Sancta Lilias

Предполагалось, что будет просто, но почему-то Тэхён, сидя на скамейке под клёном в сквере Джорджа, мелко и непрерывно дрожал. Он всегда мечтал об учёбе в местечке подобном Эдинбургскому университету, когда был маленьким. В двенадцать лет это было смыслом — поступить в престижное место, сидеть в библиотеке за чтением учебников, гулять с одногруппниками после пар и обсуждать несправедливые оценки преподавателей. Но очень быстро он понял, что этот образ в голове никак не пересекался с действительностью. Это выдумка, причём такая же романтическая, как все мысли Чонгука о том, что у совпадений есть неслучайная природа. Засунув руки поглубже в карманы пальто, он в очередной раз поёжился. Несмотря на пасмурную погоду и время от времени возобновляющуюся морось, Тэхён верил, что дрожь в теле вызвана не холодом, а душевным неспокойствием. Через несколько минут он снова увидит Чонгука. Одна лишь мысль об этом пугала сильнее, чем переменчивое предсказание проливного дождя. Ему понадобилось время, чтобы решиться на встречу. Сперва Тэхён хотел найти работу, привыкнуть к городу, что за несколько лет изменился. Тучи в Эдинбурге постарели, стали другими — более тяжёлыми, почти прибитыми к земле неиссякаемым количеством людских проблем. В сквер зашло много студентов. Все они — молодые и воодушевлённые — спешили по различным делам: кто в паб, чтобы весело отдохнуть с друзьями, не позволив учёбе отнять драгоценные минуты юности (это было слышно по их громким голосам и яркому шумному смеху), кто в Главную библиотеку университета, чтобы доказать, что место в престижном университете было отдано им не ошибочно. Чонгук выделялся среди них, потому что ему не подходил ни первый ни второй маршрут. Обогнав толпу ровесников быстрым шагом, он подошёл к Тэхёну, замеченному ещё издалека. — Привет. И если это в самом деле так просто, как Тэхён думал с утра, если рядом с ним образ мысли должен измениться, почему неконтролируемый страх и тревога всё равно превращают его пальцы в лёд? Два с половиной месяца не выглядят большой обидой на его щеках. Чонгук улыбается, как улыбался прежде, и это заставляет думать, что ничего в их дружбе не изменилось — ни в лучшую, ни в худшую сторону. Поприветствовав в ответ, Тэхён поднял со скамьи напиток и протянул ему. — К сожалению, стаканы обычные, поэтому кофе немного остыл. — Я заставил тебя ждать? — Нет, это я пришёл чуть раньше. — Тогда не переживай. Я люблю холодный кофе. — Почему-то я не удивлён. Ты тот ещё гастрономический извращенец, — усмехнулся Тэхён. Взглянув на напиток нежного молочного оттенка, он добавил: — Я подумал, что тыквенный латте в конце сентября тебя обрадует. — Тыквенный латте? Это художественная отсылка? То есть… О, прости. Кажется, я заучился. Всюду мерещится символизм. Не обращай внимания. Чонгук начал отнекиваться и, кажется, впервые за всё время их общения устыдился собственной сентиментальности. Это выглядело так непривычно, так неправильно, что Тэхён позволил гордости заткнуться и спокойно сказал: — Вообще-то, это действительно была отсылка. Несколько молчаливых секунд Чонгук смотрел на него, пытаясь прочесть во взгляде подвох, но не нашёл ни намёка, ни подсказки, поэтому, спрятав губы за стаканом, отвернулся смотреть на проходящих мимо студентов. На душе хорошо от знакомого жеста. Он всё такой же. Пусть в странном вязаном жилете, с вновь отросшими волосами, в нетипичном для него двубортном пальто, из-за спешки не застёгнутом, и с налётом совершеннолетия в блеске глаз — но всё такой же. Короткая разлука не стёрла ту очаровательность, с которой он реагирует на каждую попытку его смутить. Чонгук сделал глоток кофе, управился с эмоциями и вновь посмотрел на Тэхёна. Он почти застыл под этим взглядом, потерял дар речи, но тоже взял себя в руки, чтобы вспомнить повод для встречи. — Я принёс твою книгу. Он стряхнул, не снимая перчаток, прилипшие к обложке «Гертруды» шерстинки. Шарф оставил следы на всём. — Точно. Мы ведь ради неё встретились. — Нет, мы встретились, потому что я соскучился, — решительно