Keeping Score | Ведение счёта

━━━━━ ♬━━━━━

В четверг перед началом осеннего семестра Йен стоял у двери кабинета своего преподавателя музыки за минуту до назначенного времени. Он был так одержимо пунктуален вовсе не потому, что нервничал от перспективы встречи с профессором Хэлли, просто его не покидало ощущение, что он ходит по тонкому льду. Сам профессор всегда был вежлив и дружелюбен со всеми студентами, и никогда не делал Йену замечаний или выговоров. Но, будучи Галлагером, Йен всегда ждал неприятностей. Поэтому он не мог позволить себе дать людям повод. Он оставался пунктуален, сдавал домашние задания заранее, не пропускал занятия и старался не привлекать к себе внимания. Благодаря такому подходу он сохранил стипендию и получил должность дирижёра в студенческом оркестре. Если это и расшатывало его нервную систему, то кого это волновало? Оставался последний курс. Он мог продержаться ещё год. Когда Йен постучал в дверь, Хэлли сразу же пригласил его войти и поприветствовал воодушевлённой улыбкой. Он был одет в университетскую толстовку с капюшоном, но его аккуратно уложенные волосы с проседью и чисто выбритое лицо с морщинками вокруг глаз делали его похожим на типичного профессора средних лет. Он жестом пригласил Йена сесть на стул у стола, заваленного нотами, рукописями и папками, придавленными сверху футляром для гобоя. — Мы определились с новой ведущей скрипкой, — сказал профессор, когда Йен сел. — Думаю, ты будешь доволен. — Неужели?! — воскликнул Йен, резко выпрямившись. В прошлом семестре они прослушали дюжину претендентов. Йен думал, Хэлли свяжется с ним летом, но получил лишь расплывчатое сообщение, в котором говорилось о другом возможном кандидате. — Ты слышал о Михайло Милковиче? До Йена дошёл смысл слов и его челюсть отвисла. — Что? Быть не может! — профессор только шире улыбнулся. — Вы серьёзно? — Абсолютно. По личным обстоятельствам он хотел вернуться в Чикаго, поэтому мы договорились с ним и Нью-Йоркским университетом, что диплом он получит здесь. Ему нужно будет пройти практику в ансамблевом исполнении, и он выбрал ваш оркестр. — Охренеть, — прошептал Йен и тут же прикрыл рот рукой. Профессор либо не услышал, либо не оскорбился. — Полагаю, ты слышал его игру? Йен кивнул, опуская руку. — В июне Милкович выступал на благотворительном концерте Чикагского филармонического оркестра. «Лето» Вивальди. Он был… невероятен. Йен помнил это так же ясно, как божий день. Это был словно сон наяву. Милкович имел все задатки великого музыканта. Он мог стать следующим Джошуа Беллом или Николой Бенедетти. Талант. Безупречное исполнение. Очарование. Он стоял перед оркестром в эффектном белом смокинге, привлекая всеобщее внимание. Во время исполнения заключительной части Престо, Йен заворожённо смотрел на руки скрипача: правая со смычком двигалась так быстро, что сливалась в одно пятно, а левая скользила по грифу с такой точностью и непринуждённостью, будто он играл детскую песенку, а не одну из самых сложных сольных партий для скрипки всех времён. Йен никогда не был большим поклонником Вивальди, но после этого исполнения он наконец понял его. В конце выступления, когда Милкович впервые взглянул на публику, он встретился взглядом с Йеном. В его ярко-голубых глазах читалась насмешка, а на губах играла улыбка. Словно он выделил его из толпы. Только тогда Йен заметил, что на костяшках пальцев рук, которыми тот держал скрипку и смычок, было вытатуировано: FUCK U-UP. В кабинете Хэлли Йен кашлянул и моргнул. — Здорово! — сказал он слишком громко и радостно. — Так мне нужно с ним связаться? Когда он приедет? — Он будет на вашей репетиции во вторник. Йен кивнул и вытер ладони о джинсы. Он прикусил губу, чтобы не расплыться в улыбке. — Михайло Милкович. Вот это удача, да? — Действительно, — ответил Хэлли. — Университету это пойдёт на пользу. И он получает стипендию, как и ты. Уверен, у вас найдётся много общего. Йен улыбнулся в ответ, задумавшись о том, может ли быть что-то общее между настоящим виртуозом и прилежным учеником музыкального университета, научившимся играть на расстроенном пианино соседа.

