Игра на гране

Стюард не развязывал его сразу. Он наблюдал. Стоял в нескольких шагах, поправляя манжеты, с видом знатока, оценивающего живую скульптуру. Его взгляд, тяжелый и влажный, скользил по телу Ичиро, впиваясь в каждый рубец, оставленный веревками, в каждый блестящий след на полу, в дрожь в коленях, которую тот тщетно пытался скрыть. Воздух в комнате был густым, насыщенным запахом секса, пота и дорогого ладана, что тлел в углу. — Ну что, — наконец произнес Стюард, и его голос прозвучал неприлично громко в этой тишине. — Каков вердикт, Морияма-сама? Удовлетворены качеством предоставленных услуг? Ичиро не ответил. Он лишь стиснул зубы, заставляя мышцы пресса напрячься, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над предательски слабым телом. Позор пожирал его изнутри жгучим пламенем, но сквозь пепел стыда пробивался другой, более темный и густой дым — удовлетворения. Именно это и сводило с ума. Стюард приблизился. Не чтобы освободить, а чтобы провести пальцем по мокрой щеке Ичиро, собрав каплю пота и смахнув ее. — Молчание — знак согласия. Я так и думал. Только тогда его ловкие пальцы принялись за узлы. Он развязывал их медленно, с почти садистской неторопливостью, позволяя крови прилить к пережатым участкам кожи, и каждый новый приток отзывался огненной болью. Ичиро закусил губу, чтобы не застонать. Когда последняя петля ослабла, он едва удержался на ногах, пошатнувшись. Руки, затекшие и онемевшие, повисли плетьми. По его запястьям, груди, бедрам змеились багровые полосы — следы, которые будут напоминать о себе еще несколько дней, скрытые под строгим костюмом. Стюард подхватил его под локоть с неожиданной твердостью, не дав упасть. Эта внезапная опора была почти унизительнее самой слабости. — Ну-ну, осторожнее, — прошептал он насмешливо, но в его глазах мелькнуло что-то иное — короткая вспышка чего-то почти человеческого, что тут же было погашено. — Развалишься тут на части, кто тогда будет терроризировать моих поставщиков? Он поволок Ичиро в душ. Горячая вода обожгла сведенные мышцы, заставив его вздрогнуть и подавиться сдавленным вздохом. Стюард, не снимая полностью одежды, закатанной по локоть, вымыл его с грубой, почти хозяйственной эффективностью, не оставляя места нежностям. Его прикосновения были резкими, безжалостными, но чистыми. Как будто смывал не только следы их схватки, но и саму ее память. Вытер его еще более грубым полотенцем, почти до боли, словно отдирая остатки унижения. В спальне уже ждал чистый халат. Стюард набросил его на плечи Ичиро и отступил, давая тому пространство, чтобы собрать осколки своего достоинства. Ичиро стоял, глядя в пол, сжимая ладони в кулаки, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел потребность, которую этот проклятый англичанин умудрялся вытаскивать из него клещами, с корнем. Ненавидел себя за то, что подчинялся. — Говори, — хрипло прорычал он, не поднимая глаз. — Что ты хочешь за это? Контракт? Уступки по поставкам? Стюард, уже наливая в два бокала виски, фыркнул. — Не будь банальным, Ичиро. Ты стоил куда дороже. — Он протянул один бокал. — Это было бесплатно. Сегодня. Их пальцы встретились на хрустале. Ичиро выхватил бокал, чуть не расплескав содержимое. Он залпом осушил половину, чувствуя, как алкоголь обжигающе растекается по жилам, вытесняя дрожь. — Врешь, — бросил он, но уже без прежней силы. — Ты ничего не делаешь просто так. — Верно, — согласился Стюард, отхлебывая свой виски с наслаждением дегустатора. — Я получаю удовольствие. А вид того, как ломается самый несгибаемый человек в Токио… это бесценно. Лучше любого контракта. Он подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру. Первые лучи утра золотили крыши города. — Смотри, — сказал Стюард, не оборачиваясь. — Весь твой мир. Твой порядок. Твоя империя. Она ждет, когда ты вернешься и прикажешь ей подчиняться. — Он обернулся, и его улыбка была острой, как бритва. — А ты стоишь здесь, раздетый, в моем халате, весь в следах от веревок, и пытаешься понять, как одно совместить с другим. Ичиро молчал. Он смотрел на город, на свою империю, и чувствовал пропасть между тем человеком, который правил ею, и тем, кто стоял здесь сейчас. — Они никогда не увидят этого, — тихо произнес Стюард, словно читая его мысли. Он подошел вплотную. — Никто не увидит. Только я. Твой единственный… равный. Он взял его подбородок в руки, заставив поднять взгляд. — И это моя самая большая власть над тобой, Ичиро. Не те контракты, не те сделки. А это. Право видеть тебя настоящим. И все равно приходить к тебе снова. Ичиро вырвался, отшатнулся, его глаза пылали. — Я убью тебя за это, — прошипел он, но это звучало как мольба. — Знаю, — Стюард улыбнулся и допил виски. — Но не сегодня. Сегодня он лишь накинул на себя пиджак, бросил на кровать чистую одежду для Ичиро — ту, что всегда держал здесь на всякий случай — и вышел из спальни, оставив его одного собираться. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ичиро остался стоять посреди комнаты, сжимая пустой бокал так, что хрусталь грозил треснуть. Он снова был один. Со своим стыдом. С своей яростью. Со своими следами. И с странным, непереносимым ощущением, что эта комната, этот дом, этот безумный англичанин — единственное место, где он, вопреки всему, мог позволить себе не быть Мориямой. Он оделся. Каждая ткань причиняла боль на свежих рубцах. Каждое движение напоминало о пережитом унижении. И о наслаждении. Когда он вышел в коридор, его походка была снова твердой, взгляд — ледяным. Маска была на месте. Внизу, у парадной двери, Стюард курил, глядя на просыпающийся город. — Машина ждет, — бросил он через плечо, не глядя. — Шиничи уже звонил три раза. Кажется, у вас там маленький кризис с доставкой кобунов. Ичиро прошел мимо, не останавливаясь. Он толкнул тяжелую дверь, и утренний воздух ударил ему в лицо. — Морияма, — окликнул его Стюард. Ичиро замер, не оборачиваясь. — Не забудь. Вечером. Тот ужин с твоим бестолковым кузеном и моим несносным племянником. Не опаздывай. Ичиро обернулся. Его лицо было непроницаемой маской якудзы. Лишь в глазах тлела знакомая Стюарду искра — ярости, азарта и чего-то еще. — Будь готов, Хэтфорд, — тихо сказал он. — На этот раз люстра будет поджидать именно тебя. Он развернулся и шагнул в открытую дверь черного лимузина, который тут же тронулся, растворившись в утреннем потоке машин. Стюард стоял на пороге, докуривая сигарету, и улыбался. Игра продолжалась. И это было все, что имело для него значение.