Обычные дни голубков

Однажды, после успешного испытания нового проекта, он не закричал от восторга и не полез проверять механику. Он стоял, сгорбившись над пультом, и тихо, будто самому себе, спросил: — Мираж… А что ты чувствуешь, когда всё получается? Она, застывшая в позе готовности к следующему тесту, остолбенела. Его вопросы всегда были про данные, про эффективность. Не про чувства. — Я… испытываю удовлетворение от выполнения задачи, — выдавила она стандартный, заученный ответ. Он повернулся. Его глаза были без привычного безумного блеска. Усталые и человеческие. — Ври ещё. Я тоже вру, когда мне так удобно. Но сейчас — неудобно. Скажи. Она молчала. А он подошёл, взял её руку — не как собственность, а просто взял — и положил свою на её ладонь. — Вот. Мне холодно. Внутри. Даже когда всё получается. От этого двигатели быстрее не работают. Это просто… холод. А у тебя? И тогда она, нарушив все протоколы, сказала правду: — Тишина. Когда всё получается — наступает тишина. И она… давит. Он посмотрел на неё так, будто она только что подарила ему чертёж вечного двигателя. И рассмеялся. Коротко, без истерики. — Да. Давит. Нам обоим. После этого что-то сдвинулось. Он всё так же мог врываться к ней ночью, но не чтобы проверять дыхание, а чтобы, свернувшись калачиком на краю её кровати, спросить: «Тебе тоже снятся сломанные шестерёнки?». Он по-прежнему трогал её постоянно, но иногда эти прикосновения теряли свой инспекционный оттенок. Он мог, уткнувшись лбом ей в плечо во время работы, просто так провести пальцами по её предплечью — медленно, почти задумчиво. Не для анализа, а для… контакта. Кольцо появилось в день, когда один из его роботов вышел из под контроля в первый раз. Робот был повреждён, схема не сработала. Бадди в ярости крушил всё в лаборатории. А она молча убирала осколки. Когда буря стихла, он подошёл, весь трясущийся от выплеснутой ярости и оставшегося стыда. В руке он сжимал маленькую медную деталь от повреждённого сервопривода. — Руку, — хрипло сказал он. Она протянула, ожидая, что он вонзит в неё деталь. Но он просто надел ей на палец холодное медное колечко, грубое и некрасивое. — Чтобы помнила. Что я — сломанный. И что ты — тут. Со мной. Когда я сломан. Это не было предложением. Это было признанием. В своей поломке. В её необходимости. Не как оперативника, а как… свидетеля. Не смена, а наращивание. Он не стал снимать медное кольцо. Однажды вечером, когда она работала, он молча взял её руку, положил её на стол и принялся за дело. Сначала он обмотал основание старого кольца тончайшей золотой проволокой, выводя на её пальце сложный, безумный узор — спирали, стрелки, бинарный код. Потом, с помощью лазерного паяльника, стал наращивать поверх меди слой мягкого, розового золота, скрывая грубый металл под идеально гладкой, тёплой поверхностью. Он работал с сосредоточенностью ювелира, забыв на время о мести и роботах. — Медь окисляется, — пояснил он тихо, не глядя на неё. — Она пачкает кожу. Золото — инертно. Оно вечно. Ты теперь будешь вечной. В моём исполнении. Готовое кольцо было тяжелее. Оно было уже не просто меткой, а произведением искусства безумия — безупречное снаружи, с диким, личным хаосом внутри, под гладкой поверхностью. Он поцеловал её палец над новой, золотой полосой. — Видишь? Я не стёр прошлое. Я его… улучшил. Обновил прошивку. Теперь это навсегда. И он был прав. Старый след никуда не делся. Он был просто надёжно запаян под слоем драгоценного металла, как их отношения — травма, законсервированная в странной, болезненной вечности. Его безумие никуда не делось. Оно просто обрело новую цель. Теперь, помимо мести миру, у него была «их программа». Он мог целовать её не только для «обмена ферментами», а потому что ему в голову приходила какая-то безумная идея, и он должен был немедленно «передать» её ей через прикосновение. Он вёл её в душ и мыл, бормоча: «Очищаю от внешнего мира. Оставляю только наше пространство. Наше». И в этом «нашем» была уже не только лаборатория. Их «роман» был сплетением навязчивости и странной, уродливой нежности. Он мог заставить её сутками сидеть пристёгнутой к нему в кресле, пока он работал, его рука вечно на её колене, её волосы в его поле зрения. Но потом, когда он засыпал от изнеможения, его голова сползала ей на колени, и он цеплялся руками за её талию, как ребёнок, бормоча не о роботах, а о «твоём голосе, говори ещё, он как белый шум, который гасит пожар в голове». Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, он не требовал от неё ничего. Просто лёг рядом и спросил в темноту: — Тебе больно? Со мной? Она долго молчала. Потом сказала: — Да. — А уйти? — его голос был беззвучным шёпотом. — Нет. — Почему? Потому что ты — единственный, кто видит не голограмму, — ответила она, и это была самая страшная правда из всех. — Ты видишь трещины. И не пытаешься их замаскировать. Ты… живешь в них. И зовёшь меня туда. Он перевернулся, и в темноте его губы нашли её губы. Не для захвата. Для молчания. Для того, чтобы остановить эти слова, которые были страшнее любой его ярости. Потому что они означали, что она тоже сломана. И нашла в его безумии свой дом. Он заснул, прижав её к себе так крепко, что дышать было трудно. А она лежала и чувствовала, как его кольцо впивается ей в палец. Их общая история. Болезненная, неизлечимая и единственно настоящая. Их базовая программа: два сломанных процессора, нашедших друг в друге единственный совместимый порт.