Одна ночь на одну жизнь

      — И я… — еë робкий тонкий голос звучал так мягко и тоже дрожал, и она, чуть ли не плача то ли от пика волнения, то ли от счастья, а может, и от всего сразу, тоже перевела свой взор на него, и теперь уже оба смотрели друг другу в глаза.       Весь мир будто сошëл тогда на «нет». И птицы затихли, и шорохи листвы остановили свой шелест, словно теперь уже не на время, а на потом. Ветер затих совсем, давая полную тишину. Всё будто слушало их, ожидая, что будет дальше.       — Чего? — Валерию показалось, что он не расслышал.       Внезапно та вдруг подскочила с места, выпрямившись стрункой, оставив несчастные цветы на лавочке, и вдруг, словно птица с ветки, так же незаметно, за секунду бросилась на колени к ногам его, беря его ладони в свои, целуя и повторяя шëпотом, но словно в какой-то истерике: «И я люблю Вас! И я!»       Валерий опешил, но через пару секунд её продолжавшихся действий очнулся, перепугавшись, тут же стал поднимать её и отряхивать платье.       — Дурочка! Ай, девочка моя, ты что творишь?! — чуть ли не с криком, просто потому что от неожиданности, выпалил он, усаживая её обратно, но увидев на еë опущенных глазах выступающие слëзы, которые тихонько текли по красным от стыда щекам, тут же успокоился. Он, конечно, и не такое он видел за свою жизнь: и в обморок падали перед ним, и жениться звали, но чтобы аж на колени…       «Вот дуреха!» — добавил он в мыслях, а после, вслух, сказал:       — Анечка, что же ты творишь? Зачем же так?       Она молчала, как самый стойкий партизан. Молчала, потому что понимала, что вытворила глупость, находясь в сердцах и чувствах. Теперь он, стало быть, думает, что она городская сумасшедшая, что аж на колени бросилась перед ним. И вправду — дурочка.       — Анюта, не плачь, пожалуйста, ничего же не случилось, — тихонько прошептал он. От слёз её, пускай и от счастья, кажется, сердце сжималось так сильно, что возникало желание просто его вырвать, чтобы не болело. Ему вдруг захотелось сделать для неё что угодно, весь мир к ногам еë бросить, всё, что бы она ни попросила, лишь бы больше никогда не видеть её слез.       Анна лишь тогда вытерла рукой один глаз, а после и второй, и нашла силы выдавить из себя:       — Прости…       — Анечка, прошу, успокойся пожалуйста. — Валерий от неимения слов снова повторил такую глупую поддержку, осознавая, что этим никак не поможешь, и, просто давая волю чувствам, будто зная, что поможет только одно, обхватил одной рукой её за плечи, прижимая к себе, а второй бережно коснулся её лица и смахнул новую слезку со щеки. — Всё хорошо, тише.       Постепенно сознание её стало приходить в норму. Анна лишь вжалась сильнее ему в грудь. Теперь она тонко чувствовала и слышала его быстрое, нервное сердцебиение в грудной клетке. Но от него становилось легче. Как же теперь она бранила себя за свой поступок, который, теперь казалось, никогда не сотрëтся из памяти. Стыдно.       Слëзы больше не желали идти, на душе стало легче, отчего она отстранилась, хоть и нехотя, ровно села в обратное положение, и, вздохнув, сказала:       — Правда, прости… Я не удержалась, все мои чувства… Прости. — Заплаканными зелёными глазками девушка посмотрела на него так жалобно, словно пëс, всë боле извиняясь каждой частичкой своей души.       — Я же говорю, все хорошо, Аня. — Валерий Александрович лишь улыбнулся.       — Значит, ты…       — Люблю тебя.       — Но… почему?       — Сердцу не прикажешь, Анечка. — Он отвел взгляд, смотря то ли на небо, то ли в никуда.       — Не прикажешь… Верно. И что нам делать? Чего бы ты хотел? — с долей страха спросила вдруг Анна.       — Девочка моя, — ему, кажется, уже было привычно ей это говорить, — ты и сама знаешь, чего я хочу, но ты должна знать, что будет трудно. Из-за моего дела, из-за моей работы. Дело тут не в моих желаниях, а в твоих, — ком в горле застыл, но он сглотнул и продолжил: — Тяжело тебе будет, Аня. Ты и сама, думаю, понимаешь. Музыка — дело трудное.       — А мне плевать… Плевать, Валер. Ты тоже знаешь, чего я хочу.       «Вот он — ещë не выветрившийся максимализм молодости», — усмехнулся он этим мыслям, вспоминая свои такие же годы. И такие же мысли.       — Анечка, ты потом можешь пожалеть…       Она перебила его свирепым взглядом, который так и говорил сам за себя, что если он продолжит, то она его убьëт, не думая ни секунды.       — Я понял. — Уголки его рта снова потянулись вверх в улыбку. — Хорошо, но я все-таки договорю, если вы позволите, мадам. Ты же понимаешь нашу разницу в возрасте? Мне не тридцать, Анют.       — Я прекрасно уже знаю, сколько тебе полных лет. Ну а мне уже не восемнадцать. Двадцать шесть, Валер, — вздернув носик, сказала собеседница.       — Почти тридцать лет разницы.       — Но не тридцать! — с блеском привычно наглых глаз ответила она.       — Ла-а-дно, твоя взяла! — с этими словами он раскинул руки для новых объятий, на которые довольная Анна с радостью ответила, подавшись к нему всем телом и прижимаясь головой к груди, а руками приобнимая его, насколько это возможно, сидя рядос в объятиях.       Мужчина аккуратно поцеловал её в макушку.       — Такая ты, конечно, дуреха, — с теплотой в словах произнёс он.       — Да я не спорю, — согласилась она.       — Не спорит она… — цыкнул Валерий, просияв в очередной улыбке. — На колени только больше не падай. Удумала тоже. Дай платье отряхну получше.       После её утвердительного кивка тот осторожно приподнял испачканную ткань, чуть оголяя этим действием снизу ножки Анны, и стал пытаться убрать тëмное от пыли и грязи пятно, которое теперь, очень сильно портило вид платья, которое буквально недавно сияло чистотой.       — Да не старайся… — стыдливо сказала та.       — Будешь грязная ходить? Хочешь?       Аня помотала головой из стороны в сторону.       — Вот и молчи.       — Может, до ночи…— вдруг предложила Аня, проигнорировал его слова.       — А если дождь пойдет? А ты в платье вон. Да и ночью, естественно, холоднее.       — Ой, началось. Ну, всë нормально будет, что ты…       Но птицы все ещë не пели. И ветер все ещë не желал играть свою песню. Тихо. И ни души. Отчего же так?       — Какие песни ты вообще исполняешь?       — Да, рок там всякий… Ну, я тебе так не объясню. Ты, я так понял, от слова совсем к индустрии рока равнодушна? Иначе бы знала меня. А ты ни малейшего представления.       — Да я так, да… Не представлялось нормально такое слушать. Не вникала. Подружка у меня — вот она да, увлекается. Но она меня не посвящала, — пожала плечами слегка. — Ну, я твою биографию мельком пролистала, да и то не особо. Можно сказать, и не смотрела.       — Я, если от своей подружки слышала такое название группы, в «Арии» пел. Но в итоге не удалось там остаться.       — Да, слышала…       — Хочешь, тихонько тебе спою балладу какую? Из «Арии» что-нибудь. У меня своих-то баллад особо нет, таких, чтоб на слуху были. Ну, кроме всем известной лирической «Я свободен». Но не её.       Анна лишь кивнула. Набрав в легкие побольше воздуха, он, немного наклонившись к ней, но при этом расположившись чуть более расслаблеено, запел одну из известных лирическийх песен «Арии»:

