Одна ночь на одну жизнь

      Слова Анны, прозвучавшие приглушенно и отчаянно — «Моя мать не хочет даже слышать меня», — обрушились на тихую кухоньку подобно внезапному обвалу, оставив после себя лишь звенящую пустоту и острое ощущение неминуемой беды.       Мужчина немного удивлённо посмотрел на возлюбленную, не поняв, что случилось такое.       — Да, не хочет. Я ей теперь никто. — По её серьёзным глазам пробежал странный блеск.       — Анют, — начал было он, чувствуя комок в горле от того, каким больным душою тоном теперь говорила дама, — понимаешь, в жизни бывает такое, что приходится находить себя по новой, справляться с трудностями, даже с такими. В твоей ситуации это было очень неудивительно, дорогая.       — Я звонила ей в тот день, когда приехала от тебя. Я не могу забыть и понять. Лер, не могу. Мне больно, несмотря на все то, что было между мной и ею. Я ненавижу её, думала, что ненавижу без любви. Но люблю.       Заплаканными уже было глазками она взглянула на Валерия. Подбородок дрожал.       — Дорогая, милая Аня, я все понимаю, веришь? Все понимаю, что с тобой. — Он подвинулся ближе к ней. — Но это все не повод раскисать так надолго, понимаешь? Ты не одна, я рядом.        Валерий, чья жизнь обычно протекала под аккомпанемент ревущих стадионов и восторженных криков толпы, ощутил себя обезоруженным, словно нерадивый воин. Он видел, как хрупкие плечи Анны вздрагивают от сдерживаемых рыданий, как еë лицо, ещë недавно озарëнное улыбкой, искажается гримасой боли.       Внутри нарастало тягостное, новое предчувствие, словно в тëмных водах плещется нечто зловещее, скрытое от глаз, но ощутимое на уровне подсознания.       Он взял еë руку, надеясь этим простым жестом передать хоть толику тепла и поддержки, но Анна не ответила на его прикосновение. Еë взгляд оставался отстраненным и пустым, словно она смотрела сквозь него, в какую-то иную реальность, недоступную его пониманию.       — Зачем я тебе это говорю? — прошептала она, еë голос звучал глухо и безжизненно, словно эхо из далекого прошлого. — Ты не понимаешь… Ты не можешь понять…       И в этих словах, казалось, прозвучал недосказанный укор. Валерий ощутил себя чужим, посторонним наблюдателем, не имеющим права вмешиваться в еë личную трагедию. Но она всë же рассказала ему. Доверилась. Значит, нужно что-то сделать. Но что?       Внезапно Анна резко выдернула руку, словно его прикосновение обжигало. Валерий видел лишь еë напряженную спину и чувствовал, как между ними растет стена непонимания и отчуждения.       Зато, хоть и с горькой усмешкой на лице, теперь он понимал, откуда была та тяжесть в груди, ведь теперь он чувствовал то же самое. Погано было и от того, что он не мог сказать ей чего-то дельного, дать совет. Просто не мог. Валерий действительно понимал и проникался душевными терзаниями девушки, но помочь… Помочь не знал как. Он прошëл в своей жизни достаточно дерьма, прошëл и такое чувство по отношению к людям, знал что делать, но сказать проще, чем выполнить. Всё это «всë будет хорошо», «надо забыть», «надо отпустить» сейчас звучали бы обесценивающе.       — Я думала, что теперь стану свободна от чувств. От любви и от вражды, —горько усмехнулась. — Но теперь снова не знаю, а зачем я это…       Слова прервал тихий телефонный гудок. Кто-то звонил. На женской душе стало теперь небольно, спокойно, будто этот звонок, что доносился издалека, возвращал в новую реальность.       — Посмотришь, кто там? — сказал он, когда Анна отвернулась.       Та поколебалась, явно думая, стоит ли подходить. Вариантов было тогда всего два. Подруга или мать. О последнем она и думать не хотела в свете её бушевавших чувств.       Как итог — отчаянный и столь долгий звук перестал литься, оставляя после себя тишину.       — Плевать, — оскалившись еле заметно, пролепетала Анна, на что Валерий лишь пожал плечами, мол, ну и чëрт с ним, хотя на душе, признаться, что-то тревожное вновь накатывало.        Только теперь эта тревога не касалась того, как поддержать, и не касалась вообще Анны! Вот странно. ————       — …И поверь, что ты сделала всë правильно. Правильно, что уехала, правильно, что захотела оборвать все те связи, и правильно, это, милая Аня, правильно, что снова чувствуешь то огорчение, как и раньше.       Девушка смотрела снова, слушала. Валерий Александрович продолжил:       — Ты помнишь свою жизнь глазами ребенка и теми глазами, которые не запомнили гадость так, как было на самом деле. А я помню твою жизнь, твою семью глазами взрослого человека. Я помню твою мать, помню тебя. И поверь, всë то, где ты была — не то, что тебе нужно. Ты привязана к той жизни лишь потому, что мы, люди, устроены так, что хотим видеть лишь счастье, позитив, а всякую гадость — забыть. Я знаю, что ты что-то помнишь, но любовь в твоëм сердце, милая, — он улыбнулся, — всë равно будет выше. Тебе не нужно прощать её, не нужно пытаться держать связь, ты не обязана. Но лишь сама для себя ты должна знаешь что?       — М-м…       — Должна постараться окунуться в ту жизнь, которая у тебя сейчас. Ведь ты тут ради этой жизни. А о том, что и как она о тебе думает — понять, что не твоя вина, и не убиваться вот так вот, что зря уехала или не зря, и тому подобное. Поняла, девочка моя?        — Вроде поняла…       Его мысли звучали логично, даже в какой-то степени банально, но именно они, эти слова, сейчас дали ей по башке.       С какой стати она жалеет, что уехала? Это была мечта долгих лет, и теперь она жалеет? Такому не бывать. Точно нет! Всë не ради этих слëз.       К слову о слезах. Их как рукой сняло, смахнуло и отправило в самый дальний край сердца. Теперь осталась бушевать лишь возвращенная одинокая любовь. Не меньше. Валерий Александрович гладил Анну по руке, держа её в своих ладонях, и разглядывал любимые им черты лица. Блестящие томные глазки, которые при слабом свете были теперь будто барахатистые, тëмно-бирюзовые, с отблеском тëпло-серого оттенка, что так и впивались в его душу, соприкасаясь с чувствами.       Девушка высвободила руку из его, и, оперевшись ею на колено мужчины, придвинулась вплотную, а после, поняв, что сидеть полубоком совсем не удобно, внаглую устроилась на его бедрах, лицом к лицу.       От столь красивого, но неожиданного жеста он было даже покраснел. Но, этого было не видно, чему был крайне благодарен и рад.       До смешного было стыдно, и Валерий совсем не знал, куда деть теперь руки, отчего не нашёл ничего лучше, чем положить их на ляжки партнёрши.       По-кошачьи она теперь ластилась носом к его груди, внимая слабый аромат почти выветрившихся духов, смешанный с еле уловимым запахом стиранной одежды, шедшим от рубашки.       Лишь одни, новые, такие же, как все, но какие-то особенные взгляды, брошенные ими обоими друг на друга одновременно, и Кипелов осознал, что готов утонуть в этом чувстве, которое вдруг мурашками пронеслось по всему телу.       Он готов был тонуть в ней. В ней, которая теперь ушла от поцелуев, лежит на его груди котëночком, что-то мурча под нос. Какую-то песню.       Знакомый мотив. Уж до боли знакомый.

