Fox Trap

Мэйлин решительно закрыла за собой дверь. Дом наконец снова наполнился уютной тишиной — и не той, натянутой, между двумя кицунэ. Она села за стол и уставилась в экран ноутбука. Там её ждал незаконченный реферат по сравнительной мифологии — иронично, учитывая обстоятельства. — Всё, никаких хвостов. Ни пушистых, ни бумажных, — пробормотала она и щёлкнула по клавиатуре. Часы ползли. За окном снова накрапывал дождь. Папка с черновиками постепенно заполнялась — абзац за абзацем, мысль за мыслью. Мэйлин пила чай, растирала лицо ладонями, как будто могла стереть с него усталость. Глаза резало от экрана, спина гудела. Было ощущение, что если она сейчас выключит ноутбук — то всё, больше не включит. Никогда. Она не услышала, как щёлкнула дверца, не заметила, как в комнате стало чуть прохладнее. Где-то около двух ночи она, не выдержав усталости, уронила голову на клавиатуру. Тэхён бесшумно проскользнул в комнату, облаченный в длинный, полураспахнутый ханбок из тёмного шёлка, украшенный тонкими серебряными гравюрными узорами — словно ночное небо, прошитое светом. По кромке струились волны и облака, а в складках ткани угадывались очертания лисьих силуэтов. Одежда шуршала едва слышно, как шелест дыхания ветра сквозь листья сакуры. Он остановился в дверях, прислушиваясь к её дыханию. Мэйлин спала, уронив голову на стол возле клавиатуры, пальцы всё ещё сжимали мышку, будто даже во сне она не сдавалась. — Упрямая девчонка, — шепнул он, и в голосе прозвучало больше нежности, чем упрёка. Он подошёл ближе, наклонился, с необычайной мягкостью поднял её, стараясь не разбудить — её рука рефлекторно потянулась, зацепилась за край его одежды. Он замер. — Тепло… — пробормотала она во сне, прильнув к его груди, не просыпаясь по-настоящему. Лишь лоб едва нахмурился, и пальцы сжались в его рукаве, как будто не хотели отпускать. Он выдохнул тихо, как будто это прикосновение задело что-то под его собственной кожей. — Не сосуд. Не контракт, — тихо, почти с благоговением. — Ты — пламя, родившееся среди людей. И я не умею с ним бороться. Он наклонился ниже, прошептал у самого уха, так, чтобы только она и ночь могли услышать: — Если бы ты знала, как ты горишь… Он укрыл её одеялом, позволив пальцам задержаться в её волосах чуть дольше, чем следовало бы. Она вздохнула глубже, губы едва тронула тень улыбки, словно душа услышала то, что тело пока не может. Он медленно выпрямился, бросил последний взгляд на спящую и подошёл к столу. Остановился, прочёл написанное и — без слов — продолжил с того места, где она остановилась. Печатал быстро, точно, будто знал, как она думает, какие фразы выбирает. Может, и знал. Или чувствовал. Когда всё было готово, он нажал «сохранить», оставив внизу страницы только маленькую, аккуратную надпись: "Автор: Ким Мэйлин" А затем обернулся к ней. Взгляд — долгий, тёплый, почти… прощальный. И исчез в воздухе, словно тень, растворившись в тишине, в запахе ночного дождя и лёгком шорохе её дыхания.

***

Утро наступило слишком быстро. Мэйлин проснулась от ярких солнечных лучей, падающих на щеки. Она резко села, на секунду не понимая, почему на кровати, а не за столом. — О боже, реферат… — вскрикнула она и рванулась к ноутбуку. Файл был открыт. Текст — завершён, идеально выровнен, с оформлением, источниками и даже ссылкой на редкий японский трактат. Она моргнула. Потом ещё раз. — Я… этого не писала. Или писала? Что за… — посмотрела на часы и побелела. — Я ОПАЗДЫВАЮ! В этот самый момент сквозь приоткрытое окно заглянул довольный Бомгю, сидя на ветке сакуры. Он покачивал ногой и жевал яблоко. — Доброе утро, любимая студентка. Я тут подумал… хочешь, телепортну тебя прямо в аудиторию? Заодно впечатлишь препода эффектным появлением из розового тумана! Мэйлин уставилась на него. — Ты не имеешь права… — Не хочешь — беги пешком. Вон, уже звонок слышен… — он склонил голову. — Кстати, у тебя носки разные. Мэйлин зарычала, схватила сумку и, чертыхаясь, полезла к нему через окно: — Ладно...телепорт. Но БЕЗ розового тумана. — Как скажешь, капитан скука, — он щёлкнул пальцами, и воздух заколебался. — А Бомгю… — Мэйлин остановилась на секунду. Он замер, уши навострились. — Спасибо. Бомгю расплылся в лисьей улыбке, хвост качнулся в воздухе, поднимая лёгкий ветерок. — Пожалуйста, подруга навечно. С тихим вжух они исчезли в воздухе, оставив за собой только запах дождя, клубники и следы от когтей на подоконнике.

