Sancta Lilias

Её печальные глаза никогда на него не взглянут. Оттенённая позолотой как икона, она, не будучи святой, благословляла людей на духовный путь скорби. Тэхён приехал в Лондон, чтобы наконец с ней встретиться. «Sancta Lilias» украшала стену Галереи Тейт, не награждая взглядом ни одного из своих невольных почитателей. Знала ли Мадам Дешан, когда дарила картину в память о Джорджианской баронессе Маунт-Темпл, что совершает поступок, заслуживающий уважения всех тоскующих и ищущих спасения в любви — нереализованной, потерянной? Искусство нельзя похоронить. То, что способно спасти, не пропадёт под сугробами рыхлого времени. Россетти это знал. Но среди отмеченного временем творчества его волновали не только святые лилии. Возле «Офелии» Милле стояло больше зрителей, чем у любой другой картины в зале. Даже те, кто ничего не знал об искусстве прерафаэлитов и относился к ним с тем же пренебрежением, что их современники, у «Офелии» замирали на долгие минуты, восхищаясь красотой умирания молча. Тэхёну пришлось подождать, чтобы подойти к ней ближе. Он видел эту картину на передвижной выставке в Глазго, когда был ещё ребёнком, но тогда не оценил по достоинству её бессмертную красоту. Теперь он слышал каждый звук, спрятанный в художественном масле. Эта картина не умела молчать. Движением краски она выдавала мысль художника, выбранными цветами — послание, что он хотел донести. Взгляд тонущей Офелии приковывал. Мама, возможно, была права: девушка на картине изображалась мёртвой, а Милле просто всех обманул, правду он скрыл даже от натурщицы. Когда писал картину, он понимал, что ломает время? Увидев Элизабет Сиддал в студии первый раз, он знал, что открывает окно в её будущее? Должно быть, это и есть искусство (или случайность, избравшая его своим орудием). Бедная Лиззи; они тебя погубили, сломили, сделав чахлой музой нового искусства. Блаженная Беатриче; в смерти твоей Данте отыскал вдохновение. Майская роза; проклята судьбой шекспировских трагедий. Бредя по берегу Темзы, Тэхён жевал сэндвич с тунцом и размышлял. Люди лишают себя счастья, выбирая любимыми героями несчастные тревожные души. Они забирают их конец, подражая каждой неправильной мысли, надевая одежду из их болезней. Можно ли сострадать, не убивая себя? Можно ли быть художником, будучи поэтом? Он остановился возле мусорного бака, выбросил бумажную подложку и, стряхнув крошки с пальто, достал из кармана телефон. Галерею Тейт можно вычёркивать, дальше по списку овцы на Пентландских холмах. Но перед тем как вернуться в Эдинбург и забыть о голодном до денег Лондоне, Тэхён решил, пользуясь возможностью, посмотреть на Биг-Бен. Побывать в столице Великобритании и не увидеть главную её достопримечательность — преступление, не иначе. Прогулка по берегу Темзы ощущается не так, как прогулка по берегу Каррон. В Лондоне больше людей, по дороге за спиной ездят машины. Однако несмотря на кажущуюся многолюдность, в мегаполисе одиноко. Здесь нет семьи и друзей, не чувствуется единение с природой, что почему-то делает сердцу больно. Жить в Лондоне Тэхён не хочет, но и в маленьком городке вроде Фолкерка — тоже. Что нужно его сердцу? Почему он нигде не чувствует себя правильно? Неродные улицы гудят неприятными звуками. Красота архитектуры не способна заполнить пустоту из-за чувств инаковости и отчуждённости невыученных маршрутов. Несколько остановок вдоль берега — часовая башня располагалась не так уж далеко от галереи, — и Тэхён достиг цели. Но на месте его ждало разочарование: от основания до верхушки вся башня была завешена строительными лесами. Среди металлических конструкций виднелся лишь циферблат — единственная узнаваемая деталь, которой, к сожалению, было недостаточно, чтобы спасти положение. Тэхён долго смотрел на часы, не двигаясь, пока не услышал рядом корейскую речь. — Обидно, да? Потратить