Одна ночь на одну жизнь

      Жизнь музыканта — та жизнь, к которой стремяться люди. Многим кажется, что она состоит лишь из добрых моментов, выпивки, драйва и денег! Но нет. Это не так.       Ругань, скандалы, недопонимания, дурная публика, проваленные саундчеки, задержанные концерты, из-за чего кто-то может начать дебоширить и чуть не сорвать всё, межличностные давящие отношения. Ну а если в музыкальной жизни еще и любимый человек, на которого, сука, так легко сорваться после отпаханных дней… Трудно, и это лишь малая часть, даже не близкая к середине.       Но ей нравилось. Нравилось ругаться, ведь её уже воспринимали как свою, как неотъемлемую часть коллектива, чьё мнение важно, которую так нежно припобнимает за талию вокалист, когда на это выдается хоть лишняя минутка. Ей нравилось драть глотку под песни, которые она когда-то могла находить для себя скучными и ужасными, находясь в толпе. Ей нравилось, что никто не знал из тех, кто рядом, о том, кем она здесь является.       Самое весëлое — это сбежать от надоедливых, кто пытается заснять лишний кадр! Когда-то их точно спалят такими темпами! И это весело!       Ей зачастую грустно от, чëрт, нахлынывающих воспоминаний, которые она так пытается гнать словами: «Последнее дело — о прошлом вздыхать!»       И выходит.       Новый альбом взрывает сцены, которые попали под прицел для выступления, Евгений все также переживает до криков и нервов.       Насыщено. Дико. Страстно.       Настолько пылающе, что самое сложное выступление на сцене за ней выходит за рамки дозволенного градуса.       Ей нравилось рассматривать подарки от фанатов вместе с ним, ей нравилось уставать, как будто она скакала не меньше выступающих, нравилось ловить кадры.       Но до жути было страшно. Страшно видеть ту морду в первых, мать вашу, рядах. Страшно осознавать, что он приходит одним из первых, застаёт саундчек с немногими остальными.       «Он что, ездит в каждый город, сука? А деньги такие, блядь, откуда берет?» — разрывал женскую грудь этот вопрос.       Но потом она забывала. До первого его нового взгляда…

***

      — Ох, дорогая… — выдохнул мужчина, плюхнувшись в кресло, смотря на Анну, которая уместилась на кровать.       Валерий даже не переоделся после очередного выступления. Так и приземлился, жалуясь на боль в спине.       — Да ты переоденься и ляжешь, — девушка взглянула на него, улыбнулась мягко, одарив возлюбленного этим спокойствием.       — Ну тебя, Анют, сил нет… Просто нет! Радует, что выручка приличная, все билеты раскупают и раскупают!       — Ну и отлично… Отлично! — рука скользнула по волосам, нервно стала слегка накручивать прядь на палец.       Повисла тишина. Не гнетущая, совсем нет. Каждый, кажется, задумался в миг о чем-то своем.       Минута. Две. Тихо. На улице машины, за дверью иногда кто-то да пройдет, персонал, может.       — Знаешь, — нарушая своим голосом тишину, вымолвила Анна, вглядываясь в окно, но как будто в другой мир, — я ведь так восхищаюсь тобой.       — Ты чего?       — Нет, правда… Восхищаюсь. Как ты их всех покоряешь. Как они смотрят на тебя, не все, да, но… Смотрят. Внимают. И я внимаю. Каждой ноте, каждому… Каждому вздоху, Лер. Я так горжусь тем, что у тебя… у вас есть. Как будто я с самого начала этой музыкальной вакханалии с тобой.       Анна поднялась с кровати — без лишних слов, просто будто её потянуло. Валерий только перевёл на неё взгляд, но не успел толком сообразить, что она задумала. Он ожидал, что она сядет к нему на подлокотник, присядет на колени — как бывало раньше! Но то, что она сделала, выбило его напрочь.       Анна повернулась медленно, будто её ноги сами нашли дорогу к нему. Мужчина сидел, раскинувшись так, как только умеют уставшие люди после сцены: плечи обмякшие, руки свисают вдоль подлокотников, голова чуть откинута назад. Он даже не посмотрел на неё сразу — взгляд застыл где-то на потолке, в пустоте, где у музыкантов остаются эхо, прожекторы и выкрики фанатов.       Девушка сделала пару шагов. Его глаза медленно перевели фокус на неё. Он хотел спросить, зачем она встала, но не успел: она вдруг опустилась прямо перед ним на пол. Колени мягко ударились о ковёр, пальцы осторожно легли на его голени, словно она боялась, что он оттолкнёт. И тут же она прижалась щекой к его ногам, обняла их обеими руками.       — Ань… — выдохнул он хрипло, — ты чего?       Голос прозвучал не столько удивлённо, сколько растерянно. Взгляд его метался: то вниз на неё, то в сторону, будто он искал спасение в стене или в темноте номера. Он привык ко многому: к бешеным поклонникам, к хамству журналистов, к постоянным крикам менеджеров, даже к тому, что Анна могла сорваться и наговорить резкостей. Но к такому — нет.       Она подняла голову, и на секунду между ними не осталось расстояния: её глаза смотрели прямо в него снизу вверх. Влажные, такие честные, что ему стало почти неловко.       Валерий резко втянул воздух, почти рассмеялся от неожиданности:       — Да ну тебя к чёрту! Ты что творишь-то, а?       Она молчала, только плотнее прижалась, как котёнок. Он наклонился вперёд, посмотрел сверху вниз и чуть приподнял брови.       — Охренеть… — пробормотал. — Вот это номер…              Он не сразу решился дотронуться до неё, ведь будто не знал, куда деть руки. Потом машинально потянулся и провёл пальцами по её волосам. И в этот момент в памяти всплыло:       — Слушай, — хмыкнул мужчина, качнув головой, — а я ж помню, ты уже один раз такое выкинула, ага. Да и не такое было! Помнишь, тогда ты на пьяную полезла, когда мы в гримёрке были. Я тебя еле оттащил, пока остальные ржали.

