И тем не менее

Из стоящей в неглубокой нише курильницы вился полупрозрачный дымок, насыщающий белоснежные покои ароматом сандала. Обнимая измождённое тело пуховой шалью, он, такой невесомый и тонкий, отгонял невыносимый смрад смерти, исцелял свежие раны и успокаивал разум… Веки подрагивали после долгого сна, но Цзян Чэн не хотел открывать их. Только когда от беспокойного трепета начала побаливать голова, он неохотно сдался. Во всём мире такой аскетичный интерьер был возможен только в одном месте. С сожалением Цзян Чэн осознал, что, во-первых, он жив, во-вторых, его правый глаз больше не видит, в-третьих, совсем скоро случится встреча с Лань Сичэнем, который наверняка знает, что его младший брат мёртв… Вдруг по глазам резанула яркая вспышка, вслед за ней разразилась жуткая головная боль, заставившая Цзян Чэна зажмуриться и зажать руками уши. Воспоминания нахлынули разом. Переломанные рёбра затрещали от напряжения, выбив воздух из лёгких; Цзян Чэн хотел закричать, но из горла выходил только какой-то сдавленный хрип. Что, если потолок вот-вот обвалится, и ему снова придётся доставать свои конечности из-под острых обломков, царапая и раздирая собственную плоть? Долго и мучительно, ведь на большее сил не хватит. Под гулкий грохот сердца Цзян Чэн отчаянно твердил самому себе, что бывал в передрягах и пострашнее, что смерть Лань Ванцзы ему совершенно безразлична, что теперь, когда Призрачный Генерал мёртв, мёртв насовсем, мёртв так, как мертвы матушка, отец и сестра, всё будет в порядке или, самое малое, как раньше. Цзинь Лин! Цзян Чэн резко сел и стал так яростно вертеть головой по сторонам, словно мальчишка сию минуту должен оказаться здесь, чудесным образом догадавшись, что он очень нужен дяде прямо сейчас. Но покои были пусты. Послышался тихий шелест. Кто-то не спеша открывал раздвижные двери, и Цзян Чэн понял, что выкрикнул имя племянника вслух. Только бы это был не Лань Сичэнь! — Цзинь Лин в порядке. — Сердце рухнуло куда-то вниз… Они даже не поздоровались, а этот человек уже сказал самое главное. Такой проницательностью мог обладать только он. — Можно ли сказать то же самое о тебе, Цзян Чэн? Когда в покои вошёл Лань Сичэнь, первым желанием Цзян Чэна было отвернуться. Осанка Цзэу-цзюня, всегда безупречно ровная, теперь заметно изменилась. Строгая манера держаться не позволяла спине согнуться, однако опущенные плечи дрожали так, будто вся нагрузка перешла на них. Лань Сичэнь смотрел Цзян Чэну прямо в глаза, не пытаясь вызвать жалость, но и не скрывая своей боли. Пушистые ресницы склеились от влаги, взяв в колючую рамку покрасневшие глаза, а на щеках медленно выцветали свежие розовые пятна. Ту трещину, которая пустилась по Первому Нефриту ордена Гусу Лань, уже никогда не получится скрыть: рано или поздно лицо, мокрое от слёз, обсохнет, но прежним не станет. Наблюдать за тем, как медленно вытекала жизнь из тела Лань Ванцзы, и вполовину не было так мучительно, как видеть его брата, убитого горем. — Ты сейчас не в настроении разговаривать. Я должен был это предвидеть. — Губы Лань Сичэня слабо дрогнули. Цзян Чэн никак не мог раскусить: специально ли он пресёк улыбку или просто не нашёл в себе сил? — С твоего позволения… Лань Сичэнь развернулся, чтобы уйти. — Постой, — просипел Цзян Чэн. Если бы Лань Сичэнь был на его месте, он бы обязательно нашёл, что сказать. Но Цзян Чэн смог только: — Твой брат мечтал уйти защищая Вэй Усяня. Это было правдой. Это не было тем, что хотел услышать Лань Сичэнь. — Очень… жаль, что у него не получилось… — тихо ответил он. — Что это значит? Прошло немало времени, прежде чем Лань Сичэнь продолжил ничего не выражающим голосом: — Я никогда не желал стать таким человеком в твоей жизни. Пусть обстоятельства нисколько не оправдывают моего решения, мне искренне жаль. — Брось говорить загадками. — Цзян Чэн дёрнулся в сторону Лань Сичэня, но тот даже не шелохнулся. Тогда Цзян Чэн заметил странность в его взгляде… Помимо неутихающей тоски в них была решимость. Но на что мог решиться Лань Сичэнь? — Каким человеком? Какое решение? — Молодой господин Вэй совершил тяжкое преступление против человечества. — Я в курсе, что мне не очень-то повезло с окружением, — съязвил Цзян Чэн. — Хватит ходить вокруг да около — говори прямо и по делу, как предписывают правила. — За это он будет казнён. Резким движением Цзян Чэн сбросил с себя одеяло, не желая смотреть на предателя снизу вверх, и спрыгнул босыми ногами на холодный пол. Белые