столько денег на поездку в Лондон и даже не сделать фото на фоне Биг-Бена. Незнакомый парень был немногим старше Тэхёна. Он стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на него с блеском заинтересованности в глазах. Турист, который, судя по фотоаппарату на шее, пришёл пополнить коллекцию «моё лето в Англии», выглядел дружелюбно. Неужели кто-то в самом деле, увидев незнакомого человека за границей, решает заговорить с ним лишь потому, что он той же национальности? — Мы с семьёй из Сеула приехали, — продолжил парень. — А ты откуда? Взглянув на часы, Тэхён обрадовался, что пора было отправляться на вокзал. — Из Эдинбурга, — ответил он с чистым британским произношением, не поднимая взгляда, и поспешил прочь. В поезде он читал «Гертруду». Начал заново, дал книге второй шанс. После посещения Галереи Тейт «Sancta Lilias» на обложке ощущалась немного странно. Всего несколько часов назад он дышал напротив этой картины, видел, как лежит краска на её щеках, блестит золото лилий в волосах, а теперь трогал остывшие чернила и делал вид, что они передают то сложное и глубокое, что принадлежало холсту. Его квартира в Эдинбурге до сих пор стояла полупустая. Здесь мало мебели, почти нет личных вещей, а запас посуды не рассчитан на гостей, только на хозяина. Уставший и полностью измотанный поездкой Тэхён умылся и упал на кровать. Но несмотря на физическое истощение, сон пришёл к нему лишь с первыми лучами рассвета. Он видит кошмары, но лучше так, чем в бесконечном бодрствовании. Несколько дней он потратил на поиск работы. После собеседований не перезванивали, один менеджер вообще напрямую сказал: «Тебе следует больше улыбаться, чтобы располагать к себе людей». Тэхён смерил его таким взглядом, что тот, кажется, пожалел не только о сказанном, но и о решении выбрать именно эту профессию. На Пентландские холмы он отправился в выходные. Собрав плейлист из спокойных песен, которые во время прогулки почему-то показались ему заунывными, он вооружился камерой и пошёл искать овец. Несмотря на обещанное отзывами гугл-карт уединение, ждали его постоянные стычки с туристами, приехавшими на природу устроить пикник или фотосессию, и отдыхающими жителями Эдинбурга. Много людей в идеальных нарядах из городских бутиков. Какую атмосферу они хотели создать на снимках? Если уж приехали валяться в траве, может, стоило сперва снять рубашки из «Маркса и Спенсера»? Но у Тэхёна здесь другая цель — охота на животных (в безобидном фотографическом смысле). Он встретил два стада с овцами. Посчитал взглядом головы, но не нашёл ни одной чёрной. Странно, мама говорила, что именно здесь часто встречаются чёрные шотландские овцы. Во всяком случае, десять лет назад это было так. Несмотря на детство вблизи природы, Тэхён испытал небывалый восторг, когда впервые увидел, как по огромному лугу ветер гуляет волной; как трава, словно беспокойное море, шумит под руками и пенится белым гребнем. Вереском пропитан воздух, и только возле дамбы, где соединяются водохранилища Трипмюр и Харлоу, воздух насыщает сильный запах стоячей воды. Тэхён погулял ещё немного под звуки грустного инструментала в наушниках и, разочаровавшись, поехал домой. Сюжет «Гертруды» тем временем набирал обороты. Теперь он крутился вокруг темы неразделённой любви. При всём старании Тэхён никак не мог этого понять: неужели кому-то действительно приходит в голову лишить себя жизни из-за несостоявшихся чувств? Неужели можно любить так сильно, что не видеть себя без возможности показать любовь другому человеку? И что только главный герой нашёл в Гертруде? Тэхёну чудилось больше чувств между ним и близким другом, но, возможно, это уже особенность его собственной природы. Снова усталость. После долгой пешей прогулки ноги гудят. Сон не идёт до пяти утра. Кошмары не прекращаются. Вычеркнув утром из списка холмы, Тэхён посмотрел на