — Меглина. И тихий, прерывистый — Гоши. Она не различала слов, только тон. Меглин говорил жёстко, безжалостно. Гоша, то защищался, то срывался на шёпот.       Пять минут. Лёгкие горели, требуя воздуха. Она выпустила немного воздуха, медленно, чтобы не создавать пузырей. В голове проносились обрывки мыслей: «Он найдёт. Он всегда находит».       Семь минут. Сознание начало уплывать. Темнота сгущалась, звон в ушах нарастал. Она из последних сил сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью удержаться здесь.       Внезапно голоса снаружи стихли. Затем, тяжёлые, уверенные шаги.       Свет. Резкий, слепящий. Сильные руки вцепились в неё, выдернули из ледяного плена. Она рухнула на твёрдый пол, не чувствуя тела, лишь давящий кашель, выталкивающий воду из лёгких.       — Дыши, чёрт возьми! — хрипел над ней знакомый голос. Грубые ладони давили на грудную клетку.       Она не видела его, лишь чувствовала его тепло, слышала его отчаянные, срывающиеся команды самому себе. Потом его губы на её губах. Тёплый воздух, вдуваемый в неё был спасительным якорем в море тьмы.       Где-то рядом зашлись рыдания. Гоша. Его голос, детский, разбитый:       — Пап… прости… прости…       Но Меглин наплевал на окружение. Все его существо было сосредоточено на ней. На вдохе. На выдохе. На слабом, едва заметном трепете её век.       И тогда жизнь хлынула обратно мучительным, долгим вздохом. Она закашлялась, открыла глаза. Перед ней стояло его лицо напряженное с влажными от пота висками. В его глазах, обычно таких пустых и холодных, бушевало волнение? За неё?       Он помог ей сесть, его руки всё ещё держали её за плечи, будто боясь, что она рассыплется.       Вероника, всё ещё трясясь от холода и шока, не думала. Она действовала на инстинкте. Её руки, слабые, одеревеневшие от холода, сами потянулись к нему. Она обвила его торс и прижалась к его груди, вжалась в его тёплое, пахнущее дымом и лесом тело, ища защиты, опоры, доказательства, что она жива.       Меглин застыл, всё ещё держа её за плечи, он не оттолкнул, только затаил дыхание. Мокрое тело прижималось к нему, его одежда успела пропитаться водой и он ощущал влагу, а затем тепло.       Следователь не помнил, когда последний раз кто-то обнимал его. По-настоящему. Не для чего-то, а просто так. Это ощущение было чужим, пугающим, обжигающе-тёплым. Сквозь ткань его рубашки и плаща, он чувствовал её дрожь, слышал её прерывистое, спутанное дыхание. И что-то внутри него, что годами было сковано льдом, дрогнуло и дало трещину.       В углу комнаты оперативники поднимали с пола рыдающего Гошу, который продолжал твердить одно и то же:       — Пап, прости…прости…папа…       Но Меглин почти не слышал этого, он не слышал ничего. Весь мир сузился до хрупкой, дрожащей фигуры, до невероятного, забытого чувства человеческого прикосновения, которое не причиняло боли, а, кажется, наоборот, заставляло что-то внутри заживать.