Кардиофаг

Стоя перед подъездом, от которого пахло чьей-то старой жизнью, Герман в который раз пожалел о выборе профессии. Ему сулили стать важной частью общества, винтиком чистым и блестящим. Мать смотрела на его диплом врача глазами, полными слез и безоговорочной веры. Теперь он смотрел на ржавую дверь, за которой лежало то, во что вся эта вера превратилась. У подъезда толпилось неестественно много полицейских машин, их бело-синие бока казались кричаще яркими на фоне общей серости. Полицейские сбились в кучу, словно пытаясь согреться общим цинизмом. Рядом, с видом философа, сидел служебный пёс. Он посмотрел на Германа тем взглядом, который ясно говорил: «И ты тоже часть этого бардака». Взгляд был полон профессионального презрения, почти интеллектуального превосходства. — Поножовщина, — скучающе произнес он, пристраиваясь к группке полицейских. Некоторые лица он уже хорошо знал – слишком часто видел обратную сторону жизни на работе. Лицо одного из полицейских, высокого и строгого, расплылось в узнавании. Улыбка была похожа на трещину в асфальте. — Герман. Ну, сегодня там, в общем, пиздец. Тройное. Сам посмотришь. Звучало почти как приглашение на чашку кофе, если забыть, о чём речь. Герман тяжело вздохнул и начал подниматься по лестнице. Лифта, конечно же, не было. Кому в наше время нужен лифт. На лестничной клетке у дверей стояла ещё пара полицейских. Казалось, их собрали со всего города. Делать им видимо было нечего. Когда дверь квартиры приоткрылась, навстречу ударило волной домашнего тепла — тем самым, что копится годами в уютных, ухоженных квартирах. И тут же, не спрашивая разрешения, вплелся другой запах — крови, чего-то медного и тяжёлого, как запах мясной лавки после недавней бойни. Два аромата смешались в невыносимый коктейль нормальности и кошмара. В прихожей лежало тело. Мужчина, молодой ещё, едва коснувшийся сорока. Его футболка пропиталась запёкшейся кровью, а под ним растеклась тёмная, почти вежливая лужа, не выходя за пределы плитки. Над ним, глубоко склонившись, сидел человек, полностью поглощённый своим делом. Его черты показались невероятно знакомыми, и Герман неосознанно ахнул. — Влад, в рот тебя дери, — сообщил он почти восторженно. — Светило трупной науки. Влад — его бывший одногруппник — поднял голову. Какое-то время пристально изучал Германа взглядом человека, привыкшего к долгим молчаливым диалогам с мёртвыми, а потом лицо его просияло улыбкой, которой не место в этой квартире. — Герман, любитель женщин постарше, — произнёс он почти восторженно. Судебный эксперт, конечно же, прибыл на место раньше всех и категорически отказывался пускать полицию, пока не закончит свой тихий разговор с тишиной. Он охранял покой мёртвых от живых. — Ты всё так же ковыряешься в чём-то мёртвом, — заметил Герман, присаживаясь на корточки рядом. Поза была неудобной, колени хрустели, но это казалось уместным — маленькое физическое страдание среди большого. — Мало что изменилось с шестого курса. Ладно, что тут у тебя за история. Влад, не отрываясь от своего занятия, поправил перчатки, натянутые почти до локтей. Они были похожи на вторую кожу, бледную и неестественную. — Редкая срань, — произнёс он без эмоций. — Тройное убийство. Отец вот. Мать. И ребёнок, лет десяти. Сердца нет. — Угу, — согласился Герман, глядя на тёмную лужицу, которая медленно теряла свои границы, впитываясь в швы между плитками. — Действительно жутко. А причину смерти уже знаешь? Влад медленно поднял на него взгляд. В его глазах плавала усталая ирония. — Сердца нет, — тупо повторил он. — Это и есть причина. Ни у кого из них сердца нет. Вырезали. Аккуратно, между прочим. Профессионально. Герман почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Смотри, — продолжил Влад, задирая футболку на мёртвом теле почти до подбородка. Ткань с хрустящим шелестом отлипала от застывшей крови. — Вот, видишь отметину? Герман прищурился. Среди бордового поля запёкшейся крови проступала тонкая, почти изящная линия. Чёрточка. Как будто кто-то сделал пометку. — Угу, — выдохнул он. — Тут аорту перерезали. Одним движением. Чисто, быстро. Это и есть причина смерти, — голос Влада был методичным, как лекция. — Но на этом, понятное дело, не остановились. Он провёл пальцем в перчатке чуть ниже, по окровавленному участку кожи под рёбрами. Движение