последнюю строчку: «Фолкерк, Блэкнесс». Он написал отцу и предупредил, что приедет в гости, собрал рюкзак и вызвал такси до вокзала. На «Ломонд-драйв» тихо, как всегда. Тэхён приехал ближе к обеду, когда летнее солнце уже вовсю светило, прогулялся по «Хеликсу», посмотрел на огромных келпи и прошёл вдоль реки Каррон по белтейновскому маршруту. Месяц — небольшой срок, но вместо того, чтобы чувствовать себя как дома на знакомых улицах, Тэхён почему-то испытывает лёгкий ужас, наблюдая за тем, как изменилось восприятие родных мест, ещё недавно успокаивающих уютным минимализмом. Он остановился у прежнего дома. Судя по декору на двери новые жильцы уже заехали и начали оформлять экстерьер милыми безделушками. Пресловутый уют, кюри, на который все так полагаются, потому что не верят, что без романтики и «духовной осознанности» можно выжить в провинции. Дом Чонгука, несмотря на отсутствие вычурного декора, в красоте нисколько не уступает. Тэхён подошёл ближе, но замер возле клумб, испытав внезапный страх. Ему всё ещё не хотелось говорить с Чонгуком, но вместе с тем казалось неправильным приехать в Фолкерк и не попытаться его увидеть. Залезать в окно было глупо, он вырос из детских игр, поэтому, собравшись с силами, поднялся по крыльцу и постучал в дверь, как подобает взрослому человеку. Спустя несколько секунд послышались шаги в прихожей. Тэхён сделал глубокий вдох, задержал дыхание и застыл от удивления. Дверь открыла миссис Чон. — О! Тэхён? Рада тебя видеть. Ты к Чонгуку? — Здравствуйте. Да. Он дома? — Боюсь, вы с ним разминулись. Он позавчера с отцом в Эдинбург уехал. Заселяется в общежитие. Она стояла, прижавшись к дверному проёму, и держала пальцы на ручке, словно готовилась уйти. Тэхён не знал, чувствовал ли облегчение от её слов или грусть. С Чонгуком, выходит, поговорить сегодня не получится. — Что ж, значит, не судьба. Передадите ему кое-что от меня? — Он полез в рюкзак и достал открытку с «Блаженной девой». — Я был в Лондоне недавно и прихватил для него сувенир в Галерее Тейт. Там на обратной стороне поздравление с днём рождения. У него он первого сентября, я правильно помню? — Правильно. Хорошо, я передам. Но ты можешь и сам это сделать. Он будет здесь на праздник. — Боюсь, к тому времени я уже уеду. Спасибо. И хорошего дня. — Тэхён, подожди. — Он уже добежал до последней ступеньки, когда она его окликнула. — Хочешь заглянуть на чай? Два часа на электричке, несколько минут в автобусе и почти час прогулки пешком. Да, он хочет заглянуть на чай, тем более без Чонгука в старом доме не так уж и страшно. Дахён потянула за ручку, и оказалось, что всё это время она придерживала дверь, чтобы открыть её шире. В гостиной Тэхён увидел Хвиин, смотревшую мультики по телевизору. — Привет, — сказала она, сильнее прижав игрушечную черепаху к груди. — А печеньки нет дома. Он уехал. — Я знаю, твоя мама уже сказала. — Хвиин, будешь молоко с печеньем? — спросила Дахён. — Да! Позабыв про мультик, девочка спрыгнула с кресла и побежала вперёд Тэхёна, чуть не сбив маму с ног. Дахён поставила чайник и достала из холодильника коробку молока. Она наливала его в стакан, пока Хвиин увлечённо рассказывала Тэхёну об игрушке, что отец подарил ей в честь окончания лета. — Ты к родителям приехал? — спросила Дахён, поставив на стол перед дочерью молоко и тарелку с печеньем. — К отцу, — ответил Тэхён. В общем-то, деталь неважная, но у него вошло в привычку всех поправлять. — Да. Оплошность в словах не смутила миссис Чон. Она улыбнулась, как бы извиняясь, и повернулась к чайнику. — Чонгук рассказывал, что у тебя сестрёнка весной родилась. Как она поживает? — Ну, траурных вестей не получал, стало быть, ещё живая. Миссис Чон смеялась так же, как сын — легонько, с мелодичной чистотой непринуждённости. — Я помню, после рождения Хвиин, где-то месяц спустя, Чонгук пришёл ко мне в