Одна ночь на одну жизнь

      Сквозь плотные занавески нерешительно пробивался рассвет — тусклый, неуверенный, словно вор, крадущийся в чужой дом. Анна открыла глаза, но тут же зажмурилась, будто пыталась спрятаться от мира, который за ночь ничуть не стал добрее. В груди лежал камень — не метафора, а почти физическое, тяжёлое, глухое нечто, перекрывающее дыхание.       «Мать умерла».       Эти слова, вчерашние, пролитые сквозь слёзы и коньяк, теперь горели в сознании, выжигали изнутри. Анна судорожно сжала кулаки, вонзая ногти в ладони. Почему же так больно?       Рядом спал Валерий. Его дыхание было ровным, глубоким, почти детским. Одна рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть подрагивали — что-то снилось. Анна смотрела на эту руку — сильную, с выступающими жилами, родную, но чуждую в это утро, где уже ничто не было прежним.       Она резко села. Комната качнулась, поплыла. Гудела голова — не от алкоголя, а от невыносимости новой реальности, где не было самой ненавистной и самой любимой женщины в её жизни.       — Лер… — её голос прозвучал хрипло, как чужой.       Он не проснулся.       Анна потянулась к тумбочке. Телефона не было. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: его ладони на её плечах, её рыдания, отчаяние, звон разбившегося о тротуар экрана.       — Чёрт… — Она закрыла лицо ладонями. В горле застряла горечь.       Раздался шелест простыни. Чьё-то тёплое прикосновение к спине.       — Доброе утро, милая, — голос Валерия был низким, слегка хриплым. — Как ты?       — Телефон… — выдохнула она. Больше не смогла.       Он понял. Поднялся, провёл ладонью по её волосам, зарываясь пальцами в затылок.       — Найдём. Всё найдём, моя страдалица, — прошептал он, целуя её в шею.       Но не успел договорить: в дверь раздались три быстрых, чётких удара.       — Кипелов, открывай! — голос Вячеслава прозвучал слишком бодро для этого разбитого утра.       Анна инстинктивно натянула одеяло до подбородка. Валерий лишь усмехнулся, натягивая джинсы.       На пороге стояли Вячеслав и Александр. Их взгляды задержались на Анне, оценивая сцену: смятые простыни, пустая бутылка, юбка на спинке кресла.       — Вот где наша потеряшка, — протянул Вячеслав, оглядывая комнату с ленивой усмешкой. — Лер, не исчезай так.       Александр присвистнул, заметив окурки и пустой бокал:       — Вечеринка без нас?       — Не та вечеринка, — буркнул Вячеслав. — Доброе утро, Аня! Ты что…       Анна молчала. Жар подступил к лицу, но стыда не было. Только усталость и странное, ломкое чувство — будто эти двое, с их шутками и неуместной бодростью, стали вдруг ближе.       — Всё, хватит, — вмешался Валерий. — Потом. Сейчас не до веселья.       — Нам нужно обсудить кое-что. Мелочь, но важная, — кивнул Александр.       — Через двадцать минут заходите, — коротко бросил Валерий.       Дверь закрылась.       — Идиоты, — пробормотал он.       Анна рассмеялась. Сухо. Горько. Но это был смех.       — Они хорошие…       Она встала. Валерий смотрел на неё — на следы ночи, на следы себя, оставленные на её теле. И впервые ему стало стыдно. Он должен был быть мудрее. Должен был не позволить себе… Но позволил.       Она натягивала рубашку перед зеркалом, когда он шагнул к ней.       — Ты… — он запнулся, но она перебила.       — Нет. Я не в порядке.       И боль накрыла снова — волной, которая смывает всё. Рыдания вырвались сами. Анна дрожала, а он обнял её сзади, за плечи, крепко, будто хотел забрать её боль себе.       — Я ненавидела её. Ненавижу. Но люблю. И мне больно…       Её голос ломался, рвался, исчезал в потоке слёз. Она вцепилась в его футболку, цепляясь за него, как за единственное настоящее в этом зыбком мире.       — Я знаю, — прошептал он. — Мы поговорим. Вечером. Но пока… Помнишь — следующий город, три концерта?       Она кивнула, не находя в себе сил ответить вслух. ————       Дорога, полная молчания.

Путь в никуда,

Из под моих уходит земля…

      Автобус вёз их прочь, сквозь серые рассветные пейзажи. Анна сидела у окна, прижав лоб к стеклу. Валерий рядом, с прикрытыми глазами, держал её за руку. Пальцы — живые, тёплые. За окном мелькали одинокие огни.       Мать… Мама больше никогда их не увидит.       — Всё нормально? — спросил он, едва слышно.       — Нет, — выдохнула она.       Он не стал утешать. Не умел, или просто это не то, что сейчас было нужно… Просто крепче сжал её пальцы, передавая через прикосновение то, что слова исказили бы.       — Хочешь, поговорим?       Она промычала согласно.       — Я ненавижу её. Но мне больно. Почему?       — Потому что ты человек, — ответил он. — Мы теряем даже тех, кого не прощаем. И всё равно — боль. Потому что были чувства. Потому что были надежды.       Она сжала его руку. Ещё держалась.       А автобус мчался вперёд — в город, где её снова будут ждать сцена, свет, фанаты. Где она должна будет улыбаться.       Сейчас она просто жила. И это было больно.       Чертовски.