Sancta Lilias

Тэхён взял с полки несколько свечей. Анис и шафран — терпко, плотностью почти душит запах пряных отдушек. Эти свечи отдала ему мама, когда в квартале прошлой зимой отключили свет, а ему срочно надо было закончить уроки. Сгорели наполовину, больше он ими не пользовался. Тэхён покрутил стеклянный стаканчик, рассматривая в свете солнца — вряд ли ещё когда-нибудь пригодятся, — и бросил в коробку с мусором. — А это куда, хён? В руках Финна лежал набор маркеров. Тэхён глянул на них мельком и отвернулся как можно скорее. С недавних пор у него вызывало тревогу всё, что связано с творчеством. — Можешь себе забрать. И, кстати, ещё раз назовёшь «хёном» — получишь тяжёлым предметом по голове. Игнорируя замечание, Финн покрутил упаковку в руках, рассматривая со всех сторон. — Мне больше акварель нравится. Тэхён знает. Стиль Финна — это размытые образы, наплаканные дождём, готические замки, окутанные туманом ненасыщенности. — Эти маркеры тоже акварельные, так что тебе должны понравиться. Проверь на одном из скетчбуков. — Какой можно взять? — Любой. Мне больше ни один из них не нужен. Пока Финн искал в ящике на чём проверить цвет, Тэхён смотрел на шкаф и оценивал масштабы предстоящей работы. Впереди самая сложная часть: выбрать, какая одежда поедет с ним на новую квартиру, а какая останется здесь и найдёт других владельцев. Дом они с отцом единогласно решили продать. Никто не хотел жить с призраком, поселившимся в его стенах. Вещи мамы разбирал отец, Тэхён к ним не притрагивался. Вообще, после смерти Ёнсон отец стал относиться к нему осторожнее: не давал лишних поводов столкнуться с травмой, лишал необходимости прикасаться к ней голыми руками. И даже сегодня, в день рождения мисс Блэквуд, когда он уехал, чтобы в праздничный день провести время с ней и ребёнком, на смену себе он прислал Финна. Чего он так боится? Что такое произойдёт, если Тэхён останется в одиночестве? Финн всё-таки отыскал незаконченный скетчбук с пустыми листами. Просмотрев первые страницы, он восхитился каждой из них. — Вау. Не видел прежде эти наброски. — Они плохие, а тебе я давал увидеть только лучшие. — Неправда, у тебя все рисунки потрясные. Вот этот, например. Красота! Ой, это же я. — Шуршание листов прекратилась. Последовала тишина, а затем снова шуршание. — Тут тоже я. И ещё я. — Пауза. — Опять я… Так много моих портретов. Тэхён бросил нелюбимый свитшот в коробку «нуждающимся», а клетчатую рубашку отправил в коробку «переезд». Финну он ответил, не оборачиваясь: — Ну да. У меня тогда случилась небольшая фиксация. — На портретах? — На тебе. Ты же мне нравился. Ещё две рубашки улетели на поиски нового дома, однако, увидев на одной из них крохотную дыру, Тэхён достал её обратно и переложил в соседнюю коробку. Он полез в шкаф за следующими вещами, когда понял, что Финн уже несколько секунд молчит. Обернувшись, он столкнулся с немым вопросом в его глазах, который через секунду обрёл голос: — В каком смысле «нравился»? — В буквальном. Мне нравятся парни. В какой-то момент времени особенно нравился ты. — Заметив, что ясности на лице друга не прибавилось, Тэхён попробовал объяснить самым простым образом: — Я был в тебя влюблён. Слова наконец достигли разума Финна. Он указал пальцем на себя, как бы спрашивая: «В меня? Серьёзно?», и Тэхён, усмехнувшись, вернулся к сортировке вещей. — Что, прямо влюблён-влюблён? Типа «бабочки в животе»? — Типа «не спать до трёх часов ночи, чтобы нарисовать твой портрет, радоваться только тем дням, когда есть занятия в художественной школе, потому что это значит, что мы увидимся снова». Несчастный скетчбук подвергся сильному давлению. Финн опустил взгляд на рисунок, впервые увидев себя чужими глазами (влюблёнными глазами). В линиях, которые казались Тэхёну немыми, он