Одна ночь на одну жизнь

***

О, декаданс, случайные встречи!

Солнышко тушит ненужные свечи.

На патифон надета пластинка,

Гои сидят и слушают Стинга!

***

      Музыка льётся мягко, почти лениво. Саксофон, дрожащий в низких тонах, вплетается в лёгкий перезвон бокалов. Всё выглядит будто замедленно, и даже бармен, протирающий полотенцем стеклянный кубок, движется плавно, с какой-то театральной размеренностью. В воздухе витает запах крепкого алкоголя, древесных нот и тонкого женского парфюма.       Мягкий свет отражается в полированных поверхностях: хрусталь, латунь, начищенное до блеска дерево. Зал будто создан для богатых гостей, но в нём нет суеты. Только негромкие разговоры, иногда смех, короткий звон стекла о стекло. Всё кажется идеальным, как вырезка из дорогого журнала о жизни «избранных».       Вот мужчины шагают к своим роскошным дамам в красивых корсетах, элегантных платьях. Мельком вальяжно прошагивают великовозрастные дамы, за которыми на тонких белых ножках бегут молоденькие девушки, поспевая.       Молодой человек у барной стойки никчёмно одет для всего этого мероприятия, кажется, он пытается флиртовать с какой-то белокурой кокеткой, что не забывает отпускать шуточки в сторону неудачного поцелуя, который так отчаянно попытался вырвать из этой атмосферы тот мальчишка.       Неподалеку стоит красивая пара. Статный мужчина в дорогом атласном костюме, всех достал уже крутить свои когда-то красиво завитые усы с дурацкой сединой на концах, рядом брюнеточка, скромная женщина, но явно держит свой каблук на горле рядом стоящего.       Среди этой суетливой нарядной картины фигура у стойки выделяется особой точностью. Чёрное платье обтекает силуэт, длинное, с плавным блеском не самой дорогой, но качественной ткани, до пола. Оно словно нарисовано специально для неё: закрывает всё, что должно оставаться тайной, и открывает всё, что нужно для вызова, затягивания в игру. Глубокое декольте, подчёркивающее мягкую линию ключиц, даёт ощущение, будто она вышла из рекламы того самого «дорогого, запрещённого».       Но не все так идеально, как кажется. Плечи держат на себе грубую чёрную джинсовку. Никак не подходящая к наряду, выбивающаяся из общего стиля всех присутствующих, именно она делает образ вызывающе цельным. Женственность, обёрнутая в протест. Ткань плотно облегает её сильные руки, в них чувствуется уверенность, они не кажутся тонкими девчачьими, они живые, рабочие, как будто могли удержать не только бокал, но и человека.       Волосы густые, тёмные, слегка вьются. Несколько прядей выбились и ложатся на щеки. Её глаза, зелёные и глубокие, смотрят в бокал, где тёмный напиток вязко оставляет следы на стекле. Словно она рассматривает не коньяк, а собственную жизнь. Губы, подчёркнутые тёмно-бордовым, сжаты. Пальцы испачканы белым огнём, который так и манит врезаться в тонкие ноздри. Она не смеет.                  Темные тени делают взгляд ещё резче, ещё холоднее, небесный яркий карандаш на слизистой глаз выражает, подчёркивает.       Она молчит. Она не пьет. Она держит. Она ждёт.       Скрип барного стула, резкий и неожиданный, врезался в уютную атмосферу бара как нож. Он отъехал сам по себе, и на него опустилась тень. Мужчина. Или парень — возраст было сложно определить. Чёрная кожаная косуха, протёртая на локтях, тускло блестела в приглушённом свете, словно панцирь большого жука.       Его локоть бесцеремонно устроился на стойке, заняв её пространство. Он развернулся к ней, и на его лице расползлась улыбка — слишком лёгкая, слишком натянутая, неуместная в этом месте тихих разговоров, дорогих напитков и громкого смеха… Она не была наглой, но казалась липкой, словно пятно, проступившее на идеально отглаженной скатерти.       Он не назвался. Просто наклонился ближе, и его дыхание пахло дешёвым табаком и чем-то едким, химическим, будто бензином или средством для чистки металла. Что?       — Одинокой красавице не скучно среди этих кукол? — протянул он с ленивой хрипотцой. Голос был до боли знакомым, но она не могла вспомнить, откуда. Память упрямо молчала, выдавая лишь смутное чувство тревоги.       