Антануелла Старк.

Особняк Старков, утро. Прошла неделя с того ужина, после которого Антануелла демонстративно покинула стол. Ссора давно ушла в тень: Мария не любила держать зло, Говард погрузился в свои железки, а Джозеф — в бумаги и проекты. Даже сам глава семьи, вспыльчивый и строгий, больше не вспоминал тот разговор. В доме снова царил привычный ритм: размеренный, богатый и всё же… холодный. Говард теперь чаще сидел у себя, возясь с чертежами и маленькими механизмами, пытаясь усердно доказать отцу, что он не зря носит фамилию Старк. Но всё равно — он скучал. Иногда он ловил себя на мысли, что ждал бы в дверь лёгкий стук, услышал бы звонкий голос сестры, её смешки. С ней было легко, весело. Но страх подвести отца пересиливал — он не звал её. Антануелла же оставалась полной противоположностью. Она не умела и не хотела подстраиваться. Не была паинькой, как её брат, не была послушной, как мать, и уж точно не разделяла мрачной серьёзности отца. Она была живой. В её улыбке играли ямочки, а глаза горели энтузиазмом так, что даже строгий взгляд Джозефа не мог затушить этот огонь. Она не делала ничего назло, но умела своим упрямством дать почувствовать: «что-то не так». Больше всего времени Антануелла проводила с Джарвисом и Анной. Дворецкий и кухарка заменяли ей и няню, и друзей, и наставников. Антануелла любила семью, несмотря ни на что. Даже сурового и чужого по духу отца. Но именно с Джарвисом она могла спорить, шутить, смеяться до упаду. Именно у Анны — на кухне — она часто пряталась, помогая чистить овощи или крадучи кусочки хлеба. Сегодня же был совсем другой день. В гостиной, где тёплый свет падал сквозь массивные окна с тяжёлыми портьерами, Антануелла сидела за столом с репетитором по французскому. Ей было всего пять, но Джозеф настоял на раннем образовании. Девочка вытянулась на стуле, чуть покачивая ножкой, и бормотала слова, которые казались ей смешными: — Bonjour… — протянула она с лёгкой ленцой. — Громче, мадемуазель, повторяйте правильно, — поправил её репетитор, сухой мужчина с аккуратными усами. — Je m’appelle Antanuella. Девочка прикусила губу, зажмурилась и, упрямо выговаривая, повторила: — Je m’appelle Antanuella. Она сама слышала, как у неё заплетается язык на букве «р». Получалось скорее «Антануелла», и от этого ей хотелось рассмеяться. Репетитор тяжело вздохнул и записал что-то в тетрадь. Но мысли Тони были далеко не во французских словах. Она то и дело поглядывала в окно, где мягкая трава на заднем дворе манила её. Хотелось выскочить на улицу, упасть в зелень и смотреть на облака. Или хотя бы взять книгу. На соседнем столике, в стороне, лежал том о медицине. Толстый, с мелким шрифтом и рисунками человеческого тела. Для её возраста он был тяжеловат, но Антануеллу это не пугало. Она могла часами листать страницы, разглядывать картинки и задумываться: «А что, если когда-нибудь люди найдут лекарство, которое излечит все болезни?» Странные мысли для пятилетнего ребёнка, но для неё — привычные. — Повторим ещё раз, мадемуазель, — снова произнёс репетитор. — Je veux aller à l’école. — Же вё аля… эколь… — пробормотала она, и тут же, хмыкнув, добавила: — Но я не хочу в эколь. Я хочу на улицу. Мужчина недовольно посмотрел на неё поверх очков, но сдержался. С этой девочкой он уже понял: бороться бесполезно. Она слушала, но жила по своим правилам. Антануелла, широко улыбнувшись и задорно блеснув глазами, снова посмотрела в окно. Там шумела жизнь, куда интереснее скучных слов. И где-то глубоко в сердце она уже знала — её путь никогда не будет похож на отцовский или даже мамин. У неё будет свой.