заявил Тэхён и, прежде чем Чонгук успел что-либо ответить, спросил: — Пройдёмся? У Эдинбурга есть одна деталь, которая делает его в глазах Тэхёна особенным: в старой пасмурной столице нет высоток. Если кто-то здесь и поднимает голову к небу, то лишь для того, чтобы увидеть замок на возвышенности, почувствовать величие природы и времени, не подчинённые человеку; ни на окраине, ни в центре не найти того, что принято считать классическими чертами современного мегаполиса. По этой причине Тэхён и мечтал учиться в Эдинбурге: нигде атмосфера учёбы не была такой красивой и загадочной, как в городе, застрявшем в другом тысячелетии. — Как твоя учёба? — спросил он у Чонгука, когда они вышли на Бакклеуч-плейс. — Честно? Тяжело. Я стараюсь изо всех сил, но иногда приходится часами сидеть со словарём над конспектами. Я не всегда понимаю учебники, переспрашиваю у одногруппников, что сказал преподаватель. В общем, языковой барьер даёт о себе знать, не говоря уже о трудностях самого материала. Но мне нравится. Мне очень нравится. А это главное, да? Это помогает не сдаваться. На его лице следы недосыпа (Тэхён знает, как выглядят три потерянные часа сна), кожа бледнее, чем раньше — должно быть, тратит на учёбу все силы. Но при кажущейся слабости он не убит и не напуган, он оживлён, сверкает энтузиазмом, как подобает юному таланту, споткнувшемуся о первый камень жизненного пути. — Здорово, что ты увлечён тем, что изучаешь. — Среди книг я всегда на месте. — Чонгук сделал ещё один глоток и посмотрел на него серьёзно: — А что о тебе? Как себя чувствуешь? Готовясь ко встрече, Тэхён заранее продумывал, что ответит на этот вопрос. Но все фантазии об уверенной саркастичной шутке, адресованной образу, разбились, когда он услышал искреннее волнение в живом голосе. Интерес Чонгука не обмануть, тем более не сделать это с мыслями, что беспокоились о его настроении. — Я чувствую себя не хорошо и не плохо. Может быть… приемлемо? Не знаю. Но я добьюсь того, чтобы чувствовать себя отлично. Пока живы мечты о душевном порядке, думаю, всё поправимо. Без надежды нет спасения. Наверное, в этом суть. Мамины мечты умерли, и ей пришлось последовать за ними. Долгая борьба закончилась проигрышем. — Что про Эдинбург? Лучше, чем в детстве? — Лучше. Но теперь душит одиночеством. Надеюсь, в скором времени получится это исправить. Тэхён посмотрел на Чонгука многозначительно, не скрывая подтекст: он хочет видеть его чаще. Оставляя позади дни, в которых уединение казалось правильным решением, мечтает воскресить прогулки достойные звания лучшего лекарства от меланхолии; вечера за разговорами, смех под фонарями, фотографии у костра. Чонгук прочёл этот подтекст и тоже загадочно улыбнулся. — Спасибо за открытку, кстати. Мама сказала, что ты привёз её в августе, но она отдала лишь в сентябре, прямо в день рождения. — Небольшой сувенир из Лондона. — Мог просто поздравить в сообщении. — Мог. Но сердце подсказало, что бумажные открытки нравятся тебе больше. Ты же извращенец, — напомнил Тэхён и тут же шутливо исправился: — В смысле, романтик. — Дважды за день быть названным извращенцем — это к чему-то обязывает? — К необходимости оправдать статус. — Осторожно, мне восемнадцать, и я месяц не видел здорового сна. Могу выкинуть что угодно. — Я тоже, — тихо произнёс Тэхён. Заметив внимательный взгляд Чонгука, он пояснил: — Тоже давно не видел здорового сна. Признать себя больным — слабость. Но Тэхён лучше других знает, что быть слабым во всеуслышание не так страшно, как молча изображать силу. — Хочешь рассказать? — спросил Чонгук по привычке, без надежды услышать «да». Но Тэхён, впервые желая того всем сердцем, ответил: — Знаешь, вообще-то, хочу. Они вошли в парк «Медоус». Тэхён помнил это место из-за красивой аллеи с сакурой, на цветение которой отец в детстве приводил его посмотреть. Сейчас деревья, окрасившись в малиновый, спали, но даже так вынуждали людей доставать телефоны, чтобы сделать пару снимков. — Я много думал о тебе последние два месяца. — Обо мне? — удивился Чонгук. — Ну, о маме тоже. О Шекспире