***

      …Комната была тяжёлая от запахов табака, дешёвого дезика, пролитого пива и мокрой одежды. В углу сушились полотенца, кто-то возился с футляром для баса, на столе вперемешку валялись банки, стаканы и какие-то фанатские побрякушки. Половина ламп вокруг зеркала перегорела, оставшиеся слепили неравномерным светом, выхватывая усталые лица.       Валерий сидел на старом стуле, полусогнувшись, полотенце на плечах. Виски у него влажные, футболка прилипла к спине после сцены. Голос севший, сипит, но он всё равно заводится, жалуется на звук:       — Да ну его нахрен, я чуть себе связки не порвал, монитор вообще не слышно было! — рявкнул он, кивнув гитаристу. — Как вы играли, я вообще не понимаю.       Голованов ответил в полоборота:       — Да нормально мы играли, это у тебя паранойя…       И снова смех, перебранка, кто-то хлопнул ладонью по столу.       И вдруг: резкий хлоп дверью. Анна. Влетела так, будто её кто-то вкинул с улицы прямо сюда. Щёки пунцовые, глаза блестят. От неё пахло пивом, горьким, крепким, явно не бутылочным, из барного крана. Волосы были немного растрёпаны, шаг быстрый, неточный.       — Ле-е-е-ерочка, — протянула она, почти пропев это имя, и тут же врезалась взглядом в него.       В комнате замолкли разговоры. Все как будто повернули головы одновременно.       Она подошла прямо к нему, шаткая, но уверенная, и с каким-то вызывающим смешком. И вот раз, и без предупреждения плюхнулась к нему на колени. Почти рухнула, но успела ухватиться за его плечи, обняла, прижалась лбом к его шее.       Валерий едва не выругался, вздёрнул брови:       — Охренеть… Ты что творишь-то?!       Девушка тихо засмеялась, дыхание было горячее, чуть пахло алкоголем.       — А что? Именно ты… Ты что против? Мне тут лучше всего. Вот прям вот тут… — и прижалась щекой к его груди, как будто в кокон.       В комнате повисла секунда тишины, а потом кто-то прыснул, не удержался. За ним — дружный гогот.       — Ну всё, Валер, приехали! — крикнул барабанщик, хлопнув в ладони.       — Ну, почти нормальное явление для неё пьяной, — добавил Харьков.       А Валерий сидел, застыл, сжал губы. Лицо красное то ли от злости, то ли от смущения. Он сжал её за плечо, хотел приподнять:       — Слышь, ну ты чего, дура… Вся ж компания тут, блядь! — прошептал сердито, но толком не дернул её.       Анна вскинула руку, как бы небрежно махнула на всех, едва не задела стоящую рядом кружку:       — Ну и пусть! А мне-то что? Не де-е-ети! — протянула нагло.       И снова прижалась к нему, закрыла глаза, тихо выдохнула, как будто и правда ей здесь самое место, у него на руках, среди этой гулкой, воняющей гримёрки.       Он рычал полушёпотом, стиснув зубы:       — Ну и идиотка же ты, Аню…       Но внутри всё перемешалось: злость, смех, гордость какая-то дикая. И тепла больше, чем хотелось бы признать.