***

———— Тони, едва закончив утреннюю репетицию (ей снова заставили читать скучные стишки и повторять звуки, от которых язык уставал и путался), со всех ног бежала по коридору. Она знала: папа на работе, мама в библиотеке — значит, у неё есть несколько драгоценных минут, чтобы добраться до комнаты брата. Джарвис был где-то в саду — она мельком видела, как он что-то подрезал у клумб, а тётя Анна на кухне колдовала над обедом. Запахи уже долетали в коридор: то ли жареная курочка, то ли овощи в масле, а может, даже её любимая картошечка… «Ммм, вкуснятина», — подумала Тони, облизываясь и чуть замедлив шаг. Но тут же встрепенулась. Нет! Сначала — к Говарду. Она хитро оглянулась по сторонам, будто за ней мог следить сам папа (а вдруг у него в стенах спрятаны глаза? папа же всё может…), и тихо-тихо побежала дальше. Комната брата находилась далеко, почти на другом конце этажа, и Тони мысленно фыркнула: «Папа специально так сделал. Чтоб нас разлучить…» Ей уже было всего пять, но ум её работал быстрее, чем многим хотелось бы. Она знала: папа не любил, когда она слишком много времени проводила с Говардом. Но от этого желание быть рядом с ним становилось только сильнее. Дверь скрипнула, когда она осторожно толкнула её маленькой ладошкой. Тони прикусила губу и замерла — вдруг брат рассердится? Но стоило ей заглянуть внутрь, как лицо её озарилось широкой улыбкой. Говард сидел на кровати, вытянув ноги, и явно бездельничал: в руках у него крутилась какая-то безделушка, а на столе валялись карандаши и блокнот. Он поднял голову, и в глазах тут же вспыхнула радость. — Тони! — он чуть не подпрыгнул, но тут же быстро оглянулся на дверь. — Ты как сюда попала? — Тихо! — она приложила палец к губам и, захлопнув за собой дверь, кинулась к нему. — Папа ж думает, что я у себя… А мама в библиотеке, я всё знаю. Она гордо вскинула подбородок, как будто провернула сложнейшую операцию. Говард рассмеялся и подхватил её, усадив рядом на кровать. Но её внимание тут же ускользнуло в сторону. Возле кровати стояло что-то громоздкое, накрытое серой тканью. Контуры предмета выглядели странно — то ли ящик, то ли часть какой-то машины. Глаза Тони вспыхнули от любопытства, и она сразу наклонилась вперёд. — Это шо? — спросила она с хитрой улыбкой, в голосе звякнуло то самое её «ш» вместо «р». Говард резко напрягся и встал так, чтобы закрыть предмет собой. — Н-ничего. Просто… ну, ерунда. — Нееет, — протянула Тони, прищурившись, — это точно не ерунда. Ты ж сам смотришь, будто боишься, чтоб я увидела. Он попытался отмахнуться, но Тони уже знала брата достаточно хорошо: когда он делал такое лицо, значит, там пряталось что-то очень интересное. Она фыркнула и скрестила руки на груди, надув щёки, будто собиралась сидеть так целый день. — Ладно, — Говард вздохнул, но всё ещё не убрался с дороги. — Просто… это не для тебя. Ты маленькая. — Я не маленькая! — возмутилась Тони, стукнув кулачком по матрасу. — Я умная! Я всё пойму! И снова её «р» прозвучало мягко и смешно, но решимость в глазах была железная. Говард посмотрел на неё и не удержался от улыбки. Эта его маленькая сестра умела пробираться сквозь запреты и стены быстрее, чем любой взрослый. Но именно поэтому он и боялся: вдруг она увидит то, что ещё слишком рано. Тони уже готовилась пустить в ход все свои уловки — и слёзы, и уговоры, и обещания хранить секрет. Она даже открыла рот, чтобы начать свою «супе-спечь» (как она называла длинные убеждающие речи), но тут ткань, будто специально решив подшутить над Говардом, соскользнула сама собой. Сначала краешек, потом целый пласт, и вот уже всё укрытие съехало на пол. Перед глазами Тони оказалось нечто странное. Металлический каркас, словно часть машины или большого прибора, искрился в углу, где-то были чёрные подпалины, а несколько деталей висели на проводах, будто игрушки на нитках. Сильный запах гари ударил в нос. Сразу стало ясно — недавно это что-то взорвалось или перегорело. Глаза девочки округлились, она ахнула и замерла. — Огооо… — протянула она восторженно. — Это шо… ты делал сам? Говард вскочил и тут же начал натягивать ткань обратно, бормоча сквозь зубы: — Тони, я же сказал, тебе нельзя это видеть! Это… это просто не вышло, понятно? Но она уже подползла ближе, уставившись на погнутые шестерёнки и перегоревшие провода. — Оно шломалось, да? — спросила она тихо, но не со злорадством, а скорее с каким-то странным сочувствием. Говард замер. Он ожидал насмешки или хотя бы детского «ха-ха, не получилось!». Но вместо этого увидел в её глазах любопытство и даже