Одна ночь на одну жизнь

      Прошло то время, которое томило в себе нервное ожидание перед неизведанным прежде даже в мыслях. Душевое состояние пело, но скрывало за пением тревогу.       Группа «Кипелов», известная своими мощными выступлениями и глубоким эмоциональным воздействием на аудиторию, активно готовилась к масштабному туру по городам. Каждый аспект подготовки, от репетиций до настройки оборудования, был тщательно спланирован и контролировался неизменно нервным и напряженным Валерием, который чуть ли не цапался с Евгением, впрочем, как и обычно. Всë шло быстро, как по струнке, но в то же время суетливо и далеко не спокойно, что иногда доводило до ужасной ругани, в которой друг другу по голове могли запросто прилететь пара гитар и охапка барабанных палочек, сломанных пополам.       Порой, находясь на репетициях с группой, которая породнилась с женской душой, девушка не понимала, как втянулась в весь этот крайне занятно-смешной и весьма увлекательный кипиш. Правда, увлекательным он казался до той поры, пока в него не влезал вокалист, со своими словами: «Поспокойнее, пожалуйста», после которых каждый раз получал в лоб тем, чем придётся и от кого придётся, а это, в свою очередь, совсем не нравилось Анне.       Особенно тяжким выдался прогон, служивший завершением этой вакханалии…       — Нет, ну в конце концов!       — Да какое «в конце концов»? Мы сотню, если не больше, раз повторяли эту часть, отдельно, целиком, и ты всë равно играешь какую-то хуйню!       — Да сам ты хуйня! Вот так каждый, каждый, каждый раз! Каждый!       — А ну, дай я покажу! Последний раз! Смотри!       — Да не буду я!..       Закинув ногу на ногу, держа в руках доверенную ей стопку бумаг, на которой лежали не её очки, Анна сидела поодаль, почти в углу, и наблюдала эту картину, ставшую более чем обыденной.       Рядом же, только стоя, красовался Валерий Александрович. Он ждал, когда эти олухи разберутся, чтобы наконец вставить свое «А» в песни, которые явно нужно петь. Злой, нахохлившийся, как фазан или любая другая птица. Да и вообще, он имел вид чëрта из табакерки в связи с тем, чем и кем пытался руководить, ругаясь при этом с менеджером, который, в свою очередь, также не прекращал вставлять своë веское слово.       Да дело только в том, что и его слова, и слова Валерия были всегда кстати и к месту, хоть и признавать последний не хотел.       — Слушай, — аккуратно и слегка она дернула мужчину за руку.       Тот, явно сдерживая всякую агрессию, повернул к ней голову.       — Успокой их, а то Молчанов уже не своими инструментами щас подерётся, — хихикнула она.       Вздохнув и крайне тяжело выдохнув, Валерий Александрович, кинув взгляд на изрядно уставших мужчин, которые всë пытались что-то поделить, опустился почти на пол к Ане.       — Если честно, я потерял нить их скандала.       — Да гитара, видите ли, не так звучит. Хотя на деле все хорошо, — пояснила она, беспардонно и нагло положив руку на плечо Кипелова.       — Вот и что ругаться?       — Да я их понимаю. Устали же до жути. Ты и сам меня сожрëшь такими темпами.       — Испробую на вкус, мадам, — усмехнулся Валерий.       — Снова звонили. Я не ответила. Номер другой, — вдруг сменив тон и тему, произнесла Анна.       — Анют, это уже который звонок за такое долгое время?       — Я не хочу…       Девушка боялась. По-детски, глупо, тупо, совсем ужасно, но! Душа знала, что сообщат плохую весть. От неё не убежать, но отсрочить её появление в жизни можно. Анна глупо бежала, не зная даже, от чего. Но бежала. Звонков было не много, всего пять от силы, а этот, последний, был шестым. Потом. Ответит потом.       — Ну, хочешь я отвечу в следующий раз?       — Давай не будем…— она поджала губки.       — Ты, конечно, как скажешь, но…       — Ай! Вот пидоры! — резким вскриком прервала настороженные речи Анна, когда прямиком, словно точно в намеченную цель, ей в лоб прилетела… — о, чудо! — последняя, но, снизошли ангелы, несломанная барабанная палочка. Каждый затих.       — Вот вы срëтесь из-за хуйни вечно. А потом ноете, что что-то у вас нечем играть, что чего-то не хватает! — И после этих слов несчанное деревянное изделие метнулось во владельца. — Харе уже! Устали? Пойдите отдохните. Ей Богу, вам лет сколько, чтобы этот детский сад устраивать?!       