***

      — Ой, боже, нашëл, что вспомнить! — пискнула Аня.       — Нашёл! Вот нашёл! Бухая вся в хлам, и с чего вдруг тебя понесло так? Чего-то вытворяешь вечно, Анюшь, ой кошмар! А теперь вон снова, прошлое вспомнила, на колени рядом со мной бросатся?       — Не-ет, — протянула Анна, щеки тут же залила краска, она попыталась спрятать лицо у него в ногах.       — Да ладно, не крутись! — Валерий наклонился ближе, с ухмылкой ткнул её пальцем в макушку. — Влетела, как вихрь, и бух — на меня села! На глазах у всей банды. Я чуть не сдох от неожиданности.       Анна прикрыла лицо руками:       — Господи, перестань! Ты преувеличиваешь… Не дети же!       — Преувеличиваю?! — Он рассмеялся громче. — Да ты тогда так же выдала: «Не дети!» Да тебя от пива разнесло как шарик воздушный. Щёки красные, глаза горят, сидишь у меня на коленях, а вокруг все угорают. Я думал — всё, конец мне. Им дай повод и кошмар…       Она, всё ещё пряча лицо, пробормотала сквозь пальцы:       — Ну… может… чуть-чуть я перебрала.       — Чуть-чуть?! — Кипелов снова хохотнул, хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Да тебя тащить потом пришлось, потому что ноги не держали. А сейчас смотри — опять к моим ногам, только уже трезвая. Мëдом намазано, ты скажи?       Анна вскинула голову, в глазах смешанное раздражение и смех:       — Ну извини, блядь, мне тут удобно. Тебе плохо что ли?       Валерий посмотрел сверху вниз, задержал взгляд. Внутри у него всё смягчилось, хохот улёгся. Он протянул руку, аккуратно коснулся её щеки:       — Да не плохо. Просто вы, дорогая моя мадам, всегда меня застаëте врасплох. Как будто нарочно. Ну а теперь, значит, решила по-тихому, да? — усмехнулся он, глядя, как она лежит у него у ног. — Совсем уже!       Анна не отвечала, только чуть повернула голову, так что её волосы щекотали ему руку. Он посмотрел на неё, всё ещё не веря, что она реально сидит на ковре, как какая-то домашняя кошка.       — Вот же ж… — пробормотал он, покачав головой. — Ты меня, Ань, добьёшь когда-нибудь такими приколами.       — Добью я тебя ладонью подзатыльником, а сейчас сиди и не выкобенивайся!       — Молчу, молчу, хотя… А ты точно не выпила ещë?       — Валерий, блядь!       — Сдаюсь! Но ты поднимайся, уж лучше…       Он знал, что сама она не встанет, и поэтому подхватил под руки и из последних сил от усталости поднял девушку, деловито сажая ту к себе на левое колено.       — Ну, э-э-эй!       — Не эй, дорогая моя! — И снова та улыбка.       Анна устроилась у него на колене, но не как покорная, а как будто специально развалилась поперёк, чтобы ему неудобно было держать. Подтянула колени повыше, плечом упёрлась ему в грудь.       — Ну и посадил, молодец, — пробурчала она, нарочно фыркая, — теперь сам и мучайся.       Валерий прищурился, глянул сверху вниз, дëрнул подбородком:       — Конечно, мучайся. Вот этим я и занимаюсь… Ага! Тобой мучаюсь.       — Ах, вот так, значит?! — она приподнялась, уставилась на него снизу вверх, глаза округлила театрально. — «Мучаюсь»!       — Ну да, мучаюсь… — он специально сделал паузу, скривился с самым серьёзным видом, правда, со сдерживаемым смехом и привычной интонацией самого искусительного в мире мужчины.— Особенно когда ты начинаешь свои «а-а-а, Лерочка, я восхищаюсь тобой!» — и пародийно вытянул голос, копируя её недавний тон.       Анна рванула его за ворот не снятой кожаной жилетки.       — Да иди ты! Я серьёзно говорила!       — А я серьёзно устал, — с тяжёлым выдохом откинул голову назад. — У меня спина трещит, ноги как каменные, голос хрипит. А ты тут с признаниями. Дурная голова твоя дамская!       — Ну, так я же подбодрить хотела! — вспыхнула она, но уже со смешком. — А что, лучше было бы, если бы я сказала «Лер, ты старый и злой»?       — Вот! — он сразу оживился, ткнул в неё пальцем. — Вот это было бы честно!       Они оба рассмеялись. Смех вырвался легко, гулко, откуда-то из глубины, после дня, полного шума и усталости.       Анна чуть прижалась к нему боком, носом ткнулась в тëплую шею, но тут же заметила, как он морщится, будто от боли.       — Спина? — уточнила она уже мягче.       — Угу, — буркнул он, сдвинув брови. — Чувствую себя, блять, дедушкой, вот правда!       — Дедушкой, ага… — она хмыкнула. — Ну если сравнивать меня и тебя, то да… Но зато как на сцене бегаешь, м!       — Это потому что я ещё не до конца старик, — усмехнулся он. — Но если завтра встану кривой, ты виновата.       — Я?! — Анна округлила глаза и актёрски хлопнула ладонью по груди. — С каких пор это я виновата в твоей спине? Сам носился как полоумный, кричал свои «Власти огня» и так далее, а виновата я!       — С тех пор, как ты решила устроиться на моём колене так, что любой бы переломался, — спокойно отрезал он, но губы у него дрогнули, выдавая, что сам едва сдерживает ухмылку, еле сдерживает, чтобы не поцеловать Аню, с извиняющимся видом.       — О, начинается! — Она тут же встрепенулась на дыбы. — Так давай я встану!       Попыталась было подняться, но он резко, хоть и не сильно, прижал её к себе, не давая и дернутся.       — Сиди, — буркнул он, как будто командуя, но голос мягкий, почти усталый.       — Ты определись, — фыркнула Анна. — То я мешаю, то пусть сижу.       — Так и живём, — усмехнулся он. — Но ты всë-таки сиди, не мешаешь, дорогая моя лисица, позже всë равно ляжем…       Она покосилась на него с прищуром, будто взвешивая, дразнит ли он или правду говорит.       — И как ты терпишь вообще? — спросила вдруг.       Валерий Александрович пожал плечами, медленно, лениво:       — А хрен его знает. Может, привычка. Может… нравится мне так. Нравится! С тех самых пор нравится, как ты в поезде уснула, как в ноги бросалась!       Анна улыбнулась уголком губ, без пафоса, просто по-настоящему. Вспомнила с теплотой. И уткнулась носом ему уже в плечо, шепнув:       — Вот и мне нравится. Даже когда ты занудничаешь.       — Я? Занудничаю? — Валерий вскинул бровь. — Это ты тут философские речи толкаешь!       Аня прыснула со смеху и ткнула его пальцем в ребро.       — Ладно, ладно! — отмахнулся он. — Давай договоримся так: я — старый дед, ты — сумасшедшая девчонка. И вот это наша гармония.       — Ха! — Анна даже хлопнула ладонью по его груди. — Гармония, говорит!       — Ну а что? На сцене я ору, за кулисами ты меня мучаешь. Красота же.       — Красота, — повторила она, но уже с другой интонацией — будто действительно согласилась, хоть и делала вид, что спорит.       Они оба замолчали. Тишина теперь была не пустой, а какой-то лёгкой, живой. На улице шумел город, где-то гудела машина, в номере щёлкнула батарея. А они просто сидели уставшие, измотанные, но странным образом довольные.       Валерий снова провёл ладонью по её волосам, уже без суеты, привычно, нежно, как бы говоря, вот она — моя дорогая непредсказуемая девочка.       — Ты меня реально добьёшь когда-нибудь, — пробормотал он. — Украла мою звезду…       — А я тебя под руки откачаю, не бойся, — отрезала она и зевнула так громко, что сама засмеялась. — Научена! С того света вытащу! И звезду не отдам…       Он глянул на неё — усталую, растрёпанную, но упрямо светящуюся каким-то своим внутренним светом — и вдруг подумал, что действительно: с ней тяжело. Но и без неё было бы куда тяжелее.

И только небо знает правду — кто украл мою звезду.