что-то прочитал. — Тэхён. — Мм? — Мне девушки нравятся. — Я знаю. — А теперь я, ну… всё ещё тебе… — Нет, — Тэхён ответил, не дожидаясь окончания вопроса. — Теперь мне нравится кое-кто другой. Взгляд неосознанно метнулся к окну, но в спальне соседнего дома никого не оказалось. Чувство влюблённости в сердце соседствовало с отчуждением и злостью. Иногда Тэхён ловил себя на мысли, что ему больше нравится думать о любви, но не проживать её. Только в этом случае риск получить от чувств вместе с хорошим плохое ниже, чем при прочих обстоятельствах. Изображая великую незаинтересованность, Тэхён как можно небрежнее спросил: — Значит, ты даже не догадывался о моей влюблённости? Что, и отец не рассказал? — Сокджин? А он типа должен был? Нет. Конечно, нет. Осквернить тайну подобным образом могла лишь мама. Финн залез на краешек стола и задумчиво уставился на рисунок. Совершённое им открытие никак не укладывалось в голове. — Итак, ты в отношениях с парнем. — Он кивнул сам себе. — Ладно. Окей. Я смогу к этому привыкнуть. — Я не в отношениях, он просто мне нравится. Разве у тебя сейчас не тот же статус чувств? Неужели ни в кого не влюблён? Было время, когда этот вопрос мог свести с ума любым ответом. Приходя в художественную школу, Тэхён боялся услышать: «Я тут в одну девчонку влюбился». И никакое шутливое «хён» его бы не спасло. — Да какая любовь, — отмахнулся Финн. — У меня выпускной класс впереди. Только об учёбе и думаю. Хотя мистер О’Донелл активно рекламирует мне свою внучку. Нет, ну ты представляешь? — Мистер О’Донелл? — переспросил Тэхён, сперва не поверив. — Владелец книжного? — Ага. Говорит, ирландскую кровь, как и виски, нельзя мешать с шотландским аналогом. Вцепился в меня как в единственного ирландца на весь Фолкерк. — Знаешь, я не удивлён таким новостям. И раньше замечал за ним долю радикальности. К тому же, он на меня всегда так странно поглядывал. — Это правда. Ты ему не очень нравился, — подтвердил Финн. — Он мне как-то сказал… Хотя ладно, забей. Это уж совсем странно. — Нет-нет, говори. Мне теперь интересно. Выгибая скетчбук дугой и после наслаждаясь ветром быстро сменяющих друг друга кадров анимации, Финн всё-таки сказал: — Он советовал мне не общаться с тобой, потому что ты азиат, а они, — Финн прокашлялся, — «извращенцы, снимающие неприличные фильмы и развращающие нашу молодёжь». — Ясно, — Тэхён хмыкнул в пустоту. — Кто-то познакомил старого деда с хентаем. — Думаешь, ему понравилось, и он поэтому так разозлился? — Внутреннее сопротивление. Боится признаться — в первую очередь себе, — что хочет быть выебанным тентаклями. — Тэхён! — возмущённо закричал Финн, но вместе с тем захохотал во всё горло, не удосужившись даже прикрыть покрасневшее лицо ладонями. — Прости. Видимо, мистер О’Донелл прав: я извращенец. Веселье оборвал звонок в дверь. Финн глянул в сторону коридора и спрыгнул со стола. — Как-то Сокджин рано. Надеюсь, привёз праздничный торт. Тэхён остался с коробками наедине, как утром, когда только начинал сборы и верил, что избавление от хлама сделает его чуточку счастливее. Но устроенный беспорядок лишь сильнее угнетал. В комнате, где не звучали ни голоса, ни уведомления о новых сообщениях, ни настенные часы, брошенные в коробку «перепродажа», было неуютно и пусто. Тэхён закрыл глаза. Белый шум — вода из-под крана; темнота — чёрные одежды траура. Он взялся за дверцу шкафа в поисках опоры, и в этот момент земля превратилась в водную гладь, готовую вот-вот расступиться под его ногами. К счастью, голос, прозвучавший за спиной, вовремя вернул его в реальность. — Тут, э… Ну, к тебе… Тэхён обернулся, ничего не подозревая, но тут же о своей решимости пожалел. Паника, отпустившая секунду назад, вернулась, словно никуда не уходила. На пороге комнаты рядом