одежды, в которые облачают всех пациентов в Облачных Глубинах, смущали его, но всё лучше, чем кричать сидя в кровати. Цзян Чэн так и не поинтересовался, как долго он пробыл в бессознательном состоянии, но боль, мгновенно охватившая всё его тело, ясно дала понять: прошло не так уж много времени. — Целители говорят, тебе ещё рано подниматься на… — Закрой рот! — перебил Цзян Чэн. — Это и есть твоё решение, Лань Сичэнь?! И как только подобная чушь могла прийти в голову премудрому Цзэу-цзюню! Ты так слаб перед страстями, что готов нарушить заповеди собственного ордена? «Надлежит одинаково внимать доводам рассудка и голосу сердца» — разве ты этого не знаешь?! — Уничтожь, если тёмная энергия и злоба иначе не рассеиваются, — парировал Лань Сичэнь. Было видно, как Лань Сичэнь старался владеть собой и говорить твёрдым, решительным голосом, но в его речи чувствовалась какая-то еле ощутимая слабость, нечто вроде смятения или стыда: никогда раньше ему не приходилось быть таким чёрствым, как сейчас. — Ярость застлала тебе глаза и исказила суть вещей, но я благородно притворюсь, что ты просто позабыл о самом главном, — улыбнулся Цзян Чэн. Разбить потерянного оппонента — легче лёгкого, стоит лишь немного надавить. — Вэй Усянь — выходец из моего ордена, так что мне решать, как судить его поступки. Я требую немедленно выдать мне этого человека, и тогда будет возможно избежать нашей личной вражды, Лань Сичэнь. — Ты говоришь пустое и понимаешь это сам, Цзян Чэн. — Веко Лань Сичэня еле заметно дрогнуло. — Верно, что молодой господин Вэй является выходцем из твоего ордена. Верно и то, что восемнадцать лет назад ты официально объявил его предателем, покинувшим орден Юньмэн Цзян. — Что с того? — Так как молодой господин Вэй не примкнул к другому ордену и не принял статус бродячего заклинателя, в случае совершения преступления он обязан нести ответственность перед тем орденом, на территории которого оно было совершено. — Призрачный Генерал начинал свои буйства в ордене Юньмэн Цзян. — Мы рассмотрели весь ущерб, причинённый твоему ордену. Однако мой… брат… — Голос Лань Сичэня дрогнул. — Был убит на территории ордена Гусу Лань руками Призрачного Генерала, который, как известно, во всём подчиняется своему хозяину — мо… — Ты ведь знаешь, что Вэй Усянь потерял над ним контроль! Кольцо на пальце Цзян Чэна вспыхнуло яркими импульсами. — Хуже всего то, что когда-то он получил контроль над сердцем моего брата! — Лань Сичэнь тут же прикусил губу, осознав, что позволил эмоциям вылиться наружу. Он сжал пальцами переносицу и шумно выдохнул, пытаясь вернуть самообладание. — Своим первостепенным долгом я считаю обеспечение безопасности на землях ордена Гусу Лань. Советом было установлено, что главной угрозой является молодой господин Вэй. Лань Сичэнь вдруг сделался таким уставшим и обессиленным, что Цзян Чэн невольно смягчился, не забывая, однако, своей главной задачи: — Позволь мне хотя бы увидеться с ним. А там я соображу, как его вытащить, подумал он, но не сказал вслух. — Исключено. Прежде чем Цзян Чэн вспыхнул от ярости и замахнулся на Лань Сичэня «Цзыдянем», раздался настойчивый стук по двери, который привлёк внимание обоих. — Войдите, — сказал Лань Сичэнь. На пестрящий фиолетовыми молниями кнут в руках Цзян Чэна он даже не взглянул. Получив разрешение, внутрь вошёл молодой адепт ордена Гусу Лань. Сперва Цзян Чэн решил, что это Лань Цзинъи, но, приглядевшись, понял, что ошибся. — Цзэу-цзюнь, глава ордена Цзян. — Юноша поклонился. — Преступник Вэй сбежал. — Что? — хором спросили Цзян Чэн и Лань Сичэнь. — Прямо сейчас ученики Лань Цзинъи и Лань Сычжуй опрашивают жителей Облачных Глубин, чтобы определить примерное время, когда был совершён побег. Остальные заняты поиском. — Молодой господин Вэй не мог покинуть Облачные Глубины самостоятельно. — Лань Сичэнь приложил кулак к подбородку и крепко задумался. — Осмотрите каждого на наличие жетона. Должно быть, ему удалось выкрасть его. — Да, Цзэу-цзюнь. — Ступай. Когда адепт покинул покои, Лань Сичэнь не сразу повернулся к Цзян Чэну лицом. — Пытаешься понять, мог ли я ему помочь? — Исключено. — Рад, что к тебе возвращается способность мыслить здраво. Лучше поздно, чем никогда. — Разминая руку, Цзян Чэн подошёл к треножнику, на котором лежала его одежда, но она ожидаемо превратилась в рваные тряпки, непригодные для носки. Можно было и выбросить. — Раз тема исчерпана, прикажи привести сюда Цзинь Лина и обеспечь нас двумя лошадьми.