Почему-то до жути взбесили её эта ситуация и осознание того, что перед ней не дети малые, а вполне взрослые люди, ещë и трезвые, чтобы эдакую хрень творить.       — Ну тише… — Валерий Александрович, будучи перепуганным, что вся злость и мысли резко вышли наружу, но в лице женской стати рядом, положил руку ей на колено, дабы умерить пыл, но сделал только хуже. Или лучше…       В чисто мужском коллективе порой не хватало женской руки, которая бы живо настучала каждому по башке, с целью успокоения и построения по струнке, во избежание неразберихи и путаницы.       И Анна Андреевна почти сразу поняла это, как только целиком влилась в процесс работы и коллектив. Да, бесспорно, работа спустя столько лет вместе, бок о бок, не могла не повлечь за собой неимоверную усталость и желание все бросить из-за оплошности кого-то в команде.       — Нет, я всë понимаю, а вы думаете? Но я просто требую вашего отдыха! Прогон прогоном, но вы свои лица-то видели? Что ты, Лерсаныч, что ты, Слав, да вы все! Харе убиваться. Убьëтесь без сна и отдыха, когда гонять будете концерт за концертом. Мне до чëрта поведали о ваших путешествиях и о том, как чертовски хочется спать в самый неподходящий момент…       Поправив в руках ценные листы и нацепив на голову сидящего рядом владельца очки, она продолжила:       — Да вы хотя бы представляете, что сейчас делали? — голос её стал резким, но уже менее гневным. — Что это — концерт или пьянка в гараже?       Манякин поднял руки, будто защищаясь, а Вячеслав уткнулся в гитару, сжав зубы. Валерий Александрович слегка усмехнулся, заметив, как его рука, до сих пор лежащая на колене Анны, едва заметно дрожит.       — А ты, Кипелов? — У Анны был взгляд, заставляющий замереть. — Ты не подливай масла. Знаю, ты всё сглаживаешь. Вы все давно сбились с ритма, до этой ругани кстати, еле слепили куплет! И кто у вас тут сложнее? Нет, вы не смотрите на меня так! — перебила саму себя она, заметив зашуганный взгляд каждого, не ожидавшего столь бурной реакции на случайный «хэдшот». — Я помню ваши слова почти перед каждой репетицией: «Аня, ты последи, чтобы мы хорошо делали!» Вот! Получайте! Щас вы у меня попляшете и спать! Как в садике — тихий час после игрищ.       Все опустились как после тренажёрки. Угрюмо молчали. Но не враждебно, скорее растерянно. Впервые за долгие годы женская тень оказалась не в кулуарах, а посреди рабочего процесса настолько сильно. Это и к лучшему.       — Прошу вас только об одной вещи… Доиграем сегодня. — Она слегка улыбнулась, потом вздохнула. — То, с чего концерт начинается. Играйте как в туре — без воплей, без смешков, без сдачи. У вас всë забудется, если каждый раз как дети будете вякать!       Они покивали. Недавний гнев остыл, но остался в воздухе, как тепло на сковородке после костра… Она поняла его. Горький след внутренней усталости, что каждый взрывает по-своему. Ничего, надо потерпеть, и новые сцены будут взорваны.       — И правду моя дама говорит! Давайте… — довольно-таки бодро сказал вокалист, одобряющие кивнув.       Мужчины потянулись к инструментам почти смиренно.       Это последний шаг, а дальше — больше.

***

      Несмотря на прошемтвие долгих лет нахождения в сценической сфере, столь любимый, незабываемым и глубоко желанный шум многочисленной толпы, осознание того, что всё построенное не зря, — любимая часть души вокалиста. Часть, что вдохновляет жить.

Здесь у многих сносит крышу!

      Его детище, его жизнь — «Кипелов».       Каждый раз — как первый. Ни один концерт не прошëл как прежний. Музыка — свет, без неё жизнь — тьма.       Где-то среди толпы его Аня. Она обещала быть в первом ряду.       «Дурочка, ушла бы в зал раньше. Не затоптали бы сейчас…»       Уши услышали знакомый крик «Кипелов!», повторяющийся несколько раз. Это люди звали, требовали его на сцену как можно скорее.       «Кипелов, выходи!» Свист. И что за соловей там?       Повторное «Кипелов, выходи!»       И он вышел. Свет, начало, да, да, да!       Чувство свободы. Оно снова здесь, при нем, в груди. Его работа — его свобода.