с Финном стоял Чонгук. — Привет. Я видел, твой отец уехал. Тут печенье. Подумал, вдруг ты захочешь перекусить. Дыхание, так часто исчезающее в последнее время, подвело и в этот раз. Тэхён забегал взглядом по комнате, чувствуя нервозность, обычно присущую Чонгуку. — Привет. Хорошая идея. Надо только… — Он посмотрел на Финна в поисках помощи, но тот прочёл намёк с небольшим опозданием. — О! Да! Конечно! Уже иду ставить чайник, хён! Нелепо протиснувшись в комнату, он подбежал к столу, чтобы забрать скетчбук. Тэхён, размяв пальцы, холодным тоном произнёс: — Чонгук, брось мне, пожалуйста, любой предмет из коробки рядом. Ничего не понимая, однако и не задавая лишних вопросов, Чонгук отправил ему в руки книгу о выдающихся художниках двадцатого века. Тэхён, поблагодарив, в ту же секунду швырнул её обратно, правда теперь уже в направлении Финна, улепётывающего на кухню с поднятыми над головой руками. Стук, с которым книга ударилась о дверной проём, напугал Чонгука, он отпрянул и оказался глубже в маленькой комнате. — Не обращай внимания. Это Финн, и он к такому привык. Пальцы Чонгука крепко сжали коробку с печеньем. Сглотнув, он спросил: — Тот самый? — Ага. — Твой «будущий брат». — Да, к сожалению. — Выглядит… милым. Тэхён оставил то, чем занимался, и, вылезая из кучи неразобранных вещей, сел на кровать — единственное не тронутое приборкой место, — чтобы движением головы подозвать Чонгука ближе. — Садись. Перешагнув через несколько коробок, он подошёл к нему. Коробку с печеньем сжал с такой силой, что несчастные костяшки побелели. Чонгук закрутил головой, изучая окружающее пространство, и наконец сел. — Вот, значит, как выглядит твоя комната. Давно мечтал узнать. Правда сейчас это мало похоже на жилое помещение. — Он легонько ткнул ногой в спутанные на полу провода. — Вы с отцом куда-то уезжаете? За месяц он нисколько не изменился, разве что волосы укоротил, чтобы легче переносить лето — не знал, наверное, что в Фолкерке оно редко бывает жарким. В остальном это был всё тот же скромный, краснеющий от близости парень. Уже не школьник, но ещё не студент. — Да, мы переезжаем. Дом выставили на продажу. — Нашли в Фолкерке место получше? Вопрос прозвучал неуверенно. Чонгук, вероятно, понял, в чём подвох, но за наивностью попытался скрыть нежелание столкнуться с правдой. — Не совсем. Я уезжаю жить в другой город. Отец-то, конечно, здесь останется, выбора у него нет. Кэтлин вряд ли захочет переезжать. Все ответы уже на руках, Чонгуку прочесть бы их, а он вместо этого хмурится и спрашивает: — Где же ты тогда жить будешь? — В Эдинбурге. На крутую квартиру не хватит, но мне и однушка сойдёт. — Почему Эдинбург, если не секрет? Планируешь там учиться? Тэхён расправил плечи, делая глубокий вдох. Не самый простой вопрос, на который у него даже сложного ответа не найдётся. Ведь он уже жил в столице Шотландии, знал, как труден и неоправданно дорог этот город, но почему-то, подобно маме, верил, что именно в нём он сможет начать новый путь в нелёгкой жизни. — Нет. Я вообще нигде учиться пока не буду. Я же не сдавал экзамены, а без них поступить в престижное место будет трудно. Из багажа с большим количеством слов Чонгук и наощупь вытягивая способен построить грамотный ответ. — Жаль, что так вышло. Спустя долгое время, потраченное на примирение с судьбой, сочувствие на его лице уже не кажется таким раздражающим. При взгляде на него Тэхён испытывает лишь усталость. Потому что он устал принимать чужое сочувствие, устал видеть, как соболезнуют другие, ничего кроме жалости в поддержку не предлагая. — Сам-то ты где планируешь учиться? — спросил Тэхён, чтобы сместить фокус расспросов. — В Эдинбургском университете. Папа уговаривал поступать в Каледонский, но я, если честно, не питаю желания учиться