комнату и с серьёзным лицом спросил, не хотим ли мы с отцом отправить её в детдом. Ему понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, что он больше не единственный ребёнок. Я заранее читала книги о том, как вести себя в подобных случаях, но, знаешь, как мать всё равно оказалась не готова. Хвиин, не прекращая дрыгать ногами, поставила стакан и спросила: — Что такое детдом? — Место, где дети живут без родителей, — ответила ей мама. — А. Получается, Чонгук сейчас в детдоме? Тэхён с улыбкой — настоящей, искренней — взглянул на Хвиин, которая даже не поняла, что именно в её словах показалось ему уморительным, и закусил губу, пытаясь сдержать смешок. Дахён не захотела отвечать на вопрос, поэтому аккуратно перевела тему, спросив, нравится ли дочери печенье. Зелёный чай остывал медленно. Тэхён давно его не пил, ещё лет шесть назад отказался от него в пользу крепкого эрл грея с молоком. Эту привычку ему привила семейка Блэквуд, не ведающая, что кроме чёрного и цветочного чаёв существуют какие-то другие варианты. Он отказался от сахара и взял печенье из тарелки Хвиин — сама предложила, — а Дахён в это время вернулась к готовке, от которой он её, судя по всему, отвлёк своим приходом. — Как вам новые соседи? — спросил из любопытства. — Папа сказал, что дом купила семейная пара. Дахён выпрямилась. Уперев руки в бока, сказала хмуро: — Эти люди странные. Хосок общается с ними, но я… — Глубокий вдох. Неужели всё так плохо? — Меня от этой пары бросает в дрожь. — Подозрительные? — Странные, — повторила она прежнее слово. — Очень странные. Они купили ваш дом, потому что узнали, что там недавно умер человек. Верят в призраков и думают, что дом пропитан потусторонней энергетикой. — Чонгук мне говорил, что ваш муж тоже выбрал этот дом из-за призрака Салли. — Да. Поэтому я и говорю, что соседи странные. Поверь, я в таком разбираюсь. Она широко улыбнулась, и Тэхён наконец понял, что она шутила. Отголоски готической сказки, легенды о призраках и их сыновьях вернули Тэхёна в прошлое. Он не вспомнил о Салли, когда ступил на её последний маршрут, но подумал о ней сразу, как услышал косвенное упоминание мамы. Теперь в его голове они жили в общем воспоминании. Две неспокойные души, две насильственные смерти. — Они, наверное, подружились. — Что? — Мама и Салли. Два призрака по соседству. Им точно есть, о чём поговорить. Ну, знаете, всякие женские темы. — «Женские»? Это какие же? — спросила Дахён с нервным смешком. Его слова напрягли и развеселили её одновременно. — Например, какой способ удушения самый приятный: петля или полная воды ванна. Дахён застыла. Улыбка исчезла, в глазах появился блеск. Быстро глянув на Хвиин, которая, к слову, так увлеклась игрушкой, что ничего не расслышала, она снова посмотрела на него. Только тогда Тэхён понял, что сказал что-то неуместное. Глупо шутить подобным образом в присутствии людей совершенно иного склада мысли. Эта семья другая, они над болью не потешаются. — Простите, — пролепетал он, — я не привык, что такие шутки кому-то не нравятся. Мама, она… — Тишина. Сглотнув, чтобы сдержать то, что подступило к горлу, он спрятал руки под столом и сжал до хруста пальцы. — …Она шутки про смерть любила. И до того как он понял, что сейчас произойдёт, миссис Чон, догадавшись первой, подошла к нему и обняла. Запах лавандового масла на кончиках повреждённых завивкой волос раскрасил воздух Тэхёна. Он зажмурил глаза и, сделав рваный выдох, заплакал — только теперь, оказавшись в материнских руках чужого семейного счастья. Слёзы катились по щекам. Грусть наполнила его застывшее тело, размягчила, и он согнулся, обнимая миссис Чон в ответ. Несколько лет назад, когда умер дедушка и отец уехал в Тэгу, мама спросила Тэхёна, что же он чувствует. «Я ничего не чувствую. Мы с дедушкой не были близки. Я его почти не помню». «Вау, вот это