< … >

Нападение Призрачного Генерала не прошло даром. На теле Цзян Чэна не успели затянуться раны, когда он приступил к ликвидации последствий. Было необходимо восстановить разрушенные дома, выслать пострадавшим семьям денежное довольствие, а также организовать торжественные похороны «героев, павших за орден Юньмэн Цзян». Часть обязанностей можно было перепоручить слугам, но тогда ему было бы некуда бежать от мыслей о Вэй Усяне. А это хуже долгих дней без сна. Прошёл почти месяц, а вестей о Вэй Усяне так и не появилось. Цзян Чэн знал, что для поисков Старейшины Илин — прозвище вновь прицепилось к людским языкам после слуха о том, что он совсем сошёл с ума и убил Ханьгуан-цзюня, своего, фу-фу-фу, супруга — был организован небольшой отряд, возглавляемый Лань Сичэнем, и даже получил вежливое письмо с предложением вступить, но, к удивлению всех участников, кроме одного, ответил отказом. Однако несколько недель спустя, когда Пристань Лотоса оправилась полностью, Цзян Чэн всё-таки ушёл на поиски Вэй Усяня. Рано или поздно его найдут и убьют. И сделать это должен не кто иной, как Цзян Чэн. О домике в *** знали теперь только двое. Если у Вэй Усяня остались причины доверять Цзян Чэну, искать его стоило именно там. Дорогу Цзян Чэн отчего-то помнил прекрасно — шёл уверенно, как к себе домой. Дом… Остался ли он у Вэй Усяня? Что-то большее, чем стены и потолок? За время отсутствия супругов их «тайный личный уголок» преобразился в худшую сторону. Теперь у Вэй Усяня не было даже стен и потолка: после нападения Призрачного Генерала одна половина дома оказалась разрушена, а вторая развалилась спустя несколько дней, не выдержав сильных ливней. Цзян Чэн бесцельно бродил по обломкам, стараясь ничего не упускать из виду: вдруг найдётся что-то, указывающее на недавнее присутствие Вэй Усяня? Кто знает, сколько времени понадобилось для того, чтобы добраться сюда пешком, ещё и будучи в бегах. — Где бы ты ни был, надеюсь никогда не найти тебя на горе Луаньцзан, — выдохнул Цзян Чэн, сжав три металлических протеза на левой руке пальцами правой. — Рад оправдать хотя бы одну твою надежду. Он резко обернулся на голос. И не думал ни минуты. Прежде чем напасть, Цзян Чэн всегда демонстрирует «Цзыдянь», чтобы его превосходство стало очевидно ещё до начала боя. Теперь же смертоносные искры вспыхнули лишь перед самым плечом Вэй Усяня; взорвался громкий щелчок, истошно заорал мужской голос, и одна за другой принялись ломаться ветки, по которым покатилось парализованное тело. Рука рефлекторно прижалась к груди и тут же прилипла к горячему ожогу. Вэй Усянь старался скулить как можно тише, чтобы не обнаружить себя, но это было бесполезно: Цзян Чэн и так прекрасно понимал, где тот находится. Когда фигура, залитая зловещим лиловым светом, стала стремительно приближаться, Вэй Усяню оставалось только ползти, отчаянно впиваясь пальцами во влажную после дождя землю, рыдать от боли и ждать своей скорой смерти. Что его дёрнуло бежать из Гусу?! Едва ли Цзян Чэн мог обойтись с ним более ласково, чем Лань Сичэнь! — Что, под рукой не осталось шавки, которая за одну каплю твоей грязной крови готова свернуть шею любому?! Он опустился на одно колено, затем на второе, и сжал Вэй Усяня бёдрами. Стиснув в кулаке какую-то часть рубашки, Цзян Чэн несколько раз ударил его по лицу. Затем он остановился и, опершись руками на грязь, смешавшуюся с чёрными прядями, навис над Вэй Усянем так, что