От края до края небо в огне сгорает,

И в нём исчезают все надежды и мечты.

Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает,

Смахнёт твои слёзы…

      Его бархатный тихий голос звучал нежно и тонко, обволакивая, кажется, всю её душу, проливаясь через сердце в кровь, по венам. Мурашки побежали по коже таинственно, пленительно, слова знакомой песни теперь были чем-то большим.       Говорят, когда на генном уровне комфортно с человеком, тело подает знаки и желает спать…

Засыпай, на руках у меня засыпай…

      Он пел тихо, и ей действительно сейчас так хотелось уснуть, глаза предательски закрывались, намекая о желании окунуться в великое царствие Морфея. Его голос — наркотик, с которого слезть теперь было нереально. Просто невозможно.       — Я засыпаю…— сладко протянула Анна, опустившись головой на его колени.       Валерий остановился и провёл по её волосам рукой.       — Если ты хочешь спать, то я конечно не против, чтобы ты поспала так. Но не на улице, милая, — заботливо произнёс тот.       — Это все от твоего голоса. Ты буквально пустил мне эту песню по венам… — ответила Аня, поднимаясь.       — Я ещë совсем не распелся даже. Что с тобой будет, когда я и мой голос будем в форме для исполнения? — улыбнулся левым уголком губ.       — А-а… — протянула Анна, представив всë это с явным наслаждением.       — Домой, я так понимаю, мы ещë долго не поедем?       — А ты что, уже хочешь домой? — напыщенно обиженно спросила девушка, поднимая левую бровь.       — Совсем нет.       — Вот и молчи, — заявила Аня, припомнив ему недавнии слова таким же тоном.       Она сидела и смотрела на него снова, долго. Разглядывала его уже ставшее родным лицо, будто никогда не видела, и теперь ей было интересно.       «Это не сон? Точно не сон?» — спрашивала она в мыслях саму себя. Ей было страшно, что сейчас, вот сейчас она откроет глаза и… увидит квартиру, из которой сбежала. Увидит свою мать, привычно злую. И ничего нового не будет. Не будет его пронзительных глаз, которые покорили её. И которые сейчас так нежно смотрят на неё в ответ. Он будет лишь скалится с фото в интернете. Да, привычным этим нежным вампирским оскалом. Но не для неё. И тут она выдала:       — Укуси меня сейчас же! — сказала девушка, подставляя руку. «Тут ущипнуть мало будет», — добавила про себя. — Сильно очень.       — Что за фетиш, Аня? — с нахальной миной отреагировал он на еë слова, но, увидев серьёзный и несколько испуганный взгляд, уточнил: — А зачем?       — А если я сплю?!       Вместо того, чтобы выполнить её желание, он аккуратно взял её за руку, которую она протянула ему, и прижал к себе. Его объятия были такими крепкими, что она не смогла удержаться и воскликнула: «Отпусти, отпусти!», однако боли она не почувствовала — это было действие, чтобы подразнить его.       — Видишь, это не сон, — произнёс Валерий, ослабляя хватку.       — Сейчас сама тебя укушу, — ответила она, закатывая глаза.       — Боюсь, боюсь, — сказал он, смеясь.       — Посмейся еще! Я тут боюсь вообще-то, а он…       — Девочка моя, — с привычной теплотой в словах начал он, — не сон это, не сон. Всë реально, — подтвердил ещë раз Валерий Александрович, но, правда, и сам признаваясь себе, что ему кажется это все чем-то сказочно-фантазийным.       Снова тишина, наполненная напряжением, но в то же время и предвкушением. Анна, словно завороженная, подняла руку и медленно коснулась его волос. С того вечера, когда они впервые встретились, она не могла перестать думать о том, какие они наощупь.       Её пальцы нежно скользнули по его прядям, и она ощутила, какие они мягкие, словно шёлковая ткань. Её избранник, не сопротивляясь, словно под гипнозом, чуть ближе придвинулся к ней. Анна, чувствуя его безмолвное согласие, осмелела. Ну, все-таки не всем нравится, когда трогают их волосы. Она начала перебирать его волосы увереннее, пропуская их между пальцами.       Каждое её движение вызывало у него едва уловимую реакцию. Его глаза закрылись, а на губах появилась лёгкая улыбка. Валерий был готов чуть ли не мурчать котом.       — Я заплету тебе косички.       — Похоже на угрозу., — ухмыльнулся он, продолжая балдеть от её руки.       — Ты кудрявым себя делал? Я бы посмотрела на это, — явно издеваясь, но действительно имея такое желание, сказала Аня.       — Знаешь, я обычно никому не даюсь вот так вот, но для тебя скажу — делай со мной что хочешь. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.       Она была удивлена от такого почти снисхождения, но счастлива. Мелочь, а так мило.       — Скоро пойдëм, хочешь ты этого или нет, — настойчиво сказал Валерий, посмотрев на часы. Уже давно стемнело, а время было далеко за девять вечера. Так быстро пролетело.       — Спорить бесполезно? — погрустнев, но смиренно спросила девушка.       — Верно. Ехать ещë до дома, я уверен, не пару минут. Да и в уюте намного приятнее.       — Не пару. Одной — неприятно. — Слезки снова подкатили. Так не хотелось снова ощущать одиночество.       — Ну чего ты расстроилась? Я тебя провожу ведь.       — Останешься со мной — тогда ладно. А не останешься — буду упираться и никуда не пойду, и не стащишь меня!       — Манипулировать удумала? Все равно и без этого ведь знаешь, что я тебе отказать не смогу!       — А вот и отлично.       Анюта нахмурила носик, а тот снова одарил возлюбленную тëплым взглядом.