Её взгляд медленно поднялся от бокала. Сначала в нём читалось лишь равнодушие, холодная отстранённость. Затем в глубине зрачков вспыхнула искорка раздражения, но она не произнесла ни слова. Только уголки её губ дрогнули в подобии усмешки — едва заметной, презрительной.       Его это не смутило. Он придвинулся ещё ближе, навязчивый, как назойливая муха. Его слова стали казаться тягучими, слишком длинными, они липли к сознанию, как паутина. С каждым его шепотом воздух вокруг словно сгущался, становился тяжелее, труднее для дыхания.       Пальцы женщины сжали тонкую ножку бокала чуть крепче, костяшки побелели. Взгляд, ещё мгновение назад печальный и рассеянный, стал твёрдым, острым, холодным, как осколок льда.       И в этот момент музыка споткнулась, как будто пластинка вдруг заела.       Нежная мелодия саксофона внезапно сломалась, превратившись в глухой, рваный, фальшивый ритм. Звук был слишком громким, неуверенным, будто его издавал кто-то невидимый и неумелый. Бармен за стойкой снова принялся протирать один и тот же бокал, но движения его руки были резкими, судорожными. Пары за столиками, ещё недавно смеявшиеся и живые, теперь казались размытыми пятнами. Их лица потеряли черты, превратившись в смазанные, безглазые, безротые овалы. Может, так и было всё это время?       Свет от висящих ламп заколебался, тёплый жёлтый оттенок сменился мертвенно-серым и холодным, но так плавно, как будто просто меняли лампочки монотонно. Яркие краски дорогих платьев и костюмов потускнели, слились в безликие, однотонные силуэты.       Женщина моргнула, пытаясь вернуть реальность в фокус, и ощутила ледяной холод в руке. Бокал, только что наполненный янтарной жидкостью, был пуст. Стекло стало ледяным, будто только что извлекли из морозильной камеры. Пальцы свело от напряжения, они побелели, впиваясь в него.       — Ты ведь не пьёшь, — прошептал он, и его голос изменился. Это был уже не голос, а низкий, настойчивый гул, эхо, звучащее где-то глубоко внутри её черепа. — Какая прекрасная… Молчит, не пьет, не теребит, не пристает. Умна.       Она резко подняла на него глаза. Он был опасно близко. Его улыбка растянулась, став неестественной, почти гротескной. Противные уголки губ были приподняты слишком высоко, а зубы блестели ослепительно, нездорово бело.       Инстинктивно она сделала шаг назад, но барная стойка вдруг отодвинулась, удлинилась, её концы растворились в тумане, превратившись в бесконечную линию.       В потускневшем зеркале за стойкой она увидела не своё отражение, а размытый, запоздалый силуэт, который копировал её движения с жутковатым опозданием, как отстающая тень.       Музыка окончательно умерла, оставив после себя лишь один назойливый, режущий слух звук саксофона, зацикленный, как сигнал воздушной тревоги.       Он продолжал говорить, но это уже не были слова, а лишь треск, шипение, скрежет, похожий на звук рвущейся магнитной ленты. Его лицо склонилось к её уху, и она почувствовала не дыхание, а ледяной холод, исходящий от него, чужой и безжизненный.       Она оглянулась. Зал был пуст. Ни гостей, ни бармена. Лишь пустые стулья, брошенные бокалы и призрачная тишина, нарушаемая лишь этим проклятым звуком. Она осталась с ним один на один. И только его глаза слишком чёрные, как будто так не должно быть, как будто они не такие на самом деле!             Черт, слишком блестящие, слишком пристальные, не отпускали её, впивались в самую душу.       И вдруг откуда-то издалека донёсся чистый, высокий звук, схожий, будто звон разбитого хрусталя или короткий, отчаянный удар колокольчика.       На её плечо легла тяжёлая, тёплая, живая рука. От неё веяло реальностью, безопасностью, силой.       Она попыталась обернуться, чтобы увидеть того, кто пришёл.       — Не оглядывайся, — прогремел низкий, спокойный и твёрдый, но в то же время по родному мягкий голос у неё за спиной. Он развеял все страхи в миг. В нём не было плохого, лишь непререкаемая уверенность. — Станет только хуже…       Выстрел.       Алая кровь растянулась от виска по красивой груди.