уважение. — Ну… да, — признался он наконец, тяжело выдохнув. — Оно должно было работать, но… перегорело. Тони протянула руку и осторожно коснулась края металлической пластины. Её пальцы остались чистыми, но в носу всё ещё щипало от запаха. — Знаешь, — сказала она очень серьёзно, — если оно не пашаботало, значит, потом запаботает. Ты ж умный! Говард прищурился, пытаясь понять, дразнит ли она его. Но увидел, что нет. В её лице — маленьком, с ямочками и непослушной чёлкой — было столько уверенности в нём, что сердце брата невольно дрогнуло. — Ты думаешь? — тихо спросил он. — Я знаю! — уверенно кивнула Тони. — Я ж твоя сестла. Я всё знаю! Она улыбнулась так широко, что Говард тоже засмеялся, опуская руки. Ему стало легче: впервые за долгое время кто-то не осудил его за провал, а поверил, что он сможет. ——— Ткань снова съехала в сторону, и на этот раз Говард уже не стал её поправлять. Он лишь вздохнул и сел на пол, скрестив руки. Тони же буквально засияла — в её глазах горело пламя восторга. Она встала на колени рядом с братом и ткнула пальцем в один из искривлённых проводов: — А это шо? — Это… — Говард почесал затылок. — Должно было быть часть генератора. Я хотел сделать маленький мотор, чтобы он крутился сам, без ручки. Ну, типа… вечный двигатель. — Вечный? — глаза девочки округлились. — Это как будто он никогда не устанет? — Ну… в теории, да. — Он криво усмехнулся. — Но на деле всё взорвалось. Тони наклонилась ближе, даже зажмурилась от счастья, будто перед ней был подарок. — А давай починим! Говард поднял брови: — «Починим»? Ты-то откуда знаешь, что с этим делать? — Не знаю! — хихикнула она. — Но я же твоя сестла. Значит, я тоже умная! И прежде чем он успел её остановить, Тони схватила маленькую отвёртку с его стола. Она держала её так, словно это была волшебная палочка. — Ну-ну, полегче, — протянул Говард, пытаясь не улыбнуться. — Тут всё хрупкое. Видишь этот чёрный след? Это сгоревший контакт. Если мы не перепаяем, оно снова взорвётся. — Значит, надо не паять, а… склеить! — с важным видом заявила Тони и вытащила из кармана маленький кусочек пластилина. Говард закашлялся от смеха: — Ты хочешь вечный двигатель на пластилине? — Да! — уверенно кивнула она. — Пластилин — он магический. Всё держит. Её серьёзность была такой неподдельной, что Говард не выдержал и рассмеялся вслух. Но потом, махнув рукой, взял кусочек и прилепил к корпусу. — Ну, допустим, у нас вечный двигатель с улучшением. Старк и Старк: изобретатели будущего! — Старк и Старк! — радостно повторила Тони, её глаза горели. — Мы с тобой команда! Они вдвоём принялись копаться: Говард осторожно перепаивал проводки, а Тони то подавала ему инструменты, то держала фонарик, то делала «очень важные заметки» на клочке бумаги (кривые кружки и палочки). Каждый раз, когда что-то не получалось, она хлопала его по плечу и говорила: — Не бойся, оно всё-бсё получится! И с каждой её улыбкой Говарду действительно становилось легче верить в успех. Устройство еще пикало и тут.. Двигатель вдруг пискнул, лампочка на боку мигнула жёлтым, и где-то внутри что-то коротко загудело. На миг механизм ожил — словно вдохнул. Говард аж привстал, глаза расширились. — Оно… работает! — он выдохнул почти шёпотом, будто боялся спугнуть. — Работает! — радостно завизжала Тони, хлопнув ладошками. — Мы с тобой гении! Она прыгнула ему на шею, а Говард, хоть и пытался удержать серьёзность, не смог — расхохотался, сжимая её в ответ. Но радость оборвалась резким стуком в дверь. — Говард? — раздался голос матери. — Ты не видел Антануеллу? Глаза брата и сестры встретились, округлившись одинаково испуганно. — Быстро! — зашипел Говард и, схватив устройство, сунул его под кровать. Тони кинулась помогать, запихивая туда же и отвёртки, и пластилин. Вся их «лаборатория» исчезла за секунду. Дверь открылась, и на пороге появилась Мари — высокая, с мягкой улыбкой, в руках держала сложенные салфетки. Она скользнула взглядом по комнате и остановилась на дочери. — Ах вот ты где, — тепло сказала она. — Я обыскалась. — Я тут….- Тони почесала носик и нервно оглянулась на брата. — Мы с Гова… лдом иглали! — ИгралИ, — машинально поправил Говард, делая вид, что раскладывает на ковре какие-то кубики. — Просто игрушку собирали. Мари приподняла бровь, но в её взгляде не было строгости. Напротив, улыбка стала ещё мягче. — Знаешь, я только рада, когда вы вдвоём. Так веселее, да? Тони просияла и кивнула так, что рыжие локоны разлетелись. — Веселее всего! Говард выдохнул с облегчением. Под кроватью тихо щёлкнуло — но никто, кроме него, этого не заметил.