ещё — так уж вышло, — об Элизабет Сиддал, о «Гертруде», об отце и мисс Блэквуд. Даже о Салли. Не о той, что утопила сына, или что она там с ним сделала, а о новоиспечённой сестре. — И что надумал? — Знаешь, дать ей двойную фамилию было чудовищной ошибкой. У неё же полное имя теперь Салли Элеонор Ким-Блэквуд. Звучит ужасно. — А мне кажется, достаточно мило. Чонгук рассмеялся мелодично, окрашивая вечер весельем. Ему всё мило, что касается знакомых людей, строгим и категоричным он быть не умеет. — Я много думал обо всём, — возобновил Тэхён, — и понял, что устал думать окончательно. Так долго этим занимаюсь, что потерял первоначальную цель. Не помню, что хочу простить себе, что понять. В любом сложном процессе, будь то работа или учёба, советуют брать перерывы, а я занимаюсь самокопанием двадцать часов в сутки, оставшиеся четыре отдавая сну. Пришлось даже на работу устроиться, чтобы занять чем-то голову. Отвлекаюсь на людей в книжном магазине — кто бы мог подумать, да? Но и там бывают тихие часы без покупателей, когда мысли снова заполняет чувство вины. Нахожу бесполезные занятия — не помогает. Читаю — не помогает. Мысли просачиваются даже сквозь текст на страницах. Чонгук слушал его, не перебивая, хотя по лицу было видно, что ему есть, что сказать. Но как и в день похорон, страх сказать что-то неправильное был сильнее. Он наверняка боялся разозлить Тэхёна, не зная, однако, что это чувство больше не держит над ним власть. Какой толк злиться на попытки понять, если это такая редкость — быть причиной чьих-то усердий развить эмпатию. — Переутомление не лучшее спасение от плохих мыслей, — решился ответить Чонгук. — Да, знаю. Именно поэтому я здесь. Только одна вещь способна отвлечь меня от дурных мыслей лучше, чем работа. — Какая же? — Прогулки с тобой. Когда мы разговариваем, я думаю о совсем других вещах. О том, как красиво звучит твой голос, например. Меня это расслабляет, отвлекает от воспоминаний о случившемся. А ещё в твоей компании мне кажется, что мир действительно заслуживает бесполезной и совершенно глупой попытки всё наладить. В то время как в одиночестве кажется, что мир настолько беспощаден, мрачен и жесток, что никакая часть его ежедневной скуки не заслуживает того, чтобы ради неё просыпаться. Открыть глаза, увидеть мир, соврать себе, что жизнь достойна мучительных стараний. Но стоит подумать «сегодня мы с ним увидимся снова», и силы появляются сами собой: уже не страшно, что безнадёжен каждый миг, что справедливость — редкий случай удачи. Даже без любви, с одной возможностью говорить о похожем уже намного больше, чем не знать его никогда. Чонгук покрутил головой, ища спасения в окружающей обстановке. Он быстро заприметил скамейку и сел на неё, приглашая Тэхёна поступить так же. — Ты собираешься красть меня ради прогулок каждый выходной? Учти, я теперь почти всегда занят. — Я тоже. — Тэхён послушно сел рядом. — У меня нестабильный график работы. Книги сами себя не продадут, сам понимаешь. — Он улыбнулся и вдруг вспомнил кое-что важное. — Кстати, ты ведь так и не спросил, понравилась ли мне «Гертруда». Неужели забыл? Вопрос не застал Чонгука врасплох. Он выбросил пустой стаканчик из-под кофе в стоящую рядом урну и с вниманием посмотрел на Тэхёна. — Я не забыл. Просто твои дела интересовали меня больше. — Так ты не спросишь? — Спрошу. — Уверенный взгляд в глаза, улыбка. — Как тебе «Гертруда»? Тэхён и раньше с восторгом ловил редкие моменты, когда Чонгук без скромности отвечал на его заигрывания, смотрел в глаза и щурился с очаровательной двусмысленностью. Но в ответ он всегда — без исключений, с азартом не терпящего поражений игрока — превращал попытку флирта в пылающий румянец на его щеках; отнимал преимущество обратно. — Насколько сильно ты будешь расстроен, если я скажу, что книга мне не понравилась? Чонгук шумно втянул воздух. Он расправил плечи и закусил нижнюю губу. Секунда, две. Собравшись с мыслями, он ответил: — Ну, я не стану вычёркивать тебя из списка друзей, сперва узнаю причины такого отношения, сделаю выводы, посоветую новую