Одна ночь на одну жизнь

      …Не может быть он мне знаком. Нет, не может, это бред. Я даже знаю, кто он, откуда он. Он вообще старше, откуда я могла бы его знать. Нету у меня такого окружения…       Анна посмотрела в окно, на дверь купе, незапертую. Оглядела всë вокруг. Две сложенные верхние полки (она спала на нижней, потому что никого не было). Столик, на котором расположилась книга «Таинственный остров», которую она читала не раз… Но ей так она нравилась! На месте напротив стояла еë дорожная сумка, закрытая, внизу снятая обувь — лёгкие кроссовки с белыми шнурками. Свет в своëм маленьком помещении она не включала. Любила темноту.       Стук колес, присущий поездам, так успокаивал, что соные глаза девушки, которая успела расслабиться, стали предательски закрываться. А мысли путаться сильнее. Но спать нельзя, скоро подоспеет еë новый знакомый, с которым, на удивление для самой Анны, ей даже хотелось общаться. ***       Не прошло и пяти минут, как глаза предательски стали закрываться, пока нескончаемый шум колëс всë снова и снова добивал и не переставал ритмично отдаваться в голове Анны. Усердно боровшаяся со сном девушка смогла дождаться новоиспечённого, и спустя еще пять минут в дверь робко постучали.       Подскочив, как ужаленная, она встала и отодвинула дверцу.       — Прости, что так долго… — сразу начал тот, но остановился. Поднятая бровь и прямой, чуть ли не угрожающий взгляд девушки сразу был понят.       На самом деле она действительно не любила, когда перед ней кто-либо извинялся, когда вины как таковой нет. Она считала это глупостью, но сама не могла оставить другого человека без своих таких же глупых извинений, да ещё и в ещë большем количестве, чем извинялись перед ней, потому что для неë еë проступки (зачастую даже проступком не назвать) были весомыми.       Но в то же время, в самой серьёзной ситуации, например, после хамства в еë сторону, которое было ничем и никак не оправдано, или чего ещë похуже, то в такой ситуации оставить себя без извинений от лица «обидевшего» она не могла, и таких людей обычно настигала лавина еë гневных взглядов на этого человека, но при этом она не переходила на личность. Все четко, в целом.       — Я понял, понял. Могу пройти?       — Нет, мы будем общаться исключительно стоя на проходе, а когда поезд резко остановиться, тебя пришибëт вот этой чертовой дверью — я этого и добиваюсь. — Анна ехидно улыбнулась. Глупость, да. Но нужная улыбка показалась на лице Валерия.       — Договорись.       Говорили, конечно, о всяком. С самого первого слова сразу стало ясно — комфортно. Разница в возрасте, которая изначально была явно видна, а потом, в ходе разговора, ожидаемо, только подтвердилась, и которая составляла двадцать семь лет, никакого не смущала.       Единственное, о чем не упоминалось в их беседе, так это то, какой род деятельности был в жизни двух людей.       Валерий понимал, что девушка перед ним — далеко не фанатка, и мало того, с вероятностью в сто процентов даже не знает ни о его творчестве, ни о нëм самом ничего, и в связи с этим осторожно старался не касаться этой темы и узнать, какая она. Была бы фанатка — близко бы не подошёл в плане какого-либо открытого личного общения; а если узнала бы сейчас даже о том, какое и что творят на свет он и его группа — была бы аккуратнее. Такого не надо. Нет, ну кто бы в своëм уме эстрадной звезде вечно какие-то подколки придумывал? Да никто.       Нет, конечно, мнения он о себе не есть какого высокого, но всë прекрасно, опять же, понимал и знал границу и меру. Знал, ну или по крайней мере считал, что знал о том, что и как лучше сделать в его ситуации.       Чувство, что знакомство произошло уже давно, как что-то большее, чем чувство — не подтвердилось пока ни одним из воспоминаний, рассказанных в ночи. Странно, но кажется, просто бред. Куча похожих друг на друга людей. Ничего особенного просто нет.       Уставшие, зеленого оттенка еë глаза смотрели на него. Уже не так прямо, как на станции, но не менее изучающе. Кажется, в свете часто мелькавших за окном фонарей и никуда не исчезавшей луны, его глаза были голубыми. А с каким точным цветом, переливом — не ясно. Хотя, может, серые…       — Мои дурни, как я думал, спят и видят десятые сны, но нет, Славка Молчанов знаешь что выдал? — с добротой, но какой-то злостью вспомнил Валерий.       — Сказал что-то про женщин, я уверена.       — Сказал, еще как. Как это он… процитировать бы, для понимания моего негодования… — он задумался, а потом вдруг выдал: — «Ты, Валера, не по бабам бы шлялся, ни к чему хорошему не приведёт». И я вот что не понимаю, какое ему, к чёрту, дело, к кому я и куда, с кем я и зачем? — разозлился он, но тут же стих. — Друг он мне, конечно, но ты представляешь, как он меня этим достал! Я ведь ничего такого и не делал, да и мои пятьдесят…— видно было, как злит его это. «Слава Богу, Одинцов еще не слышал…» — про себя добавил Валерий Александрович.       — Я, знаете ли, от таких друзей ноги и сделала! — ничуть не смутившись, сказала Анна. — Вот зачем лезть в чужую жизнь, когда не звали?       — Права, полностью. Но уйти не уйду. Дело в то… — Вдруг он вспомнил свои мысли и понял, что о карьере все ещё ни слова не надо… …       На часах три ночи. Уже два часа болтали. «Ой, боже, ну нет…» — подумала она. Облокотившись на стенку у окна, без сил снова взглянула на Валерия Александровича. Тот не смотрел на неë. Взгляд его был уставлен в окно. Она не хотела, чтобы он уходил. Ей было спокойно, как минимум ведь она не одна, а значит, никто вещи не прихапает из других вагонов. Кто знает, что у людей на уме? А как максимум, он действительно излучал для неё тепло. То ли потому что старше, то ли… Да одному Богу известно.       Молчание между ними в эти пару минут стало губительно. Веки закрылись, и крепкий сон тут же окутал Анну.       Мужчина заметил притихшую девушку спящей в ту же минуту. «Уснула, и так быстро. А говорят, молодость — расцвет сил», — он усмехнулся своим мыслям.       Встав на ноги, он оглядел кровать, на которой уснула Анна, и заметил благополучный плед, сложенный ровненько. «Таких в поезд не дают, значит, взяла с собой. Значит, не будет против, если укрою».       И именно с этими мыслями, как какой-то заботливый к дочери отец, аккуратно развернул клетчатый пледик, который был достаточно лёгким. Несмотря на лето и тепло, откуда-то в купе дуло прохладным ветерком, будто щель, может быть, какая нибудь, от чего было зябко, а особенно Анне, которая давно уже сидела в одной майке без рукавов и шортах.       Неспеша он прикрыл те части еë тела, куда потенциально попадал этот прохладный поток воздуха, и аккуратно вышел, не желая будить еë.       Стоя у окна напротив закрытого купе, в проходе, он понял, что поймал себя на мысли о красоте и величии стата девушки, что недавно так яро и открыто рассказывала о том, какая её родня твари и какие друзья нехорошие люди, как, эмоционально жестикулируя кистями рук, поведала истории из жизни.       «Прекрасна».       Но, несмотря на такие мыслительные явления, он вроде четко понял для себя, что не станет показывать свою симпатию настолько, насколько это у людей обычно принято и надо. Девчушка молодая, дерзкая и умная — найдёт себе, в любом случае, мужика и получше, помоложе. Неечего такой прекрасной девушке мучиться от вечных не только личностных забот, но и от забот о группе, к которой привяжется, как привязалась бы такая девушка, как она, будучи в женах вокалиста. ————       — Ма-ама! — Маленькая девочка весело подбежала к матери и дернула за свисавший подол рубашки.       — Ну что тебе? — спросила женщина, глядя вниз, на дочь.       — Мама, когда придут уже все гости? — с каким-то нетерпением и трепетом в голосе спросила девочка, отпуская руку и убирая ее от одежды матери.       — Я не знаю, как скоро. Время уже настало, просто жди, — грубо, с ноткой непонятной злости ответила ей мать. — Я вообще не хочу их всех видеть! Чего ты так ждешь?       — Жду, потому что они меня любят! — с горестью в голосе вскрикнула она и убежала.       Её чувствительная детская душа не воспринимала таких слов, которые, на самом деле, не были ничем грубым. Но из-за детского максимализма и очень широкого спектра проявления эмоций ребёнок не контролировал себя. И поэтому всë, что оставалось девочке, — поплакать и вернуться как ни в чем не бывало. Ведь в их семье слезы — признак слабости.       