***

Мэйлин стояла у кафедры с распечаткой реферата в руках. Позади на экране — титульный слайд: «Символизм кицунэ в восточноазиатской мифологии и современном восприятии». Студенты притихли. Профессор Пак смотрит поверх очков с вежливым интересом. Мэйлин уверенно начинает, рассказывает о типажах лисовидных духов, о культурных различиях между японскими, корейскими и китайскими легендами. Всё идёт отлично — до тех пор, пока она не доходит до последних страниц. И… застывает. — … а в современном восприятии кицунэ может быть метафорой внутреннего конфликта: "что будет, если то, чему ты улыбаешься, — на самом деле тебя оберегает?" Что?! Она этого не писала... Дальше — хуже. «…следовательно, мифологический образ кицунэ сочетает в себе обман и обаяние. Но есть исключения: духи, чья привязанность рождается не из контракта, а из человеческого тепла, случайного жеста, печенья, брошенного с окна…» Мэйлин таращит глаза. «…возможно, таким образом древние законы не всегда описывают то, что рождается в настоящем — а чувства могут быть сильнее обрядов. Впрочем, эмоциональные кицунэ всё равно остаются ходячей катастрофой». Она прищуривается. Знакомая интонация. Почерк души — Тэхён. — ... и если бы человек знал, что дух может чувствовать тоску сильнее, чем кто-либо из смертных… он, возможно, не стал бы оставлять его одного. И, наконец, гвоздь программы — в самом низу страницы: "Она — как ранняя сакура. Красива в своём упрямстве, нежна в своём гневе. И если ей позволить — она расцветёт даже среди льда. Её голос — как осенний дождь над сакурой, Не громкий, но способный заставить забыть вечность. Я бы следовал за ним, даже если бы снова стал лисом без имени. Даже если бы снова пришлось молчать рядом. Твой Кицунэ" — …ээээ… — выдыхает Мэйлин, как будто проглотила собственный язык. — Прошу прощения. Последняя страница… кажется, это… поэтическое приложение... Мэйлин в панике подняла глаза на профессора, что щурился и медленно снимал очки. В аудитории кто-то подавился смешком. — Художественная вставка, — прохрипела она. — Эээ... с точки зрения культурной реконструкции эмоциональной составляющей мифологических нарративов… — Хм. Это, безусловно, нестандартное окончание научной работы. Но живая и искренняя лирика — это тоже часть культуры, не правда ли? — Ага, только не... — срывается с губ Мэйлин. А потом, сообразив, что чуть не сказала это вслух, она нервно усмехается. — Конечно. В аудитории хихикают. Кто-то с задней парты хлопает. Профессор качает головой, но, кажется, улыбается. — Вы — первая, кто решился на столь личную интерпретацию. Мэйлин, ваша работа… тронула. Оценка — "отлично". И, пожалуйста, передайте "автору последнего абзаца", что у него талант. Возможно, он хочет сменить факультет? А где-то, в тени деревьев сакуры, Тэхён чуть улыбнулся, читая её мысли сквозь тонкую ткань их связи. — Не сердись. Это — признание. — Я тебя утоплю. В рисовом уксусе. Он только мягко рассмеялся, растворяясь в утреннем ветре.

***

Мэйлин вышла из аудитории, уткнувшись в реферат, словно в мину. — Убью. Нет, сначала хвост оторву, потом убью. За поэзию. На моей академической работе! Тэхён, прислонившийся к колонне, спокойно комментирует: — Ты сказала, что это «поэтическое приложение». Мне нравится это определение и то, что ты прочла его вслух. — Я это прочла, потому что мозг временно отказал! Бомгю, появляясь из кустов с мороженым: — А можно я буду писать аннотации к её следующей работе? Обещаю, всё будет рифмоваться с «йогурт» и «чайник». Мэйлин закрывает лицо руками. — У меня нет будущего. Только стихи в подстрочнике и кицунэ на факультете. — Ну… зато ты вдохновляешь, — невинно улыбается Тэхён. — А ты раздражаешь, — шипит она, но без настоящей злости.

***

Ночь. Комната Мэйлин. Мэйлин сидит на подоконнике, босыми ногами упершись в раму. За окном — лужи, тихий шум города, где-то вдали мигает вывеска круглосуточной пекарни. В руках — тот самый реферат. Последняя страница чуть мятая, но всё ещё пахнет типографской бумагой. Она снова перечитывает финальные строки: "Она — как ранняя сакура. Красива в своём упрямстве, нежна в своём гневе. И если ей позволить — она расцветёт даже среди льда. Её голос — как осенний дождь над сакурой, Не громкий, но способный заставить забыть вечность. Я бы следовал за ним, даже если бы снова стал лисом без имени. Даже если бы снова пришлось молчать рядом. Твой Кицунэ" Теперь — без смеха. Без злости. Просто... читает и долго молчит. Потом тихо произносит, почти шёпотом: — Нежна в гневе, осенний дождь над сакурой… "Он что, реально думает, что так говорят нормальные люди?" Мэйлин опускает лист, поджимает губы. Долго сидит, глядя в пространство, а потом тихо произносит: — И почему я это перечитываю? Она вздыхает и кладёт лист на стол, аккуратно, как нечто хрупкое. Потом добавляет — чуть тише: — Но если бы ты молчал рядом… я, может быть, не возражала бы. Она встаёт, выключает свет и с легкой улыбкой ложится спать, прижимая подушку.

***

На соседней крыше сидит Бомгю, греясь в лунном свете и жуёт сушёный кальмар. — Ты ей не оставил шанс, — говорит он в пустоту. Рядом возникает Тэхён — просто из воздуха, как всегда. — Я её выручил. Они оба смотрят на тёплый огонёк в окне. — Значит, всё-таки есть надежда? Второй не отвечает. Просто улыбается — впервые за день не грустно, а почти по-человечески.