там, где он работает. Пришлось бы ездить с ним в Глазго каждое утро. А я хочу независимости. Меня соблазняет концепт самостоятельности. — Как человек, который редко мог полагаться на помощь родителей в жизни, скажу: это не так уж и весело. — Может быть. Но я хочу это сам узнать. И это правильно. Наверное. Возможно, так и должно быть. Чонгук долгое время был ребёнком, пришло наконец его время повзрослеть. Тэхён же никогда не ощущал себя маленьким, оттого и мечтал так остро сбросить тяготы ответственности на чужие плечи и позволить себе немного детской непосредственности. Кто вернёт ему время, когда он мог беспокоиться только о школьных ссорах? Кто расскажет, каков песок на вкус, если он помнит лишь горечь обезболивающего виски? Тэхён, пользуясь тем, что они с Чонгуком всё-таки решились посмотреть друг другу в глаза, забыл о вежливых манерах и спросил напрямую: — Слушай, не сочти за грубость, но зачем ты пришёл? У тебя ко мне какой-то вопрос? Дело? Просьба? — Что? Ты о чём? — Зачем ты здесь? — Я же сказал, мне захотелось тебя увидеть. — Да, но для чего? — не унимался Тэхён. — С какой целью? Последовавший ответ сбил с толку откровенностью: — Без цели. Просто соскучился. У Тэхёна не хватает дыхания, чтобы удивиться признанию в полной мере. Неужели так можно? Сказать прямо, не юлить, правдой избавить от сомнений. Решимость в честности Тэхёна касается только Финна, ведь рядом с ним нестрашно быть и смешным и непонятым, в то время как с Чонгуком важно помещаться в коробку из правил принятой нормы. — Я же обещал, что напишу, когда появятся силы, — ответил он, незаметно отодвигаясь. Тело просило воздушного пространства. — Но ты не написал. — Потому что силы не появились. Чонгук всегда был полон уважения к его просьбам об одиночестве: не нарушает границ, не задаёт неуместных вопросов. Но сегодня его здоровые привычки куда-то делись. Он забыл дождаться дня, когда его пригласят; увидев, как Тэхён отодвигается, потянулся навстречу, не замечая отказа. Что заставило его это сделать? Страх? Да, страх: быть оставленным, потерять важную часть скоротечно ускользающего детства, забыть. — Я видел недавно, как к вам приезжала семейная пара, — ещё одно неприкрытое признание. — Сразу догадался, что вы продаёте дом. А тут ещё и учёба скоро должна начаться. Меня пугает мысль о том, что мы можем больше не увидеться. Мы же друзья. Неужели вот так всё оборвётся? — Дружба порой заканчивается. Отвергаемый долгие годы родителями Тэхён научился отталкивать первым, до того как привязанность станет опасной. Если предвосхитить бурю, разве сможет она нагрянуть? Но Чонгук, сносимый порывами ветра, продолжал тянуть к нему руки, сопротивляться. — Я знаю. И я не так уж наивен, как ты предполагаешь. Я понимаю, что некоторые вещи не вечны, понимаю, что дружба, начатая в школе, может не справиться с расстоянием. Но если нам до сих пор интересно вместе, если мы не изменились и всё ещё находим, о чём поговорить, почему бы нам не подержаться друг за друга ещё немного? Хотя бы чуть-чуть. — Как ты можешь быть уверен, что через пару месяцев, погрузившись в новую жизнь, не изменишь желанию знать меня? Это странно. Глубокий вдох. Пытаясь взять за руку, Чонгук лишь положил свою ладонь поверх его и провёл большим пальцем по запястью. Что-то в этом жесте заставило Тэхёна сжаться, возможно, то, что прозвучало следом: — Ты мне нравишься. Я имею в виду… нравишься. — Он выделил последнее слово, полагая, что Тэхён интуитивно угадает, какой смысл в него вложен. — И это чувство гораздо сильнее сомнений о будущем. Ведь как можно сомневаться в том, что наступит независимо от твоих стараний? Тэхён отвёл взгляд — на этот раз первым. Слова, что имели бы смысл в прошлом, теперь значили не больше, чем наивность сентиментального