несокрушимость. Над моей смертью тоже плакать не будешь? Ладно, ладно. Не смотри так. Я разрешаю забыть меня сразу, как только уйду». Она часто говорила о смерти, столько раз о ней шутила, что он перестал воспринимать её слова всерьёз. Он не боялся потерять маму, он знал, что рано или поздно она уйдёт — по собственной воле или же случайности, это неважно. Но теперь, когда всё в самом деле произошло, он вёл себя так, словно смерть была неожиданной. Он не был готов. Он не знал, что так будет. Смириться по прошествии времени проще. Может, поэтому мозг заморозил чувства на неопределённый срок, дав ему время к ним привыкнуть? Заметив на себе грустный взгляд Хвиин, Тэхён вспомнил, что находится в чужой квартире на чужом плече. — Вы ведь не скажете Чонгуку, что я был здесь и плакал? — спросил он, утирая слёзы. Дахён улыбнулась, и даже подверженный паранойям мозг Тэхёна не смог эту улыбку назвать хитрой. — Это останется между нами. Ночью, валяясь с Финном как когда-то в детстве на кровати в темноте, он изучал вакансии в телефоне. — А эта чем не нравится? Финн указывал на каждое предложение работы, которое привлекало его зарплатой, игнорируя условия, предъявляемые соискателю. — Книжный магазин? Что у меня может быть общего с книгами? — Красивая обложка? — Тэхён поднёс экран ближе к лицу, чтобы Финн в деталях рассмотрел весь абсурд своего предположения. — Ой, блин, да ладно тебе! Не такая уж отстойная шутка. — Искусству каламбуров тебе учиться и учиться. — Ну а ты бы как ответил? — Позвоночник. Финн помолчал несколько долгих секунд и следом сорвался на свистящий шёпот: — Как ты это вообще генерируешь, сэнсэй?! Лишившись права на корейское «хён», он начал покорять другие языки мира. Если у них с Тэхёном и было что-то общее, то это любовь к лингвистике. Он просмотрел ещё несколько объявлений. Предложение рассмотреть книжный магазин в качестве варианта казалось всё более привлекательной идеей. — Знаешь, что сказала мама за ужином недавно? — Мм? — Они с Сокджином обсуждали твои «неуспехи» в поиске работы, и она предложила попросить мистера О’Донелла взять тебя поработать на месяцок. Типа опыта набраться и всё такое. Типа это повысит твои шансы на трудоустройство в столице. — А твоя мама знает, что я не нравлюсь мистеру О’Донеллу? — Пребывает в счастливом неведении. — Что ж, пусть в нём и остаётся. Тэхён не для того уезжал из Фолкерка, чтобы вернуться через месяц, сказав: «Трудности самостоятельной жизни мне не по плечу». Он пережил смерть матери — новое мерило испытаний, — неужели не справится с поиском работы? — Как оно вообще? — спросил Финн после короткой паузы. — Что именно? — Эдинбург. — Нормально. Справляюсь. — Видишься с кем-нибудь? — Тэхён вопросительно взглянул на него, но полутьма поглотила недоумение. — Ну, с друзьями там, со всякими знакомыми. — С какими ещё знакомыми? У меня в Эдинбурге никого нет. — Помнится, сегодня за ужином ты говорил отцу, что Чонгук поступил в Эдинбургский уни… Тэхён повернулся на бок, не дослушав, выключил телефон и спрятал его под подушку. — Спокойной ночи, Финн. — Я что, опять случайно заспидранил наш диалог?! Минута бурчаний, и он, постучав немного по экрану телефона, тоже отвернулся и вскоре уснул. Тэхён раньше мог так же: под счёт «раз-два» очистить разум, провалиться в сон. Теперь же ему на это требовалось не меньше трёх часов. Он не питал иллюзий о том, что выключит день за несколько минут, поэтому как только дыхание Финна стало ровным, обратно достал телефон и открыл заметки. Выделил «Ломонд драйв» в отдельный пункт, смело вычеркнул, придавая значимость сегодняшнему дню, и посмотрел на оставшееся слово. Блэкнесс. Ради него всё и затевалось. Долгие бессонные ночи он потратил на поиск причин своей продолжающейся тревоги, исключая очевидные. Со смерти мамы прошло почти три месяца. Довольно внушительный срок, чтобы снова