между их носами остался всего один цунь. По спине пробежала холодная дрожь, и короткие волосы на затылке поднялись дыбом, как шерсть собаки, которая никак не могла понять, кто перед ней: друг, вор или добыча. Не зная, что делать, Вэй Усянь резко согнул ногу в колене и со всей дури ударил Цзян Чэна в пах. По бледным от холода и страха щекам ударил жаркий пар: Цзян Чэн резко выдохнул, но, конечно, эта «атака» была жалкой и никак ему не помогла. — Знаешь, мне даже нравится, — проворковал Вэй Усянь. — Ты смотришь на меня по-особенному. — Что ты несёшь! — заорал Цзян Чэн, и Вэй Усянь сощурился, вжав шею в плечи. — Я… Я ничего не говорил… — Ложь! — Шучу ведь, — с растроганным выражением лица ответил Вэй Усянь. Положив ладони на щёки Цзян Ваньиня, он прошептал: — Расслабься, А-Чэн. — Закрой рот! Не трожь меня! Цзян Чэн резко поднялся и схватился за голову, сжав её так, что кожаный наглазник едва покосился в сторону. Боль стискивала череп стальным обручем, лопалась невыносимым жаром где-то в затылке и плавила измученное сознание. Под безрассудным взглядом Цзян Чэна Вэй Усянь молча глотал ртом воздух; он чувствовал себя ребёнком, которого стая бешеных псов забила в угол. Нащупав рукой камень размером с ладонь, Вэй Усянь как следует замахнулся, но вдруг передумал и стал громко хлопать ладонью то по земле, то по Цзян Чэну, пока не нашёл то, что искал… Колокольчик Ясности! Вэй Усянь затряс им так отчаянно, что едва не сорвал с пояса. Цзян Чэн тут же поник, как если бы его всё-таки ударили камнем в висок, и упал на грудь Вэй Усяня, выбив из того громкий стон. — Вэй Усянь… — просипел он. Тогда Вэй Усянь понял, что Цзян Чэн обнимает его. — Я так боялся тебя потерять. Снова. — Это говорила не та смертоносная умалишённая псина, которая едва не растерзала Вэй Усяня и билась в истерике от тех слов, которые никто не произносил. Наверное, это говорил настоящий Цзян Чэн. — Я виноват. Ты отказался от меня лишь единожды, в то время как я тысячи раз оказывался за твоей спиной лишь ради того, чтобы ранить… Но мне так больно. — Я помню, что ты сказал тогда, Цзян Чэн, — тихо ответил Вэй Усянь. Он чувствовал, как острый край газовой накидки прикипает к его ожогу, но всем видом скрывал свою боль, желая как можно дольше сохранять эти долгожданные объятия. — Ты сказал, что отказался от меня однажды, но твоё сердце чисто от ненависти. Ты боялся, что я оставлю тебя, и оставил меня первым. Но в чём ты был неправ, Цзян Чэн? Я всегда поступаю так. — Недолго подумав, он добавил: — И с Лань Ванцзы произошло то же самое… Он боялся, что я оставлю его, и ушёл первым. Нет, он знал, что я это сделаю. Всем вам лучше просто забыть меня. — Подумай о том, сколько ждал Лань Ванцзы, и умножь надвое. Я никогда не смогу. Я и есть всего лишь твоя тень, которая неотступно следует за тобой. — Это единственное, что делает меня человеком… В груди встрепенулся ледяной сорняк, стряхнув с себя пыль. Цзян Чэн почувствовал, как к горлу подступает сгусток крови, но, не желая обращать на это внимание, просто сглотнул его, а затем сказал: — Возвращайся со мной в Юньмэн. — Ни за что. — Я не убил тебя сам — думаешь, позволю кому-то другому? Губ Вэй Усяня коснулась горькая усмешка. Минута нежности кончилась, Цзян Чэн приходит в себя. — Твои методы нравятся мне меньше всего, — честно признался Вэй Усянь. — Возвращайся со мной в Юньмэн, — повторил Цзян Чэн настойчиво. И Вэй Усянь вернулся в Юньмэн.