Одна ночь на одну жизнь

Закрой глаза, коснись меня,

Ты пахнешь соблазном и мёдом.

      …Темнота уже давно окутала город. Мягкий свет фонаря, установленного у подъезда, едва касался лиц влюблённых, словно напоминая о таком же свете в ту ночь на станции. Он освещал их черты, подчёркивая красоту. В воздухе перед мужчиной витало напряжение, вызванное неопределённостью в том, что стоит сейчас сделать. Поцеловать? Попрощаться и уйти? Остаться? Это чувство давило на нервы, делая каждую секунду невыносимой. Минуты тянулись словно вечность, а незнание того, как поступить, угнетало.       — Останься! Прошу-у! — заныла девушка, видя некое смятенье в нëм и нарушая его намеренно. — Ты сказал, что не откажешь.       — Я и не хочу отказываться… — Действительно, он не хотел отказывать уже своей даме. Если Валерий останется, то естественно, не на пару минут. Эта девчушка его так просто не отпустит и силком оставит на ночь.        Но. Если друзья-то поймут причины отсутствия его этой ночью, то вот Евгений — точно нет. Отчитает — это как минимум. А как максимум… Да Бог его знает!       — Вот и не отказывайся! Утром отпущу тебя, так уж и быть, — умоляюще сказала она и похлопала ресничками, упираясь своим взором в его сияющие глаза.       — Какая ты все-таки. тскусительница.       Довольная девушка поняла, что так легко смогла добиться своего. Звякнула дверь подъезда, открылась со скрипом, впуская их. ————       Расположив сегодняшнего гостя на диване на излюбленной кухне, которую она не так давно вычистила до блеска, сама Аня, после того как откопала красивую стеклянную вазу для букета и поставив цветы в её, предварительно наполнив немного водой, бегала из стороны в сторону, то медленно, то переходя на быстрый шаг. Она разгорячённо и радостно расспрашивала Валерия о его работе, о том, как это всë происходит, с чего началось, и в целом обо всëм его жизненном пути, ведь ей было это интересно. И очень важно узнать именно о том, как проходят поездки, потому что Аня четко объявила, что во все туры по городам, пусть это будет даже по каждому, даже самому маленькому городу России и займет полжизни, она будет ездить с ним и точка.       Валерий Александрович и не сопротивлялся, говоря только о том, что это будет очень сложно и энергозатратно, на что девушка только фыркала и объявляла розно, но смеясь, что с дорогим сердцу человеком готова была бы и в шахте сидеть.       Пока она бегала, задавая свои бесконечные вопросы, в паузах между ответами он лишь сидел и любовался ею, осознавая, что война за счастье осталась в прошлом и сгинула в каком-то сильном и не проглядном тумане, в который и глядеть-то желания не было. В несильно освещенном пространстве тусклый свет от явно перегорающей лампы освещал суетящуюся Анну.       «Дьяволица… Но такая нежная», — в мыслях думал тогда он, не отрываясь от её фигуры, аккуратных рук, плеч. Сладкий женский, даже еще девичий голос кружил его, дурманил своими нотками.       Каждый изгиб её тела словно создан, чтобы свести с ума. Её движения плавны и грациозны, они манят и обещают неведомое блаженство. Он был готов раствориться в этой нежности и ласке, которые она источала.       — Хей! Ты меня слушаешь?       Кажется, он снова ушел из реальности, поглощенный раздумьями.       — Моя милая, извини, я совсем задумался. Ты просто…       Он не договорил, снова наблюдая за ней. Домашняя атмосфера наполняла спокойствием. Точно он был пьян. Смотрел, как она усаживается рядом, как взирает на него волчьим духом, касаясь его руки, целуя пальцы нежно, аккуратно.       — Лер, вернись в реальность, пожалуйста. Что ты снова растаял? — хихикнула Анна.       — Теперь и мне кажется, будто это далеко не реальность.       Анна Андреевна вполне разделяла эти его чувства, ведь и сама недавно чуть ли не вопила о них.       Так тихо. Так спокойно. И кажется — можно все.       Подавшись вперед, ближе к его лицу, она застыла, находясь в миллиметре от него, невольно переплетая их дыханья между собой. Анна неуверенно вздохнула, а после — расстояния не осталось. Их губы едва соприкоснулись. Так мягко, неуловимо. В этот момент весь мир вокруг перестал иметь значение. Так давно он желал этого момента, и явью стал, казалось, несбыточный сон.       Валерий Александрович не смел ещë открыть глаз, словно забываясь с каждой новой секундой.