поступка. Почему всё так? Невпопад и не к месту, без идеальных красивых реплик, не в тех декорациях, не под то звучание природы. Объяснить причину смятения одним абзацем казалось невозможным, но Тэхён всё равно попытался: — Ты правда думаешь, что сейчас лучший момент, чтобы в этом признаться? Знаешь, о чём я думаю каждое утро, просыпаясь? О том, что ничего больше не хочу, что меня не прельщают перспективы взрослой жизни и что искать своё место в этом мире мне неинтересно. У меня закончились амбиции. Моя единственная радость — это сон. Встаю лениво, как-то чем-то заполняю сутки, долго кручусь в постели и засыпаю с целью ни на что не смотреть. Всё. Так ежедневно. И в этом потоке обесцененной реальности, ты думаешь, я хочу утопить твои слова? Ты мне тоже нравишься. Может быть, даже сильнее и дольше. Но это не меняет того, что сейчас я в западне из-за твоего признания. То ли испугавшись его строгости, то ли догадавшись наконец, что правда — не всегда лучший выбор и признак решимости, Чонгук ничего не ответил. Иногда смелость — это промолчать, даже если тишина невыносима, даже если наедине с тайной трудно. Тэхён подошёл к полке, на которой стояла одна-единственная книга. Он долго думал, как вернуть «Гертруду». Сперва собирался с силами, чтобы написать, потом решил, что отправит книгу почтой из Эдинбурга, хотя и при таком раскладе его пугал риск потерять столь важную для Чонгука вещь где-то между городами. В итоге вселенная сама привела его к нему. Пресловутые совпадения продолжались. Тэхён протянул книгу. — Спасибо, что доверил её мне. Я это ценю. Но пришло время «Гертруде» вернуться домой. — Ты её прочёл? — Нет. — Тогда оставь себе. Вернёшь позже. Излюбленный метод обречённых надеждой людей: цепляться, оставлять крючки, которыми кто-то поранит нежные покровы судьбы. У мамы надежды не было, но и она строила планы, полагая, что они уговорят её остаться. Рука опустилась. Чонгук был настойчив в своём решении не забирать книгу, и Тэхёну пришлось отступить. Он положил её на кровать, на то место, где сидел раньше, и посмотрел сверху. Настырный взгляд заставил Чонгука произнести: — Мне жаль, что я не нашёл нужных слов в день похорон. Всё это время я пытался найти их, но у меня не получилось. — Не существует слов, от которых станет легче, — ответил Тэхён. — Любая речь, даже самая мудрая, прозвучит для меня пустым звуком. Я не умею принимать советы. Не люблю, когда меня жалеют или поучают. Так что цель твоей поддержки изначально лишена смысла. Но, очевидно, Чонгук так не считает. Он хочет найти панацею, хочет исцелить рану, которую никто до него даже не обрабатывал. — Должно же существовать что-то, что тебя утешит. — Должно. Но я это, как и ты, пока не нашёл. Волшебные слова, от которых замирает сердце — как они звучат? Тэхён проводил Чонгука к выходу. Прежде долгие и личные разговоры превратились в острые огрызки. Невыносимо только с ним, потому что он — не часть нового мира, утонувшего в сожалениях и тоске. Упорством не добиться внимания. Финн, рисовавший увлечённо в скетчбуке, заметив, как Чонгук обувается, воскликнул: — Эй! А как же чай? — Он не может остаться, — ответил Тэхён вместо него. — Я прав? И взглядом намекнул, что возражения не принимаются — многозначительным наклоном головы подтвердил требования. Чонгук протянул коробку с печеньем, что до сих пор не отдал, и впервые за вечер улыбнулся, но не так как прежде — беззаботно и смущённо, — а с новым оттенком, оставленным коснувшейся сердца бедой. — Да. — Удачи с поступлением, — сказал Тэхён и открыл дверь. — Спасибо. А тебе с переездом. — Оказавшись на улице, Чонгук вдруг остановился и добавил тише: — Я знаю, что был не прав, когда решил прийти, не дождавшись сообщения, но и уехать без прощания не мог. Это единственный