Сегодня праздник — десятый день рождения девочки, юбилей даже, можно сказать. Но, к сожалению, даже дни рождения у детей в их семье был лишь поводом сбагрить их играться друг с другом в другой комнате, а самим пообщаться между собой в нелепых попытках показать статусность и то, какие большие изменения в финансах (в лучшую, конечно, сторону) произошли спустя последнюю встречу. День рождения был также поводом для обязательных встреч с родными, с которыми изначально никто видется и не хотел. Нет, конечно, родители девочки и друзья родителей, которые приходили в гости, были в отличных теплых отношениях, и никто не знал, что скрывается за маской любви ко всем, но так как никто не давал узнать это, всем было «хорошо».       Именно в этот день рождения еë мать не хотела видеть никого еще больше, чем в другие дни. Но был за ней грешок: несмотря на наличие мужа, отчима для ребенка, мамаша заглядывалась на одного мужчину, который посещал их вместе с друзьями мужа. Он был красив и возраста одного и того же. Да ещë и какая карьера за спиной. Но, конечно, он не отвечал ей ничем, хотя точно замечал то, как она носиться перед ним, пока муж не видит. Гадостно и противно становилось, но виду не подавал.       Девчушке этот мужчина тоже уж очень нравился, потому что про него-то как раз она и крикнула матери «они меня любят». Он всегда относился к ней хорошо, будто заботливый отец к своей дочке, хоть и виделись они только в прямом смысле по праздникам или редко на прогулках, когда отчим брал девочку с собой.       Девочка с зелеными, ещë как бусинки, глазками очень любила расчесывать волосы этому мужчине, потому что для неë это было что-то новое каждый раз. Ну как так? Только у женщин могут быть длинные волосы! А из женщин семьи никто не давался девчушке играть с волосами — уж очень следили, потому она и отыгрывалась на ком могла.       Она не шла играть ни к кому в те моменты, а бежала только к, как она его называла, дяде Лере.       В свою очередь «дядя Лера» понимал, как живëт эта семья, если брать заботу о детях и в целом взаимоотношения между членами семьи, и ему всегда было жалко такого доброго ребёнка. Он боялся, что когда-нибудь они сломают в ней всë детское, и ему хотелось, чтобы в воспоминаниях из детства у ребëнка остался хотя бы один положительный момент.       Каждый раз по приезду к ним он дарил ей какую-нибудь безделушку, а если день рождения или что-то такое, то всегда что-нибудь очень ценное и дорогое…       В этот раз, смотря на неë своими такими добрыми голубыми глазами, последним, что он вытянул из сумки для нее, был среднего размера плюшевый (но очень качественный), из Франции привезённый единорог с белой гривой. Он знал, что девочка давно мечтала о таком. А на бирочке в ушке коня с одной стороны был написал производитель и все пологающеся, а с другой, которая изначально была чистая, вручную было написано его имя и роспись. Это было на будущее. «Потом она поймет, зачем это было сделано», — думал он.       — Дядя Лера, спасибо! Дядя Лера!.. ————       Резкий луч света из незакрытого шторками окна ударил, казалось, прямо в сетчатку глаза Анны. Она открыла глаза и сонно посмотрела на часы в телефоне. Восемь часов утра. «Так мало поспала…»       Голова не гудела, а мысли о вчерашнем долгом разговоре были теплы.       Анна отодвинула от себя пледик, которым была укрыта, и вдруг в сердце что-то ёкнуло.       «Это что, он меня укрыл? — подумала она. — Мило…»       Она вспомнила свой сон и подумала, что он был каким-то странным, но не придала значения, хотя, казалось, что-то не давало его забыть.       Но тут она замерла. Что-то щёлкнуло и будто повело её взгляд в сторону конца кровати. Единорог с белой гривой…       Как ужаленная, она бросилась и схватила тотчас эту игрушку. Ушко. Бирочка, но помотанная временем. Тонкими пальцами Анна перекрутила бирочку другой стороной на себя. Потертые, но видные инициалы и роспись. Сердце перестало биться.       «К. Валерий», — гласила надпись. Это был не сон...