Возьми мое сердце,

Возьми мою душу…

      Пальцами одной руки он аккуратно гладил её по спине, а другой перебирал волосы, слушая это чудесное для его удовольствия звучание голоса возлюбленной.       — Всё так циклично. Странно, вечно, — подала она голос, прервав саму себя.       — Ты о чëм?       — О том, что я бежала от её укоров. Она нагоняла, возвращала. А я-то вот тогда думала, что всё закончилось, ан-нет, — филосовким тоном какого-то средневекового учëного стала отвечать она, пока Валерий Александрович с огромным недоумением смотрел на девушку. — Ну, а теперь… Я сбежала, снова пустила мысль, что больше не вспомню. Ан-нет, вспомнила. Лукавила сама себе, что забуду, бла-бла. И снова она убила меня своим словом. Это вечно. И не знаю, когда закончится. Разве что когда она себя до могилы доведёт.       Ужасно переменчивое настроение. Это так сильно напрягало Валерия, который совсем не успел понять и привыкнуть к этому. Сначала Аня плачет, кидается на шею в этих чëртовых слезах, которые так ранят. А через пару минут висит на его шее совсем по иным причинам — из любви и желании понежиться. То поёт песни. А тепепь, так резко, как погода не меняется, размышляет о вечности её проблемы.       Так резко и снова так отчаянно звонок, что уже успел стать забытым, повторился вновь, теперь уже терзаяя какую-то частичку души вновь. В считанные секунды, борясь с этой частичкой, она уже было хотела встать и поплестись к телефону, дабы наконец узнать, кто и зачем тревожит еë, но когда она была уже почти готова, пришло осознание, что что-то не дает ей ответить. Что-то свыше. Кажется, будто позвонят ещë раз, и на третий тогда точно надо будет ответить надоедливому звонившему.       «Нет, нет, я не хочу и не буду! Надо, но я не буду… Мне не надо. Если этот кто-то захочет, перезвонит снова, — в мыслях думала девушка, дожидаясь, пока неизвестный отключит свою настойчивость. — И к чему бы это?»              Никто и не мог представить тогда, в ту минуту, чем это обернется.