Обычные дни голубков

Он приходил к ней, когда хотел. Чаще всего — поздно ночью, пахнущий гарью, маслом и собственным безумием. Он не стучал. Дверь в её комнату никогда не была заперта для него. Сегодня он ввалился, скинул запачканный мазутом плащ прямо на пол и сел на её кровать, спиной к ней. Она лежала, не шевелясь, уже зная, что сейчас будет. — Руки болят, — хрипло бросил он. — Паял. Всю ночь. Это был не просьба. Это был приказ. Она села, взяла его руки, начала разминать ладони, твёрдые от напряжения, пальцы со следами ожогов. Он застонал, не от боли, а от облегчения, и откинул голову назад, прямо ей на плечо. — Ниже, — пробормотал он. — Везде. Её руки скользнули по его предплечьям, к локтям, к бицепсам. Он был горячим, как двигатель после пробега. Вдруг он резко развернулся, повалил её на спину и сам лёг сверху, всем весом, уткнувшись лицом в её шею. — Не двигайся. Греюсь. Он был тяжёлый. Дышал горячо и неровно. Его руки, которые только что она массировала, полезли под её ночную рубашку. Не с нежностью. С правом. Как хозяин проверяет, цел ли его инструмент. Его шершавые ладони прошлись по рёбрам, животу, груди, грубо щипая и мня кожу. — Холодная, — проворчал он. — Вечно ты холодная. Надо бы прогреть. Он не поцеловал её в губы, что значительнее смогло бы "успокоить" её. Он приник ртом к её груди, кусая и засасывая кожу сквозь тонкую ткань, оставляя синие отметины. Она зажмурилась, стиснув зубы. Это было неприятно, больно, унизительно. Но она не сопротивлялась. Сопротивляться было бесполезно и опасно. — Ты моя, да? — спросил он, отрываясь, его глаза в полутьме блестели, как у хищника. — Скажи. — Твоя, — выдохнула Мираж, глядя в потолок. — Громче. — Я твоя, Бадди. Он довольно хмыкнул и снова принялся за своё. Его руки спустились ниже, под её ночнушку. Кружевной рисунок, лично спроектированный Синдромом, и отправленный к швее, был одним из любимых, он всегда просил девушку надевать именно эту сорочку. Пальцы грубо впились в мягкую кожу бёдер. — Здесь теплее. Здесь кровь ближе. Хорошо. Он не спрашивал разрешения. Никогда. Он трогал её, где хотел, как хотел. Иногда это было просто ощупывание, осмотр. Иногда — что-то большее, жёсткое и быстрое, в темноте, когда он, тяжело дыша, входил в неё, прижимал её лицо к подушке и повторял сквозь зубы: «Моя, моя, моя», — как будто заклинание, а не признание. Сегодня было что-то среднее. Его пальцы нашли её между ног, он втерся туда сухо и резко, от чего она вздрогнула и сглотнула стон. Он наблюдал за её лицом. — Чувствуешь? Это я. Только я. Больше там никого не было и не будет. Я всё заполню. Всё займу. Он делал это, пока она не закусила губу до крови, а её тело не напряглось в немом спазме не от удовольствия, а от перегруза, от насилия над самой своей природой. Он почувствовал это напряжение, замер, а потом рассмеялся — тихим, торжествующим смехом. — Видишь? Даже так. Даже так ты реагируешь на меня. Вся. Изнутри. Он не кончил сам. Ему, похоже, было достаточно этого. Он вытащил мокрые пальцы, обтер их о её простыню и снова обнял её, уже просто так, прижавшись всем телом. — Спи. Мне завтра рано. Буду тестировать ловушки. Он заснул почти мгновенно, тяжёлый, липкий, присосавшийся к ней. Она лежала, чувствуя, как боль и отвращение медленно отступают, сменяясь привычным, ледяным онемением. Его рука лежала у неё на груди, его нога закинута на её ноги, его дыхание обжигало шею. Он превращал её в часть себя не через нежность, а через поглощение. Через похабное, простое, животное обладание. И в этой чудовищной простоте была своя страшная честность. Не было лживых слов о любви. Было только «ты — моё». И её безмолвное «да». Мираж была так же практична, но именно любовных связях нуждалась, скрытно. Утром он ушёл, не прощаясь. На её теле оставались синяки от его пальцев, следы зубов на груди, липкость между ног. Девушка встала, умылась, надела строгий костюм и пошла на командный пункт. Когда Бадди через пару часов вошёл, отдавая резкие приказы, их взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни ласки, ни сожаления. Было удовлетворение. Удовлетворение от того, что его вещь на месте, помечена, использована и готова к работе. И она, глядя в экран, чувствовала, как по её внутренней стороне бедра медленно стекает капля его спермы, которую она не успела смыть. Физическое доказательство его власти. И своя собственная, тихая, грязная правда: в этом насилии было больше подлинности, чем во всей её прежней, правильной, пустой жизни. Он был её болью, её грязью, её реальностью. И другой ей уже не нужно было.