книгу. В общем, выслушаю отличное от моего мнение и приму его с достоинством. — Понятно. Можешь расслабить своё достоинство, — ответил Тэхён и легонько хлопнул Чонгука по плечу. — Мне понравилась «Гертруда». Ответ привёл Чонгука в замешательство. — А к чему тогда был вопрос? Ты меня дразнишь, что ли? — Ну да. Ты раньше не замечал, что я люблю это делать? Мне нравится смотреть, как ты очаровательно возмущаешься. — Это не повод! Полуулыбка, звонкий смех — а что тогда? Тэхён снял перчатки и достал из рюкзака стопку белых листов, помятых в нижнем углу. Чонгук посмотрел на них, но ничего не спросил. — Мне понравилась тема творчества в «Гертруде», — начал Тэхён издалека. — Я раньше думал, что тоже причастен к искусству, но только теперь осознал, что был далёк от него на самом деле. Недостаточно владеть навыком, недостаточно изливать душу и пачкать творение чувствами. Нужно вести диалог. Без адресата это всего лишь картина, всего лишь песня, всего лишь книга. Однако, если вместо точки поставить в конце знак вопроса… — Он протянул стопку листов Чонгуку. — Я написал кое-что. Прежде мне и в голову не приходило, что я могу заниматься подобным, но наедине с ноутбуком я вдруг ощутил, что готов говорить. Я не умею, ты знаешь, но здесь, — он указал на листы, — здесь это было почти безболезненно. Чонгук нерешительно взглянул на первую страницу. Пальцами коснувшись шершавого края, он его отогнул, под первой страницей увидел вторую, под второй — третью. Много текста, много чувств, и все они в его руках. — Ты хочешь, чтобы я это прочитал? — Да. Ты больше меня в литературе понимаешь. Твои советы будут полезны. — Но там же личное, — сказал он почти испуганно. — Я в курсе. Я же сам это писал, — он хохотнул, умилившись наивностью Чонгука. — Поэтому я и даю текст тебе. В этом мире нет другого человека, которому я бы его доверил. — А как же отец? Тэхён посмотрел укоризненно, мол, сам хоть понимаешь, о чём говоришь, но всё-таки оставил саркастичный комментарий при себе. Он снова полез в сумку, на этот раз достал из неё жёлтый маркер. — Ты отмечаешь голубым цветом строчки, над которыми плакал. Так вот, я подумал, будет здорово, если жёлтым ты отметишь те, над которыми смеялся. Меня обрадует, если в итоге их окажется больше. — Сомнительные каламбуры в тексте присутствуют? — Конечно. — Тогда я уже смеюсь. Эхом задержавшись в фантазии. В отличие от Финна Чонгук всегда понимает его шутки, так как тоже любит играть со значением слов. Одно исключаешь, другое переворачиваешь с ног на голову; недосказанность и избыток. — Это здорово, что один и тот же текст двое могут понимать по-разному, — сказал вдруг Тэхён, продолжая ему одному известную мысль. — Наверное, этим и определяется талант писателя: не глубиной вложенного смысла, не его количеством, а потенциалом возможных интерпретаций. Чем больше граней, тем больше возможностей преломить ими свет жизни. При прочтении одной и той же истории разные люди смеются, плачут или злятся; любят, ненавидят или не чувствуют ничего. Автор начинает диалог, не зная, как ему ответят, но он всё равно надеется на лучшее. Вот и мне хочется услышать, что ты скажешь, когда прочтёшь. В конце концов, знаешь, это было трудно. — Что именно? — Писать о своей жизни так, словно в ней есть надежда. Я думал, из истории не выйдет ничего светлого, начинал её для того, чтобы выплеснуть куда-то осточертевшую тоску. А потом вспомнил строчку из «Гертруды» и неожиданно понял: размноженные страдания не избавляют от боли, а только её распространяют. И я представил, как кто-то читает мои страницы и думает: неужели это всё? Неужели никакого счастья не будет? И мне сразу захотелось обнять этого человека, сказать, что жизнь гораздо сложнее, чем стремление к плохому или хорошему финалу, и уж тем более гораздо больше, чем вечное счастье или вечная печаль, не сменяющие друг друга. Если случилось что-то плохое, это не значит, что оно будет продолжаться бесконечно. Альтернатива есть, нужно только верить и до последнего сражаться. Сначала ты остаёшься, потому что у любимой