начать говорить с людьми, даже шутить порой и улыбаться. Он нашёл силы вернуться в социум, возродить планы, что успели потерпеть крах, однако это не мешало бессоннице претендовать на долгосрочный роман без обязательств. Быть с ней в постели каждую ночь, мечтать расстаться, но не находить на это сил. Однажды в темноте ему пришла в голову мысль: может быть, всё дело в том, что он не положил цветы на гроб матери? Он её не отпустил; откладывал слёзы на потом, потому что думал, что мама ещё жива. Представлял, как она уехала в командировку или отпуск, сбежала, никому ничего не сказав, но всё-таки выжила как-то и обрела покой в далёкой глуши. По прошествии времени она вернётся, все увидят. Но время прошло, а мама так и не вернулась домой. Первым делом, забрав прах, они с отцом отправились на остров Скай. Несмотря на то, что Тэхён достаточно прожил в Фолкерке и Эдинбурге, на Острове Скай он впервые чётко осознал, что такое Шотландия: высокогорный ландшафт, покрытый бархатистым травяным ковром, вечно пасмурное небо, туманные шали — те самые, которых можно коснуться рукой, — мокрые скалы (на одной из них он порвал джинсы, поскользнувшись), каменные домики, прижатые к земле, и густой воздух. Водяного пара на острове Скай так много, что Тэхёну почудилось, будто он научился дышать водой. Идти сквозь туман всё равно что плыть через него, огибая торчащие острыми зубьями прибрежные камни. Здесь они закончили её путь, поставив точку там, где она мечтала жить, позволив ей остаться в покое, до которого она не добралась. Тэхён полагал, что этого шага будет достаточно, чтобы отпустить, но на сердце ничего не изменилось. Тогда он составил список мест, что каким-либо образом напоминали ему о ней, и пообещал посетить каждое, пока призрак не уснёт. Её любимый ресторан в Эдинбурге (заказал блюдо из овощей, что она осыпала лучшими комплиментами), Колтон-Хилл (фотография этого холма стояла на заставке её телефона), «Sancta Lilias» и «Офелия» в галерее Тейт, статуи келпи, которые впервые показала ему именно она, прежний дом на «Ломонд драйв», Пентландские холмы. И теперь наконец: Блэкнесс. Этот замок не был связан с ней напрямую, но он был связан с мыслями Тэхёна о ней. Ведь именно возле его стен он утешал себя, пока она умирала. На фоне его величественных стен проблемы бытового порядка казались тогда ничтожными. Пусть Блэкнесс исцелит опять. Пусть вечность разберёт на куски его сиюминутные тревоги. Он уехал рано, успев позавтракать с отцом до его работы. В этот раз вместо денег решил сэкономить время, поэтому поехал сразу на такси. Издалека замок выглядел всё так же величественно. Тэхён ощутил вибрацию предвкушения, зародившуюся в горле, но не подпустил её к губам. Он поднялся на крышу, подошёл к краю. Ветер ласкал реку, поднимая дыбом её ребристый покров, оберегаемый берегами замок не чувствовал волнений. Всё было так же, как тогда: прежний холод, вой ветра и синяя дымка на горизонте. Но душу Тэхёна это не согревало. Мысли об ошибках не должны тревожить дольше положенного, но они тревожат, они грубо насмехаются над попыткой их отцепить, держат в объятиях терновых веток. Потому что на самом деле всё не так, как тогда, присутствует одно значимое изменение: в этот раз Тэхён пришёл смотреть на Блэкнесс в одиночестве. Место само по себе ничего не значит. Блэкнесс не исцеляет тревоги, а Эдинбург не стирает память о прошлом и не даёт билет в новую жизнь. Всё всегда решает человек, согласившийся быть рядом. Стоять у каменной стены, пока он дыханием сопротивляется речному ветру, жаловаться на непогоду и видеть, как одной неслучайной улыбкой он поддерживает солнечный климат в продрогшей душе. Смысл не в том, где быть и на что смотреть, а в том, с кем это делать. Был ли мамин промах в том, что она выбрала отца своим главным защитником? Она ошиблась, решив, что с ним пройдёт