Одна ночь на одну жизнь

      Будто вовсе не объяснимое чувство тревоги бушевало в его груди. Совсем не понятное и жалкое. Нарастающее с каждой минутой, будто что-то не так. Но что? Ничего не предвещало и не предвещает беды ни с ним, ни с Аней. Та отписалась о том, когда добралась до дома. Но что-то было не так.       Валерий Александрович вздохнул тяжело, напряженно и более громко, чем обычно, выдохнул.       — Чего такое? — не глядя на него, тут же спросил Молчанов, вместе с этим бережно ставя гитару на стойку, вглядываясь на равновесие инструмента.       — Да ничего.       — Ты снова напрягся. Отчего? Ты что, девчонку от себя теперь и на пару часов отпустить не можешь? — все по-своему ехидно улыбаясь, с доброй язвинкой спросил тот. — А, Лер Саныч?       — Дело не в этом. Не в ней. Точнее, в ней. Может, но я не знаю, — не соврал Валерий.       — Не знаю, что там у тебя. Ты, кажется, теперь загадочное звено нашей группы, — по-дружески ласково заметил Вячеслав.       Валерий Александрович махнул рукой, намереваясь донести этим жестом до собеседника то, что не стоит переживать по такому пустяку.       — Я хотел сказать, что девочка твоя, — бесподтекстно нежно он так называл теперь её, когда обращался к Валерию по поводу неё. И не только из-за возраста, а просто потому, что несмотря на шутки и нахальство, Анна не производила на него впечатление бунтарки, которую нельзя было бы назвать ласковым «девочка» — достойная личность. Приятный человек. Думаю, твой выбор не ошибочный.       Валерий отвел взгляд, не желая показывать своё любимое «а я говорил, я знал».       — Всë бы ничего, но что-то будто не так…       — Валер, если ты снова хочешь уехать к своей даме, то просто скажи об этом как факт — прямо, — хитро прищурившись, сказал друг.       — Я то, безусловно, конечно, хочу, — он не успел договорить, как довольный Слава перебил его и сказал, чтобы Валерий ехал туда, куда ему нужно будет. Главное, чтобы работа не стояла на месте. Ну, а если душа загадочного будет спокойна, то и дело, как видано и ясно — пойдёт в гору. Всем это на руку.       С сияющей от слов Молчанова улыбкой Валерий все-таки возразил, что сегодня и завтра он останется со своими мыслями на подумать, а лучше закинет их в работу над тем, что требовалось от него в группе, чтобы отправится в столь долгожданное турне не с пустыми руками, будто бедный на фантазию музыкант, и, мало того, не просто с обещанным, а с качественным материалом.       Конечно, напряжение никуда не уходило, отчего Валерий Александрович то уходил с головой в сторону выполнения дел по расписанию, то вылезал из этих действий и сам, неожиданно для себя, рявкал на тех, кто подходил с мелочью, или глупостью.       Накатывало также осознание того, как высоки шансы на то, что они попросту не успеют выставить на показ новое детище к срокам, и их тонкие шеи будут перекушены не только менеджером, но и всей многотысячной аудиторией фанатов. Надо делать дело, пока не заржавело — вот точно.       Как бы ему ни хотелось забыть хотя бы на час об Анне, чтобы тщательнее заниматься должностным процессом, этого, увы, не выходило, что и радовало, и раздражало одновременно. Чертовка запала в душу настолько, что теперь не вылезала совсем.       Переживания на счëт неё и того, как она, не давали продыху. Ничего не должно было случиться! Просто ничего! Но так тревожно… Так тяжко в груди, будто слëзы должны подкатить, но они не собирались. Ему казалось, что он чувствует что-то не своë… ————       На следующий день состояние не улучшилось. Новое место было лучше старой жизни, конечно, да, но… Было одно «но». Это место не давало забыть то, что было с ней на протяжении всей жизни. Не двало так легко и просто отказаться от памяти, хоть и имевшей большого негативного характера.       Свесив ноги из окна, с холодным бесстрашием от всплеска накопившихся за столь большой промежуток времени назад негативных эмоций, тонкая фигурка девушки восседала в открытом окне кухни.       Раз за разом она, которая не сумела отпустить ситуацию, прокручивала в голове то, как произошёл последний диалог с матерью… …       — Дорогуша. — Женский силует застыл в дверном проёме.       — Чего? — пока что без доли негативного отношения, но с чуточкой нарастающей паники, спросила девушка помоложе.       — Дорогуша, — повторила первая, но с большей настойчивостью. — Что за сумки у прохода на ночь глядя?       Более молодая особа повернула голову сначала на силуэт, потом на электронные красные часы, стоявшие на полке. На них красиво горели алым светом цифры, означающее пол-одиннадцатого вечера.       — Мам, я же тебе уже говорила. Не так давно. — По голосу слышно было накипающий страх, который она так упорно пыталась скрыть, стараясь говорить настойчивей.       — Нет уж, — не отрывая пристальный взор, произнесла женщина, названная мамой. — Я против того, чтобы ты куда-то ехала! Ещë чего не хватало.       — По-твоему, я так и должна висеть у тебя на шее, пока ты не будешь давать мне продыху в мои немалые годы?       — Знаешь, Анна, дорогая моя, а что ты можешь? Если не я, то кто?       — А ты давала показать мне то, что я могу? Хоть когда-нибудь, мама? — в дело совсем не к месту стали подступать слëзы обиды от своих же слов, которые были ни чем иным, как правдой. — Мне не пять лет, и не десять, когда я не могла бы уйти от тебя. Я устала.       — А я не устала?! Не устала, думаешь?       — Пора отпустить меня. Пойми, пора.       — Если ты уедешь сейчас, то никогда больше я не захочу тебя слышать. — Сказанные столь жестокие слова из уст матери своему ребенку резали и драли, но несмотря на жестокость, с которой были произнесены речи, материнские губы дрожали. Женщина, что не так давно ненавидела своë дитя и так неумело скрывала это, теперь готова была рыдать, лишь бы не отпускать дочь. Ради чего?       — Я уезжаю, мама. Я устала. Все, что я имею тут — пустота. Я ничерта не выучилась нормально, ничерта не имею хороших друзей, нормальной семьи! Меня ничто тут не держит, ты понимаешь…