***

————- Вечер опустился на особняк Старков, и вся семья собралась за большим дубовым столом в столовой. На белоснежной скатерти блестели серебряные приборы, в воздухе витал аромат свежего хлеба и запечённой курицы — заслуга Анны, которая всегда старалась превратить трапезу в настоящий маленький праздник, даже когда в доме царила напряжённая тишина. Мари сидела чуть правее мужа, аккуратно раскладывая еду на тарелки, пытаясь поддержать лёгкую беседу, но её голос быстро гас под тяжёлым молчанием Джозефа. Он читал вечернюю газету, отодвинув её так, что она почти заслоняла его лицо. Говард сидел напротив, старательно жевал и молчал, боясь лишним звуком привлечь внимание отца. Антануелла же, устроившаяся между братом и матерью, изо всех сил старалась сидеть спокойно, хотя ноги под столом беспрестанно болтали в воздухе, не доставая до пола. Она несколько раз бросала короткие взгляды на брата — тот сидел слишком тихо, слишком скованно. И это кололо маленькое сердце девочки. “Почему папа всегда злой? Ведь Гова́лд такой умный, он делает всё так хо́рошо… Может, если я попpошу, он изменится?” Собравшись с духом, Тони осторожно поставила вилку и, сложив ладошки на столе, подняла на отца большие карие глаза. — Папа… — тихо начала она, и Джозеф нехотя оторвал взгляд от газеты. — А можно я тоже буду с Гова́лдом… ну… когда он учится? Я обещаю, я не буду мешать. Я тихо-тихо буду, как мышка. Пожалуйста? За столом повисла тишина. Даже Мари замерла, уже собираясь что-то сказать, но взгляд мужа её остановил. Говард тоже застыл, чувствуя, как внутри сжимается всё — он знал, чем это кончится. Джозеф медленно сложил газету, аккуратно положив её рядом с тарелкой. Его глаза сверкнули холодным блеском. — Учёба — не игра, Антануелла, — произнёс он сухо, отмеряя каждое слово. — Это не место для детей. Если твой брат собирается чего-то достичь, он не должен отвлекаться на глупости. — Но я не глупость… — тихо возразила девочка, нахмурив бровки и прикусив губу. — Я же… я хо́чу помогать… Голос её задрожал, но она не заплакала. Она упрямо смотрела на отца, пытаясь найти хоть каплю тепла в его строгом взгляде. Но Джозеф уже вернулся к газете, отрезав: — Достаточно. Тишина стала ещё плотнее, чем прежде. Говард опустил глаза в тарелку, сжав кулаки — ему хотелось сказать что-то, защитить сестру, но страх перед отцом был сильнее. Мари медленно накрыла ладонью маленькую ручку дочери под столом, едва заметно сжала, пытаясь дать ей понять: “Я с тобой”. Антануелла, хоть и обиженная, всё равно выпрямилась, стиснула зубки и гордо подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то большее, чем детское упрямство — маленькая искра той силы, которая когда-нибудь определит её судьбу. Она лишь, резко встала из-за стола — стул тихо заскрипел по паркету. Вся семья почти синхронно обернулась к ней. Глаза отца сузились, Говард напрягся, будто тоже собирался подняться, а Мари замерла с вилкой в руке. — Я в сад, — тихо сказала девочка, спокойно и в голове была тоска. . — Пpиятного вам аппетита… Она попыталась улыбнуться, но вышло неловко, и, не дожидаясь ответа, быстро вышла. Дверь столовой мягко закрылась за её спиной. Говард уже хотел встать, бросить всё и пойти за сестрой, но тяжёлая ладонь отца резко легла ему на плечо. Взгляд Джозефа не требовал слов: “Сиди”. Говард сжал губы, опустил глаза, и обед продолжился в тишине, будто ничего и не произошло. Никто не пошёл за Антануеллой. Это и не удивляло — так было всегда. Элла закрыла за собой дверь своей комнаты и сразу повернула ключ в замке. В груди щемило, но слёзы не шли — она давно приучила себя не плакать при каждом уколе. Она медленно сняла заколки и