было почти нежным. — А вот через это место сердце уже доставали. Путь, как видишь, лежал… ну, через желудок, в общем-то. Но разрезали так аккуратно, — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то почти завистливое. Холодное профессиональное восхищение перед чудовищным мастерством. — Так аккуратно, что даже страшно становится. Как будто не убивали, а проводили какую-то… странную операцию. Или ритуал. Сердце — это ведь вам не печень, его просто так не выковыряешь. Действительно, странно. Действительно, ничего не понятно. Герман достал из потрёпанной папки бланки констатации смерти и пристроился на корточках поудобнее, чувствуя, как немеют икры. Принялся записывать данные — имя, возраст, холодные факты, за которыми скрывалась оборвавшаяся жизнь. Два других трупа он ещё не видел. И, если честно, не слишком хотел. — А подозреваемые есть? — спросил он тихо, просто чтобы разбавить мертвецкую тишину. — Ну, полиция тебе что-то сказала? — Угу, — отвечал Влад, не отрываясь от своих пометок в блокноте. Он не снимал перчаток, держал ручку прямо перепачканными в крови пальцами. От этого зрелища Герман поёжился. — Бабушку подозревают, вроде. — Бабушку, — тупо повторил Герман. И тут память как внезапный удар вернула его сюда — в эту самую квартиру. Он вспомнил. Тихая, уютная, законсервированная во времени квартирка с цветными коврами на стенах и тяжёлыми шторами, свисающими до самого пола. И бабушка — божья старушка, которая перестала нормально ходить и внятно говорить ещё несколько лет назад. Он бывал здесь. Не раз. Приезжал к этой старой женщине, увозил её с микроинсультом, ставил фуросемид, когда ноги отекали, как перезрелые плоды. Бабушка была постоянным клиентом, частью маршрута. — Не, — отмахнулся он. — Я же люблю постарше, был у неё. Помню эту бабку, она ложку-то держать не могла. — Соседи сказали, что накануне она крутилась тут около дома, — продолжил Влад, его голос стал тише. — Ни с кем не разговаривала. Просто ходила. Вынюхивала, как будто. Герман хмыкнул, невольно представив себе картину: едва живая, сгорбленная фигура, медленно бродящая вокруг дома с видом злодея, похрустывая коленями. Но тут же он пресёк свой внутренний смешок — место было неподходящее. — Только вот проблема, — продолжил Влад, поглядев на него серьёзно. В его голубых глазах застыло живое, почти горячее любопытство. — Бабушка эта уже полгода как в хосписе. За городом. У неё деменция была, вроде как перестала лица узнавать. Да и выписаться оттуда... ну, ты понимаешь. Это не санаторий. Второй труп обнаружился в узком коридоре, ведущем вглубь квартиры. Женщина. Такая же молодая, как и мужчина в прихожей. Лежала на боку, будто прилегла отдохнуть по пути. И такая же аккуратная, зияющая пустота под рёбрами. Её домашний халат был расстёгнут, разрез казался чудовищно интимным. Третий труп Герман осматривать не хотел. Совершенно не хотел. Но пришлось. Это была часть работы. Ребёнок. Мальчик, лет десяти. Лежал прямо в своей кровати. В комнате пахло пылью и дешевыми пластиковыми игрушками. Глаза были широко раскрыты, смотрели в потолок, но в них не было ни страха, ни даже удивления. Было пустое, почти мирное принятие, как будто перед самым концом он увидел кого-то родного, кого совсем не боялся. Бабушку, быть может? Мысль проскользнула, холодная и нежеланная. Герман не спеша описал все три трупа в своей карте. Каждую деталь. Цвет кожи, позу, характер ран. Подкатывала тошнота. Но падать в грязь лицом и блевать в углу детской перед беспристрастным Владом — этого он себе позволить не мог. Было в этом какое-то жалкое профессиональное тщеславие. — Надо как-нибудь собраться всем вместе, — проговорил Влад, отрываясь от своего блокнота. Он поправил очки на переносице плечом. — Пять лет уже прошло с выпуска. А ты вот первый, кого я встретил с тех пор. Из живых, во всяком случае. — Так ведь не придёт никто, — буркнул Герман. — У всех своих дел хватает. — Что, и ты не придёшь? Герман улыбнулся сквозь накатывающую вновь тошноту. Улыбка получилась кривой и натянутой. — Я подумаю. Он спешно вышел на лестничную клетку, захлопнув за собой дверь в ту тихую, пропитанную смертью вселенную. Воздух на площадке показался ему на удивление свежим. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вытеснить из лёгких медный запах внутренностей.