Одна ночь на одну жизнь

      Валерий слушал друзей вполуха. Сидел с чашкой чая, что давно остыл. Усталость, вымотанность и чувство тревоги доканывали. Если с первыми двумя Валерий Александрович держался рукой об руку почти всю свою жизнь, то с последним было дико.       Он посмотрел на часы — «1:27».       Анны всё ещё не было. Не заходила, даже не подошла узнать, как все прошло. Порядком стало трепать сердце. Да, ничего не случилось, это точно. Но причину узнать хочется.       — Куда это ты? — спросил оглянувшийся Слава, зевая, взглянув на Валерия. — Впрочем, найди Анну. Скоро в номера уходить, с аппаратурой утром разрешили разобраться.       — Глотну воздуха, — бросил Валерий, не отвечая на просьбу о поиске Анны.       Сцена уже почти разобрана, техники собирают кабели, чтобы не валялись до утра. Дождь, хоть так и не пошел, но вполне мог начаться скоро, если судить по духоте в воздухе.       Кипелов вышел сбоку, в тень и почти сразу заметил знакомую тонкую фигурку дорогой Анюты.       Анна стояла в полоборота, у сцены. Перед ней — парень в проклятой косухе. Он говорил что-то негромко, склоняясь у ней ближе.       Валерий замер.       Внутри как будто что-то щёлкнуло.       Нет, она не в опасности… Наверное. Этот тип… Эта поза… Этот голос — даже сквозь расстояние слышно, как он скользит, льстиво и уверенно, будто его облалатель знает даму пол жизни и волен кокетничать так просто и легко!       Мужчина не знал, кто это. Аня не упомянала о возможных встречах со знакомыми. Но знал точно — хочет подойти и спросить: «Ты кто такой?» Или вообще послать на хер, чтобы не лез!       Но вместо этого Кипелов сделал шаг назад. И просто ждал. Он ощущал напряжение его женщины, ощущал что-то неладное, но продолжал оставаться на месте.       «Судя по форме — охрана, — размышлял Валерий. — Значит, можно… подойти. Да».       И в груди — неприятное, очень человеческое чувство. Слишком знакомое. Слишком острое. Ревность.       Нет, мириться с этим он не станет! Просто не станет! Пацан слишком много возомнил, раз так близко склоняется к Ане!       Подходя к парочке, точно рысь на охоте, Валерий Александрович, вздохнув, дабы не нагрубить парню раньше времени. Он тихонько подплыл к Анне со спины, положил ей руку на плечо, отчего та вздрогнула.       Антон, что явно не ожидал увидеть вокалиста этого концерта сейчас, сразу сменил свою позу, уже не выставляясь гордым котом, как еще минуту назад.       Нарочито спокойно, будто не заметил ничего, что происходило прежде, все не убирая руку с плеча, Валерий произнёс:       — Анют, ты скоро? Нам надо собираться.       Счастью девушки не было предела, когда он сказал эти спасительные слова. Она уже хотела было кулаком под носом засветить Антону, мол, выкуси и сам передай приветы лично!       — А вы знакомы? — продолжил Валерий, обращаясь к охраннику.       — Можно и так сказать, Валерий Александрович! — деловито произнёс Антон.       — Нет, не знакомы особо, — возмутилась Аня, сделав шаг назад, ближе к возлюбленному, а после нагло ткнула того локтем, попав в живот, намекая на то, что надо просто поскорее сваливать!       Но бежать им самим так и не пришлось.       — Ладно, у меня полно работы, — начал нервно парень, а потом, видимо вспомнив, какую роль «играет», добавил: — Ещё обязательно увидимся, Анна.       Он ушёл. Но тревожный осадок остался.       Аня видела его один блядский раз. Всего один! Один раз это была тупая, нелепая встреча! И он теперь здесь. Просто взял и ушëл… Тот же тон, манера общаться, но что-то в нëм было не то. Чëрт, не то.       Не говоря ни слова, Кипелов провëл Аню туда, где и сам сидел до того, как вышел проведать обстановку. Слова просто не вязались.       Остальные уже хотели собираться на заслуженный отдых в номерах.       — О, Аня! — поприветствовал первым Вячеслав.       — Вы где пропали-то? — прищурившись как-то хитро, спросил Александр, глядя то на Анну, то на Валерия. Оба стояли с кислым выражением на лицах, отчего и с Александра спала вся ухмылка. — Что случилось?       — Ай, — махнула рукой девушка, садясь на свободный стул неподалëку.       Её взгляд упал на пару давно опустошённых банок пива и самодельную пепельницу с парой окурков. С женского личика мигом сошло всё напряжение, сменившись на лисью улыбку, появлению которой послужило вспомнившееся напутствие Евгения.       — Кстати, ваш менеджер меня нянькой оставил, так что, — она ткнула пальчиком в мусор, — убирайте, давайте! Прилетит вам!       Этот довольно серьёзный, но в то же время такой ласковый со смешинкой тон заставил Валерия Александровича рассмеяться совершенно искренне, по-доброму, пока друзья удивлëнно и недовольно стали прибирать всё в одну кучу, чтобы потом вынести. О, они знали — Одинцов, конечно же, способен и няньку им подыскать!       — Слыш, Харек, — шепотом обратится Андрей к Харькову. — А ведь если бы Ани не было, Женька бы точно нам няньку подыскал!       И ответом ему послужил одобрительный и соглашающийся смех Алексея, на который оглянулись те, кто не слышал замечания, с удивлением.       Они сидели ещё какое-то время, каждый молча занятый своим: кто перекидывался короткими фразами, кто уже зевал в кулак. Остывший чай, пустые банки, гулкое поскрипывание металлических конструкций на сцене — всё это создавало ощущение усталой, разбавленной, но всё ещё живой жизни после концерта. Пространство вокруг будто выдохлось.       Слава, лениво потирая глаза, поднялся первым, поправляя сбившуюся на лбу кепку:       — Ну чё, братцы, на выход? Я кони двину щас.       — Ага, а то нам тут ещё и ночевать предложат, — отозвался Голованов, зевая. — Сейчас Женька как придёт и скажет: «Парни, утром радио, потом интервью и фотосессия, кстати, Анна, с вас стихи, я все решил, трагедии с отменённым концертом не бывать!»       — Вот уж! Пусть сам фоткается, — буркнул Андрей, вставая и хлопнув себя по бокам, — я всё, минус.       — Минус — это ты с утра будешь, — проворчал Слава. — Нам бы ещë понять, но завтра, чего делать будем всё это время.       — Если Женя что не выдумает, — заметил Валерий Александрович.       Мужчины начали лениво подниматься один за другим, собирая остатки разговора и пустые банки. Кто-то что-то забыл, кто-то пнул стул, что мешал проходу, кто-то вяло пожал плечами на чью-то шутку. Всё расползлось — и вечер, и настроение, и остатки суеты. Но распадалось не грустно, а так, как уходит все праздное — медленно, вяло.       Анна встала вместе со всеми, но двигалась медленно. Словно плавала среди людей, которые начали растекаться. Шаг-другой, плечом к плечу с Валерием, но потом, пока кто-то говорил, пока кто-то смеялся, она немного замедлилась. Незаметно, как тень, что вдруг не совпала с движением своего носителя.       Девушка не отвернулась нарочито. Не шмыгнула, не отбежала. Просто осталась стоять, пока их фигуры начали удаляться, пока шаги становились всё тише. А она — замерла. Долго смотрела им вслед, будто ждала, что кто-то обернётся. Никто не обернулся. На том и счастье.       Рука скользнула в карман. Нащупала она там только спички, которые были там просто «потому что», от того, что нечего найти боле, вздохнула и чиркнула одну. Тонкое пламя коснулось долгожданной сигареты, и затрещал табак — хрупко, будто шептал, как хочется гореть.       Она пошла медленно. Не к выходу. Не за остальными. Не в сторону номеров, где кондиционеры и чистые полотенца. А вдоль здания. Мимо технического входа, мимо шершавой стены, где местами облупилась краска. Мимо прожектора, который уже сняли работники, чтобы тот можно было спокойно отключить, проверить. ————       Ночь обняла её легко. Но не сразу. Сначала шумело где-то внутри, а потом… потом начало стихать.

