Жить не спасая

— Я слишком устал. Его глаза, когда-то яркие и ясные, как летнее небо, теперь потемнели до цвета штормового моря. В них не осталось ни огня, ни надежды — лишь пустота, поглотившая весь смысл. — Я пытался спасти всех. Я так старался никого не потерять. Прости, Майки. Прости, что я оказался таким бесполезным. Его шаг к краю крыши был невыразимо лёгким, будто он сбрасывал с себя невыносимую тяжесть. В последний раз взгляд встретился с потрясёнными глазами друга. А потом — шаг вперёд. Свободное падение. И всё поглотила тёмная, беззвучная пустота.

***

Очнувшись, Такемичи резко сел на кровати, голова раскалывалась от боли. Воспоминание обрушилось на него с леденящей ясностью: край крыши, ветер в ушах, удар об асфальт. Дыхание перехватило. Он рухнул с кровати на пол, встав на колени, упёрся ладонями в холодные доски, пытаясь заглушить панику, стучавшую в висках. Когда отдышался и поднялся, привычная комната показалась чужой. Мельком окинул взглядом — всё было на месте, но в деталях сквозило что-то неуловимо не то. Словно эхо из далёкого прошлого. И вдруг он понял. Зрачки расширились, захватывая всю картину целиком: плакаты на стенах, старая модель телефона на тумбочке. Всё точь-в-точь, как тогда. Когда ему было двенадцать. — Нет... — прошептал он, голос сорвался. — Только не снова. НЕТ! Будильник в его руке взмыл в воздух и с хрустом разлетелся о стену. Вслед за ним полетели книги, с полок посыпались безделушки. Последним отчаянным пинком он опрокинул тумбочку. Потом схватился за волосы и медленно сполз на пол, к груде обломков своего прошлого. За что? Почему этот ад повторяется снова и снова? Зачем ему этот проклятый дар — возвращаться, чтобы снова всё потерять? Он не хотел быть героем. Он просто хотел, чтобы боль прекратилась. На ватных ногах он доплёлся до ванной. Не снимая одежды, шагнул в душевую кабину и включил ледяную воду. Струи ударили по телу, пропитывая ткань, превращая её в холодный, тяжёлый саван. Он не чувствовал времени — лишь леденящее оцепенение. Выключив воду, он подошёл к зеркалу. И замер. В отражении смотрел на него не ребёнок. Смотрел двадцатишестилетний мужчина с глубокими тенями под потухшими глазами, с влажными чёрными волосами, прилипшими ко лбу. Мокрая одежда обрисовывала исхудавшее тело, сквозь ткань проступали шрамы — немые свидетельства всех его битв. — Не может быть, — пробормотал он, отшатываясь от зеркала. Он метнулся в комнату, разгрёб груду разбросанных вещей. Руки дрожали, когда он нащупал телефон. Экран вспыхнул, показывая дату: 9 июня 2003 года. Слепой, одержимый поиском подтверждения, он перевернул весь дом, пока не нашёл документы в опрокинутой полке. Свидетельство о рождении. Дата: 25 июня 1977 года. Ему должно быть одиннадцать. Но его тело, его лицо, его шрамы кричали о двадцати шести. Мир перевернулся. Это не было возвращением в детство. Это было чем-то иным. Подарком? Изощрённой пыткой? Его разум отказывался понимать. Но сквозь хаос мыслей пробивалась одна, тихая и ясная: он больше не хочет никого спасать. Он хочет только покоя. Просто дышать, не чувствуя тяжести всех вселенных на плечах. — Может быть... это шанс начать всё заново, — прошептал он в тишину комнаты, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не боль, а усталая решимость. Он поднялся, положил документы на кровать. Мокрая одежда неприятно холодила кожу. Пора было привести себя и этот хаос в порядок.

***

На следующий день он вышел на улицу, чтобы вдохнуть воздух этого нового-старого мира и понять, как теперь жить. Брёл без цели, пока не оказался у небольшого парка. Присев на скамейку, он наблюдал за суетой прохожих. Его внимание привлекла ватага шумных детей, своим смехом и криками нарушавшая спокойствие парка. Такемичи узнал их. Маленьких Мини-Свастон. Он видел, как Майки с хитрой ухмылкой подставил подножку Баджи, тот едва удержался на ногах, а потом с визгом бросился в погоню за убегающим обидчиком. Сердце Такемичи сжалось, а потом забилось с такой силой, что звон в ушах заглушил все звуки мира. Он не видел ничего, кроме них — этих живых, беззаботных, ещё не сломленных детей. — Они такие счастливые, — тихо выдохнул он, и на его губах дрогнула грустная, бесконечно уставшая улыбка. — Может быть... в этот раз всё сложится иначе. Хинаты мы не встретимся. Тогда нет и Кисаки, и его грандиозных планов... Он замолчал, глядя, как дети носятся по траве, и в его потухших глазах на миг мелькнул слабый отсвет почти забытой надежды. — В этот раз... все могут быть счастливы.