…       Как колом по сердцу. Видимо, такова участь. Ночь не смогла спасти от гнетущих мыслей. Одиночество терпеть давало понять — нужен Он. Скорей, быстрей! Только Он. Его красивые речи, томный голос, острые черты лица, запах, дыхание у шеи, мягкие волосы… Абсолютно всё! Это давало желание жить. Потому что есть ради кого. Скорей бы тот час.       ————       — Девочка моя! — с широкой радостной улыбкой он было налетел на девушку, которая еле успела закрыть входную дверь. — Я переживал, не знаю почему, но всë время. Скажи, как ты? — Валерий посмотрел на неё, наконец оторвавшись от крепких объятий. — Прости, что не так быстро приехал. Работа, — добавил тот, целуя в лоб Анну, как бы еще раз извиняясь.       И тогда столь больное женское сердце запело вновь.       Она обхватила его за широкие плечи, прижалась к груди.       — Ты чего? Что-то надо, хочешь что-то? Чего мне сделать? — запаниковал вдруг мужчина, который вдруг понял, что его одежда слегла намокает от тëплых слезинок возлюбленной.       — Я просто рада тебя видеть. Ты нужен мне. Ты… — слегла успокоившись, сказала тогда она, и, подняв голову вверх, посмотрела в глаза Валерия.       «Родненькие глаза. Прекрасный. Мой. Только мой», — в мыслях лепетала она. Грусть откатилась на дальний план.       Еë аккуратные руки скользнули с чужих плеч вверх, на шею, и остановились на ней.       Не сумевшая теперь стерпеть, она по-животному грубо, не задумываясь, но всë же насколько могла нежно впилась в его губы.       — Ты чего, Анют? — еле-еле, нехотя, он оторвался от её хватки.       — Молчи, дурак, молчи! — после быстро брошенного ответа, Анна снова бросилась на крайне довольного и не сопротивляющегося мужчину.       В моменте, нагнувшись к уху, шëпотом, еле дыша, она произнесла «мне нужен ТЫ», а после стала нагло оставлять на его шее мокрые быстрые поцелуи.       — Тише, прошу, милая.       Валерий снова, совсем не от собственного желания, ведь ему как никогда была приятна и заводила такая настойчивая позиция девушки, а от необходимости сначала обсудить, что нужно, попытался вырваться из рук столь разграченной от любви Анны. Да и ведь ласкаться в коридоре — не самый хороший выбор.       — Я не против, красавица моя, — конечно, логично, что не против, наоборот, он уже успел нафантазировать продолжение, — но давай чуть позже. Нам бы поговорить, я так думаю, а потом уже можно и что захочешь. — Он хитро подмигнул своей даме, пока та послушно чуть отошла.       Немного грустная от прерванного порыва любви и нежности, она усадила уже зачастившего (что было лишь на радость) к ней домой гостя на любимой кухне, повелевая рассказывать то, что он хотел, пока та будет делать чай.       Не медля ни минуты, Кипелов плюхнулся на уже давно знакомый диван и стал пристально наблюдать за своей любовницей, одновременно рассказывая о том, как именно они с группой договорились теперь проводить туры: что будет, как будет, где будет. Он понимал: то, что кажется ему самому очевидным и простым, таковым для Анны не является, а значит это только одно — его задача состоит в том, чтобы разжевать и разъяснить девушке вс5, вплоть до каждого шага.       Закончив свой полурассказ, он пообещал смешно-угрожающим тоном то, что когда придёт время, он повторит с ней всë то же самое, потому что это необходимо знать так, чтобы отскакивало от зубов, и понимать, тем более, об осторожности, скрытности и тому подобное.       Анна Андреевна внимательно слушала, внимала каждому произнесëнному слову, стараясь впитать всё это. Когда Кипелов закончил, она села рядом с ним, по его правую руку, на край дивана, и кивнув с улыбкой на губах, вдруг резко и отстраннëно обернула голову вперëд, никак теперь не пересекаясь взглядами с уже запаниковашим внутри себя Валерием. Последний заметил столь резкое изменение.       — Я пойму, если ты переду… — Он не договорил, как его перебила девушка. Грубо, но так печально Анна произнесла:       — Моя мать не хочет даже слышать меня…       Произнеся эти слова теперь в слух, Анна Андреевна застыла в немом молчании, не находя силы продолжать говорить. Она вдруг осознала, будто еë прошибло током от высоковольтной вышки напрямую. Мама не любила. Никогда.       Было так больно думать, что она уехала, оставила свою мать, но... Кто кого тут оставил? Всегда было ясно видно, что этой женщине было попросту плевать на то, что будет с дочерью. Плевать на остальных. Ей важна была только она сама. Но больно. Больно было до жути, но чувство вины всë так же не уходило, как будто жаждало услышать что-то в ответ на своë существование. Она так мечтала не быть там. Мечтала о новой жизни. А теперь ревёт.       Стыдно, больно, невозможно.       «Мама, за что?»