Ночь унесла тяжёлые тучи…

       Листья тополя зашевелились чуть громче, чем обычно. Фонари жгли янтарём, оставляя тени, похожие на чернила. Вдалеке кто-то стучал — глухо, размеренно. Может, разбирали что-то на сцене в новый заход, может, просто грохнула крышка багажника чьего-нибудь автомобиля.       Анна остановилась у низкой кованой ограды. За ней начинался неухоженный кусок сквера — пара лавок, рябина, ещё не осыпавшаяся, немного поблёклая трава, трещины в асфальте. Всё это — как-то по-своему родное. Неухоженное. Но такое незнакомое.       Женская фигура проплыла сквозь время и ночной свет к дальней лавочке.       Руки дрожали. Не от холода. Какой уж там холод! От какого-то странного, затхлого остатка напряжения. Эхо. То, что не выходит словами. То, что даже Валерию не скажешь сразу. То, что нужно прожевать самой. Переварить. Выплюнуть.       — Всё бы хорошо, — прошептала сама себе.       «Если бы не он. Если бы не этот голос. Его глаза. Эта улыбка», — закончила уже в мыслях.        В памяти снова всплыло, как он стоял близко. Как говорил. Как смотрел.       Аня содрогнулась. Не от страха — от отвращения. От ощущения того, что на неё положили взгляд как на витрину, как на старую вещь, которая кому-то вдруг опять понадобилась. Хотя ведь девушка — не вещь. Никогда не была. Никому.       Вторая сигарета. Да, этот терпкий дым опять спасал.       — Чего ж ты молчишь теперь, сука? — вдруг тихо прошептала она в темноту, обращаясь то ли к нему, то ли к себе.       И тут — тень.       Он стоял молча. Чуть в стороне. Половина лица в темноте. Вторую подсвечивал фонарь — тускло, мягко, почти кинематографично. Даже смешно. Но она не видела его.       Никаких шагов. Никаких звуков. Просто стоял, оперевшись на тот фонарный столб.       Он не спрашивал. Не возмущался. Не злился. Лишь смотрел. Не как обычно — не тем внимательным, всевидящим взглядом, а иначе. Тише. Глубже. Как будто сквозь неё. Но вдруг аккуратно проскользил к ней, подходя сбоку.       — Девонька, позволите? — его томный голос звучал то ли котом, то ли обиженным иным зверьком.       Анна вздрогнула, как будто её мозг прошибли.       — Блядь! — выругалась та от испуга. О, конечно, она поняла, чего это он вдруг так сказал. — И долго ты, блядь, за мной бегаешь? — выдохнула девушка. — Ты же шёл с ними…       — Весь путь за тобой, моя дорогая. — Он подошёл ближе. Неуверенно? Нет. Осторожно. Как кто-то, кто входит в чужую боль — не с топором, а с пониманием. — Да. Но ты шла со мной. А потом — пропала.       — Прости, — выдохнула она. — Я просто… не хотела туда. Не сейчас. Хотела остаться одна. Совсем одна.       — Понимаю. Но не могу тебя оставить. Я знал, что ты не туда свернула. Не из любопытства — из тишины. Но это место незнакомо. Люди, какие тут люди? Ночь. Анюта, я тебя не могу оставить.       Валерий сел рядом. На лавку. На ту же лавку. Рядом — не касаясь. Но достаточно близко, чтобы её рука чуть дрогнула.       Тишина опять навалилась. Давящая, вязкая. Но уже другая. Более живая.       — Что с тобой? Боишься того парня? — спросил он.       — Нет. — Она повернулась к нему. — Я злюсь. Я чувствую, как будто во мне что-то испачкали. А теперь оно не отмывается. Вот и всё.       Валерий Александрович медленно протянул руку, как бы проверяя, а дастся ли ему эта змейка в таком состоянии желания одиночества или нет? Далась. Он убрал прядь волос, прилипшую ко лбу.       — Ничего, — сказал он. — Отмоется. Всё отмоется. Не сразу.       Анна выдохнула. Не резко. Не облегчённо. А как человек, которого застали врасплох, но не хочется этого показывать.       — Я ведь этим жестом просила немного времени, — сказала она, не поднимая глаз.       — И я его дал, дорогая, — спокойно ответил он. — Слишком много, на мой вкус.       Она затянула догорающую сигарету, выдохнула в сторону и только потом бросила взгляд на него. Да, Анна Андреевна все понимала — его заботу, и страхи его оправданы, но...       — Я не ребёнок, Лер.       — И я не сторож, — отрезал он. — Но мне плевать, кто ты — ребёнок, взрослая, уставшая, независимая. После того, как тебя прижал какой-то хрен и говорил с тобой, будто вы старые любовники, я не оставлю тебя одну. Хоть всю ночь стой, кури, молчи — я рядом буду.       Анна скривилась. Не от слов — от внутреннего напряжения, которое не отпускало.       — Это не он меня прижал, — холодно бросила она, слыша в словах благоверного недоверие к ней в плане защиты. — Я не из тех, кого можно просто подойти и забрать.       — Знаю, — понимая, какой посыл несут еë слова, Валерий Александрович вдруг смягчился до уровня ласкового котика, каким был с ней почти всегда. — Поэтому я и не схватил тебя тогда за руку. Хотя хотел. И не вмазал ему. Хотя тоже очень хотел. Я не дебил, Анют, я видел, как ты стояла. Вижу сейчас. Ты не железная. Просто хорошо делаешь вид, моя милая.       Она резко повернулась к нему, чуть щурясь.       — Ты хочешь, чтобы я разрыдалась у тебя на плече? Чтобы стало понятно, что мне плохо, только если я начну всхлипывать и дрожать, как почти всегда делала? — Улыбка. Нервная.       — Нет. — Он посмотрел на неё прямо. — Хочу, чтобы ты не вела себя так, будто тебе никто не нужен. Особенно — я. Когда тебе действительно хреново. Хотя даже если и так, то хотя бы поставь в известность о своëм уходе, родная. — Взгляд его теперь был скорее растренным, ведь искреннее не понимал, почему Аня не сказала, что уйдëт. Да, он всё понимает, как и она, но...       Тишина зависла между ними, будто упала с высоты. Анна отвела взгляд, сделала короткую затяжку и опустила сигарету. Пепел сорвало ветром, оставившим в руке почти окурок.       — Иногда я просто не хочу никого видеть, — сказала она глухо. — Не потому что мне плевать. А потому что внутри — каша. Пусто, потом колет, потом злит. А потом — всë заново. И не сказать, уйти. А потом жалею, как сейчас. Я всегда делаю всякое, а потом жалею! — она грустно надула губки.       — Всякое бывает, Анечка. Думаешь, я не хочу исчезнуть после концерта, когда от тебя три часа подряд хотят чего-то, а потом ещё и эта тень из прошлого возникает рядом с тобой?       Она обернулась снова, удивлённо — не тем, что он это сказал, а тоном, без надрыва, спокойным, будто говорит не первый раз, но раньше она не слушала.       — Ты сильная. Но не надо каждый раз это доказывать. Особенно мне. Особенно через немой уход.       — Мне не нравится, что ты видел это. То, как он… говорил. Как я слушала. Мне было противно, но я стояла. И ты это видел.       — Не оправдание, пока, милая.       — И… — Аня выдохнула, — мне от этого мерзко. Не из-за него. А из-за себя. И хочется сдохнуть! Потому что я дура!       — ты не виновата, что мудак приполз, — сказал Валерий наконец. — Но если ты хочешь быть одна, чтобы разобраться в себе— я не мешаю.      Только знай: когда ты так исчезаешь — мне хуже. Не от недоверия. А потому что в тебе что-то плохое — и ты не пускаешь меня даже рядом постоять. Я ведь зачем иначе?       Анна вскинула голову. Глаза у неё были усталые, в них дрожало напряжение, но уже не одиночество. Серьезность, которую она не напускала на себя довольно долгое время и вот напустила — стала сходить. Она всегда была лишней. Слишком строго. Слишком серьёзно, да.

Весь век

Мы рвемся как изношенные струны,

Но знаешь ты,

Мы свет,

Мы льемся сквозь бесчисленные луны

В твои мечты.

      Анна чуть улыбнулась. Без лёгкости. Но искренне.       Девушка ничего не ответила. Совсем ничего. Зеленый блеск глаз кричал сам за себя: прости, люблю, ты нужный.       Она обняла его.       Снова лавочка. Снова объятия. Её лицо у его груди. Уставшие, вымотанные, но кажется, хоть каплю, но снова довольные. Как в первые гулянки. Как первые объятия. Как первый поцелуй...       И они сидели. Ночь дышала вокруг. Где-то роняло листья дерево. Где-то гудела фура на трассе. Но всё это — не мешало. Наконец-то не мешало. Напряжение ушло. Обида тоже ушла, хоть её совсем почти и не было на деле.       Впервые за весь вечер стало по-настоящему тихо.