Лаская ночь, коснись меня,

Имя тебе искушение.

      Девичья рука скользнула по шее, окунувшись в любимые мягкие волосы, не давая забыть ему ощущение опьянения, которое он так давно не испытывал.       Сам он не смел дать волю своим рукам. Не смел дать никакой себе воли. Он боялся касаться её, боялся, словно перед ним фарфор, который только тронь, желая лишь ощутить, но так, по нелепой случайности, неаккуратно, и вот — осколки лежат на полу.       Анна отпрянула назад.       — Надеюсь, теперь ещë более нереально, — ехидно прищурилась она.       Не издавая ни звука, не произнося ни слова, он лишь вспомнил слова из песни, что исполнял в «Арии»:       «Всех женщин земных нежней».       Да. О, конечно да! Анна без сомнений — нежней всех женщин, что ступают на этой земле.       — Я так, кажется, счастлив…— промолвил Валерий. — Да, теперь, я счастлив, моя искусительница.       Девичьи ладони так неожиданно, но так элегантно нежно, с привычной и знакомой дрожью обвили его довольное лицо. Большими пальцами обеих рук она симметрично поглаживала его брови, переходя к скулам, проводя по крыльям широкого носа, быстро целуя его кончик. Она любовалась каждым изгибом, а он лишь, прикрыв веки, наслаждался еë прикосновениями.       Её чуткость и прослеживающаяся робкая слабость перед ним подначивали желать чего-то большего. Но поддаться этому он не мог. Желал, но не мог. Она — хрупкое создание, которое так невинно любит. Это сковывало, останавливало. Он помнил — она фарфор. Слишком сильно чувство любви и уважения превышало звериные желания, и поэтому он лишь смиренно отдавался пьяни блаженства.       Валерий осторожно убрал её руки от своего лица, из-за чего она заметно погрустнела, но эта грусть сменилась сейчас же на невесомость от поцелуя, инициативу для которого взял на себя уже он. От плеча, выше он погладил её, остановясь на тонкой шее. Столько соблазна… Сласть её мягкой кожи, запах, не содержащий примеси духов.       Тепло снова пробилось по телу, отдаваясь мурашками. Упоение от его касаний заставляло забыться и погружало в новое желание уснуть. Глаза стали закрываться, а сама Анна обмякла в его руках.       — Хочешь спать? — перейдя от поцелуя на шепот возле уха, спросил Валерий Александрович, почти уже придерживая свои искусительницу в руках.       — Сильно.       — Отнести тебя до кровати, милая? — с легкой улыбкой спросил тот.       — И обнять.       Аккуратно подхватив её, совсем не напрягаясь, Валерий, уже давно понявший, где тут её спальня, мягко ступая, отнëс девочку в еле освещенную комнату.       Опустив её на кровать, не переставая сиять гримасой радости и счастья, он присел рядом. Плевать, что грязная одежда, плевать, что не разобрана постель. Плевать на всë. Важна лишь она — уже успевшая крепко уснуть обладательница его сердца. Эта девушка завладела им с первых секунд пересечения их взглядов.       Валерий наблюдал за ней, поглаживая оголённую под тканью платья щиколотку. Беззащитной она казалась ему сейчас ещё больше, чем когда-то.       Мужчина, словно боясь нарушить хрупкий сон своей возлюбленной, тихо скользнул змеем к ней. Его дыхание стало едва уловимым, когда он осторожно прикоснулся губами к её прохладному лбу. Этот поцелуй, наполненный нежностью и трепетом, был почти беззвучным, но в нём таилась вся глубина его чувств. Затем, с тем же трепетом, он осторожно обнял её, словно боясь, что одно неосторожное движение может разрушить этот момент тишины и покоя, в котором они оба нуждались. Валерий прижал её к своей груди, утопая в нежности.       «Моя. Только моя».       Ему хотелось уберечь её ото всех. Как тогда он готов был броситься за уезжаеющей в след машиной, наплевав на свой комфорт, так и сейчас он был готов растерзать каждого, кто хоть мельком взглянет на неё как-то похотливо, не так.       Война утихла — точно и безоговорочно. Что будет дальше… узнаем. Дожить бы до утра. И выжить бы после отчитываний Одинцова. Все утром. Ничто не потревожит его сейчас.