группы выходит новый альбом, затем потому что появились маленькие цели. И так ты медленно идёшь к моменту, который должен всё изменить. Однажды обязательно настанет день, когда искать причины не придётся. Неважно, в чём окажется его сакральность: любовь, знание, свобода — каждому своё. Главное, что он будет. Я… хочу в это верить. Тэхён замолчал. У него пересохло в горле от долгой речи, он потянулся к кофе, чтобы сделать глоток, но обнаружил, что тот закончился. Чонгук смотрел на него — иногда робко отводя взгляд то на деревья, то на дорогу, но каждый раз возвращаясь к глазам. Думал ли он о том же, когда читал «Гертруду»? Насколько близко располагались грани, которые они прошли, подобно лучу света, чтобы сменить направление жизни и осветить мир новыми красками? Дождавшись паузы, Чонгук сглотнул и тихо задал вопрос: — Ты этот момент нашёл? — Нет. Я в поиске. Если хочешь, можешь поискать со мной. Нежная улыбка вместо ответа. Он всегда готов найти что-то для Тэхёна, хотя собственные поиски, кажется, давно прекратил. Причины встретить утро? У него их тысячи. И прямо сейчас Тэхёну приятно просто быть одной из них. — Мне кажется, я нашёл слова, которые тебя утешат. — Тэхён напрягся, страшась услышать либо ничего, либо всё и сразу. — Я тебя слышу. Даже когда ты молчишь, когда пишешь реплику длиною в сто страниц. Хочу, чтобы ты знал: я первый в очереди, кто готов поставить запятую рядом с твоей точкой. Ты не один, пусть веришь в это слишком часто. Солнце двигалось к горизонту. Ярко-жёлтое пятно хотело стать красным и затопить собой весь мир, но пока затопило лишь душу Тэхёна. Падая всюду — на иссохшие листья, на расстояние между двумя людьми, — клочки света рисовали яркую картину. Да, Тэхён не один. У него есть отец, запоздало пытающийся всё исправить, готовый идти навстречу и понимать те вещи, которые раньше казались ему недвусмысленно гадкими; есть Финн, справедливо не способный держать обиду, болтающий даже тогда, когда просишь его помолчать; есть мисс Блэквуд — не мать, но подруга, смягчающая резкие углы отца, объясняющая ему заповеди, вырванные из его святых писаний; есть Салли — доказательство, что смерть не проигрыш рождения; есть Чон Дахён — чужая мать, готовая выслушать, если он придёт в гости; есть Чонгук. На уважении строится вся его личность. Он не откроет дверь, даже если на ней нет замка, сперва постучит и спросит, можно ли потревожить спокойствие. Он не порвёт связующие нити, не позволит обиде уничтожить каркас. Он не сдастся — в самом лучшем значении слова. Он даст время вспомнить себя и найти дорогу обратно. Тэхён улыбнулся, как улыбаются, когда очень больно, и без единого звука расплакался: закрыв глаза, сжав губы и всё ещё испытывая стыд, будто быть ранимым грешно. Чонгук бросился его обнимать, но расправив руки, случайно выронил все листы. Они полетели навстречу странствующей пыли. Жизнь Тэхёна оказалась на дороге. — Чёрт! Чонгук бросился всё собирать. Тэхён рассмеялся сквозь слёзы и, утирая их, попытался его остановить: — Чонгук… — Я всё соберу! — Это необязательно. — Но ты так старался! Чёрт, чёрт! Ветер швырял листы по вечерней дороге. Некоторые из них промокли в лужах и лишились букв. — Это всего лишь копия. Оригинал у меня дома на ноутбуке. Мы же в двадцать первом веке живём. Оставь. Чонгук замер с кучей листов в руках. Он улыбнулся и тоже почти рассмеялся, как вдруг увидел что-то неизвестное вдалеке. Тэхён обернулся. По дороге к ним приближались два беспечно болтающих охранника. Сейчас они находились далеко, но через пару минут могли увидеть беспорядок, который они здесь устроили. Позиция Тэхёна резко изменилась: — Ну, может, убрать за собой мусор в общественном месте будет всё-таки правильно. Он бросился ему помогать. Играя с рукописью в догонялки, они схватили то, до чего добрались, и воровато побежали прочь из парка. Немногочисленные листы, оставшиеся за деревьями, промокшие насквозь в грязном сентябре, были забыты. Но это не конец, срок этой линии ещё не подошёл к концу. Стало быть, преждевременный снег сегодня не растает.