резинки, освободив густые рыжие волосы, которые мягкой волной упали на плечи. В зеркале отразилась девочка, совсем не похожая на строгого отца, и только эта рыжая прядь, упрямо закручивающаяся у виска, связывала её с мамой. Элла любила это сходство, хранила его как что-то бесценное. Подойдя к огромному шкафу, она приоткрыла дверцу и нагнулась к самому углу, где под платьями и старой коробкой от обуви была спрятана маленькая, но дорогая сердцу шкатулка. Она аккуратно вытащила её, села на кровать и прижала к себе, будто боялась, что кто-то войдёт и отнимет. Внутри лежал фотоаппарат, кассеты для записи и блокнот с синей ручкой. Эти вещи были подарком от матери. Втайне, шёпотом, поздним вечером, когда отец уже спал. “Записывай, когда не сможешь рассказать. Бумага всё выдержит, а камера сохранит то, что хочется вспомнить потом”, — говорила Мари. Для Джозефа всё это было пустяками, лишней “фигнёй”, недостойной серьёзной семьи. Но для Эллы коробка стала самым настоящим тайником её души. Она раскрыла блокнот и, старательно выводя неровные буквы, коротко записала сегодняшний день: как всё было за ужином, как отец снова не разрешил быть рядом с Говардом, как тяжело было сидеть в этой тишине, и как захотелось убежать. Слова получались кривыми, но живыми — она писала так, как чувствовала. Потом Тони поставила фотоаппарат на бок, включила запись. Села напротив, подтянув колени к груди, и тихо начала говорить в объектив: что сегодня её тревожило, что радовало, а что сделало грустной. Голос звучал немного смешно — с той самой “пpоблемой” буквы «р», но в глазах было столько искренности и живости, что камера будто оживала вместе с ней. Она чуть хмурится, будто не знает, с чего начать, потом наклоняет голову и тихо говорит в камеру: — Сегодня было… ну, гpустно. Я хотела посидеть pядом с Говадом, но папа опять сде… (она задумалась, прикусила губу) — сделал вид, будто я пpосто мешаю. Я знаю, он не любит, когда я пpосю. Но… ну, я же только хотела быть с бpатом. Он… он смеётся со мной, а я смеюсь с ним. И это хоpошо. Она уткнулась лбом в колени, замолчала на секунду, а потом снова подняла глаза: — В столовой было тихо-тихо. Даже слышно было, как ложки звенят. Я не люблю такую тишину. Вдpуг кажется, что если что-то скажешь, то всё pазpушится. Но я всё pавно сказала: “Я в сад”. Ха! Никто не пошёл. Даже мама. Но может, она пpосто не хотела, чтоб папа злился. Элла вытянула руку к камере, как будто хотела дотронуться до воображаемого слушателя: — Я не злюсь на них, честно. Я люблю их. Всех. Даже папу… хоть он и нудный, и всегда хоpошо всё знает, и думает, что я должна быть как Говад или как Маpи. Но я не такая. Я дpугая. И это не плоxо, пpавда? Она вдруг широко улыбнулась, и на щеках появились ямочки: — Сегодня я записала в блокноте, что мама — самая кpасивая. И что её pыжие волосы у меня тоже есть. Это мой самый любимый подарок от неё. Ещё она мне подарила тебя, — Тони тихо ткнула пальчиком в объектив камеры, — чтобы я говоpила. Так что я буду говоpить. Она немного задумалась, склонив голову набок, и почти шёпотом добавила: — Я хочу, чтобы мы все смеялися вместе. Чтобы папа тоже смеялся. Это было бы пpавильно. Но пока смеёмся только мы с Говадом. И это тоже хоpошо. Она выключила камеру, и экран погас. Запись длилась недолго. Она закончила, сохранила её на маленькую флешку и положила обратно в коробку. Блокнот аккуратно закрыла, поставила дату сегодняшнего дня в углу страницы и снова спрятала всё в шкаф. Только тогда позволила себе лечь на кровать и закрыть глаза. Её комната, такая тихая и наполненная шёпотом её секретов, стала единственным местом, где она могла быть по-настоящему собой.