жизненный путь. На тернистой дороге опора важнее прочего, а они разошлись, углубившись каждый в свои проблемы. Ей нужен был хоть кто-то, ей нужен был живой антидепрессант, который дал бы силы пройти терапию и снова посмотреть на жизнь здоровыми глазами. «Гертруда» почти закончилась. Тэхён открыл последнюю главу в поезде, и лежавшая между страниц бумажка выскользнула к ногам. «Мне понравилось. Хочу услышать твоё мнение, когда прочтёшь». Он смял её и сунул в рюкзак, не желая думать о написанном. Как долго она ещё будет его преследовать? Сколько вещей нужно продать, со сколькими местами попрощаться, чтобы следы её присутствия исчезли из его жизни? Тэхён потянул плечи к ушам, вжимаясь в спинку сиденья. У него едва заметно зачесалась душа. «Нельзя ведь излить страдание на бумагу и тем от него избавиться». Тэхён долго размышляет над этой строчкой, даже когда последняя страница истории осталась позади. Перевернув книгу обложкой вниз, он крепко сжал её и придавил к коленям. Стало не по себе. Нельзя? Но почему? Не в этом ли смысл искусства? Спасать, избавляя от мук, настраивать на нужный лад себя и тонкие струны характера. Зуд души потянулся к рукам, а в голову закралось странное сомнение: что если его картины молчали, потому что Тэхён адресовал их лишь себе? Преодолевая короткий путь от отправителя к получателю, за которыми пряталось одно лицо, послание не существовало достаточно времени. Может, Тэхёну стоило начать диалог, тогда бы на его рисунках появились первые реплики? Но что ещё важнее: может, Тэхёну стоило выбрать для разговора о чувствах другой язык? По возвращении домой он первым делом включил ноутбук. В голове крутилось множество слов, он пытался их упорядочить. Пытаясь избавиться от зуда теперь уже в пальцах, Тэхён начал печатать всё, что шло на ум; что не сказал, что томилось внутри месяцами, в чём должен был признаться, но не успел. Ему хотелось куда-то это выплеснуть. В получившихся строчках не было эмоций, не было красоты, но был смысл, который мало кому открывался в столь юном возрасте. И это хорошо, это правильно; так и должно быть. Лучше никому не знать, что чувствуют потерявшие близкого в добровольных мучениях, лучше никому не утопать во всепоглощающей вине за невозможность их спасти. Если задуматься, искусство выражать чувства вслух подвластно не каждому. Но хочется это делать всем живым. В итоге несчастным молчунам приходится изощряться в методах. Кто-то осваивает музыку, чтобы сказать о любви, кто-то выбивает нужные слова идеальным ритмом танца. Правильные цвета картин, голос несуществующего героя — всё что угодно, лишь бы избавиться от необходимости брать ответственность на себя. Чужими устами, неродными буквами, не принадлежащими языку словами. Так гораздо проще. Тэхён не знал и не умел, но он мечтал научиться описывать тучи так, чтобы они поливали дождями пустыни, описывать солнце, чтобы оно проявляло веснушки на коже век; описывать призрака, чтобы он дарил покой смертным. Всё это для него непросто, но ему интересно попробовать, он хочет научиться создавать картины словами. А пока… Он писал сухо, хоть и с настоящей искренностью. Когда больно, в последнюю очередь думаешь о том, как красиво об этом рассказать. Не в словах смысл, не в тысяче «ломает, бьёт под дых, съедает изнутри». У боли уже есть короткое имя, и самое страшное, что написано оно прошедшим временем. Тэхён приходит в себя, когда лучи рассвета падают на брошенные в углу стола две пустые кружки. Безумный взгляд блуждает по комнате в поисках ответов. Зачем я это пишу? Неужели в самом деле верю, что сто девяносто страниц смогут тебя вернуть? — Зачем я это пишу? — шепчет Тэхён, стуча карандашом по деревянному столу. Но ответ не так уж и сложен в своей очевидности: — Чтобы сказать последнее «прости». Прости, ведь лишившись тебя, я всё равно собираюсь жить счастливо.