промах, который я себе позволил. Прости, такого больше не повторится. Теперь встреча будет только от тебя зависеть. Я сделал шаг. Следующий — твой. Ведь таков закон справедливости, которому они подчиняются: встреча случится, если идти будут оба. Но что тогда делать с привычкой Тэхёна всюду опаздывать? Печенье, как всегда, получилось у миссис Чон вкусным. Тэхён жевал его с угрюмым видом, сидя за столом и рассыпая крошки во все стороны, Финн молча за этим наблюдал. Сам он не пил чай, продолжая рисовать что-то в альбоме. В какой-то момент он не выдержал и сказал: — Могу я кое-что заметить? — Попробуй. — У тебя есть странная привычка отталкивать людей в тот момент, когда ты сильнее всего в них нуждаешься. Проницательность Финна скорее разозлила, чем удивила. Тэхён прожевал лакомство, запил чаем с молоком и спросил как ни в чём не бывало: — На себя намекаешь? — Не только. Обсуждать Чонгука с Финном Тэхён не хотел, поэтому выбрал более безопасную дорогу: — Когда это я тебя отталкивал? — Да когда наши родители только сошлись. Мы были лучшими друзьями, а потом ты назвал мою маму шлюхой и перестал со мной говорить. Тэхён фыркнул. Ну да, погорячился немного. Но он был зол. Не очень-то приятно, между прочим, узнавать о разводе родителей от лучшего друга, а не от них самих. — Что значит «перестал со мной говорить»? А сейчас мы чем занимаемся? — Ну блин, ты знаешь, что я имею в виду. — Да, знаю. Не понимаю только, с чего ты решил, что я тогда в тебе нуждался. — Это же очевидно. Твоя семья претерпевала изменения — моя тоже. Мы проходили через общее. Разумеется, мы были нужны друг другу. — Мы проходили не через общее, — возразил Тэхён. — Твоя семья воссоединялась, в то время как моя разваливалась на куски. — Твоя семья тоже воссоединялась. У тебя появились вторая мать и брат. Разве это похоже на развал? — То, что мой отец выбрал твою маму в спутницы жизни, не делает тебя автоматически моей семьёй. Финн тяжело вздохнул, однако желания продолжать разговор не растерял. — А я был счастлив узнать, что ты станешь моей семьёй — вот так, смирись. Лучший друг да ещё и брат — о чём ещё мне оставалось мечтать? — Не знаю. О воскрешении Питера Стила и возможности побывать на концерте «Type O Negative»? Смех вынудил Финна отвлечься от рисунка. Он откинул голову назад и во всё горло рассмеялся. Его эмоции всегда яркие и сильные, но поражает не это, а то, как он свободно умеет между ними переключаться. — Вот видишь. Ты отлично знаешь меня, а я — тебя. Нет смысла сомневаться в моих выводах. — На что ты намекаешь? — Тебе же нравится Чонгук, да? Это он тот парень, про которого ты говорил? — Тебя это не касается. — Понятно. Значит, он. Наивный бедолага, конечно. Тэхён понимал, что наивность — не оскорбление, но всё же завёлся, услышав это слово в сторону Чонгука (будто сам ни разу о нём так не говорил). — Почему? — Потому что верит, что ты пойдёшь навстречу. Вот только ждать от тебя инициативы — гиблое дело. И если он не собирается становиться твоим братом — как бы странно это не звучало, — боюсь, шанса снова с тобой заговорить у него нет. — Щёлкнув колпачком серого маркера, Финн убрал его в упаковку и повернул альбом с рисунком. — Маркеры, кстати, я забираю. Тэхён посмотрел на получившуюся работу. Это был его портрет. Готический стиль, в котором Финн любил рисовать, отлично передал душевное состояние Тэхёна: слёзы в контурах, неустойчивый размытый лайн, цвета тусклые, почти лишённые насыщенности. Он рисовал Финна десятки, а то и сотни раз, но сам Финн нарисовал его единожды, однако с первой же попыткой попал в суть: Тэхён — бесцветный одиночка, ищущий краски в других, но сам ничего на своей душе не рисующий. Ведь его штрихи молчат, потому что он стёр им голосовые связки и выбросил их в окно.