━━━━━ ♬━━━━━

Вторник тянулся бесконечно долго. Он отработал положенное время по практике, попытался прочитать то, что нужно было прочитать только к следующей неделе, и послушал записи произведений для концерта, который они собирались дать в конце семестра. Короткая четырёхминутная пьеса не была слишком сложной. Концерт должен был строиться на сольной партии, и Йен был уверен, что оркестр справится со своей частью. Симфония… ну, симфония была просто чудовищной. Часовая музыкальная интерпретация Шостаковичем русской революции 1905 года. Шостакович не был любимым композитором Йена, а «Одиннадцатая симфония» даже не была его самой популярной, но программу помог составить профессор Хэлли, и Йен согласился хотя бы потому, что ему не разрешали играть Девятую симфонию Дворжака на каждом концерте. Прослушав симфонию в последний раз в понедельник вечером, после того как он закончил читать материал для занятий на следующий день, Йен сосредоточился на струнных. Он читал ноты, следя за партией первой скрипки и представляя, как пара татуированных рук проигрывает её. Будет ли это достаточно сложным для их нового главного солиста? Не покажется ли ему скучным? Понравится ли Шостакович Михайло? Глупо было нервничать перед первой в семестре репетицией. Глупо было нервничать перед встречей с человеком, который, в конце концов, был просто ещё одним студентом того же университета. Который, кстати, оказался подающим надежды скрипачом, получившим пару музыкальных премий для молодых исполнителей в Нью-Йорке. Чёрт. Он не нервничал. Он не нервничал. В конце концов, пусть парень и был Михайло Милковичем, но он сам выбрал этот университет и этот оркестр из всех доступных вариантов, которых у него должно было быть предостаточно. Возможно, это было частью требований к курсу, но его никто не заставлял тут учился. Во вторник вечером Йен мучился вопросом, что надеть, пока не прикрикнул на себя, велев взять себя в руки, и не натянул серую хенли и джинсы, как на любую другую репетицию. Потому что так оно и было. Просто очередная репетиция. В семь он ещё раз проверил рюкзак, чтобы убедиться, что взял нужные ноты и дирижёрскую палочку, и отправился через весь кампус в зал для репетиций. Для репетиций оркестра использовалась самая большая аудитория музыкального отделения, но и её едва хватало. Стулья и пюпитры занимали почти всё пространство, за исключением мини-кухни в задней части и пятачка на два метра у двери. Пусть там и было тесновато, и акустика не на высоте, но зато полы с подогревом, за что Йен был благодарен в разгар зимы. Перед своим первым выступлением в качестве дирижёра он репетировал в ледяной церкви, где из-за сводчатых потолков отопление было ни к чёрту. И шикарной акустике он в любой день предпочёл бы возможность ощущать свои руки. Йен пришёл раньше всех, но оркестранты, репетировавшие до них, уже всё подготовили, так что ему оставалось только бегло всё проверить и добавить несколько стульев и пюпитров. Он включил бойлер, чтобы вода нагрелась для кофе и чая во время перерыва, а затем достал из рюкзака стопку папок и начал расставлять их по пюпитрам. Он как раз раскладывал партии для ударных, когда дверь открылась и вошли первые музыканты. Туба, затем вторая флейта — студенты с прошлого года. Затем появились третий кларнет и валторна. Постепенно прибыли остальные. Скрипки. Виолончель. Контрабасы с трудом протискивались в низкий дверной проём со своими огромными футлярами. Виолончелисты собрались первыми и уже играли на своих местах, в то время как в остальных секциях оркестра были заметные пробелы. Самым заметным был пробел в секции первых скрипок, сразу слева от пульта Йена. Приветствуя новеньких и старых знакомых и ожидая, пока все достанут свои инструменты, Йен поглядывал на пустое место, то и дело переводя взгляд на дверь. К половине восьмого все были на месте, кроме ударных (которые присоединятся к репетициям ближе к концерту), второго кларнетиста (который прислал сообщение с извинениями) и... первой скрипки. Йен старался не осуждать, но почувствовал раздражение. Первую скрипку неспроста называли лидером оркестра. Хороший лидер — твёрдая рука, ведущая за собой струнные секции, — мог существенно повлиять на то, как пройдёт всё выступление. И первая скрипка опаздывал на первую же репетицию? Что ж, возможно, у него на то была действительно веская причина. Шум вокруг усилился: струнные неспеша настраивали инструменты, раздавались трели флейт, уже разучивающих мелодии из симфонии и приглушённые хрипы басов и духовых. Йен втянул губы и выдохнул. Пора было начинать, с Михайло или без него. Он жестом призвал всех к тишине, и теперь на него смотрели пятьдесят пар глаз. — Приветствую вас всех! Особенно новичков. — Он широко улыбнулся, выделяя первокурсников среди струнных и духовых, и получил в ответ робкие кивки. — Меня зовут Йен, и я ваш дирижёр. Вижу, наш первый солист немного… задерживается, но мы можем начать. Хейзел, не могла бы ты пока повести нас? Хейзел, вторая скрипка в секции первых скрипок, раньше не вела этот оркестр, но она кивнула, и Йен начал настраивать остальных. Несколько секунд гобои издавали гнусавые, диссонирующие звуки, пока не настроились друг на друга. Затем Йен указал на медные духовые. Прошло несколько месяцев с его последней репетиции, но процесс был знакомым. Разрозненная какофония, сходящаяся к устойчивому «ля». Сначала медные духовые инструменты, затем деревянные и, наконец, струнные завершили настройку. Йен закрыл глаза, ожидая затихания последних звуков. Открыв их снова, он взглянул на оркестр — свой оркестр. — Хорошо, — произнёс он, — сначала концерт, а после перерыва займёмся симфонией. Начнём с самого начала и посмотрим, как у нас получится. Мелодия зазвучала, и когда все были готовы, Йен поднял свою дирижёрскую палочку. Оркестр, подняв инструменты, замер в ожидании. На мгновение он забыл об отсутствующем музыканте, таинственном мистере Милковиче, потому что сейчас это был его дом. Не первый и не самый уютный, но Йен стоял перед оркестром и задавал ритм, чтобы вести их, а затем… А затем заиграла музыка. Концерт начался с яркой мелодии, которую подхватили верхние духовые. Вступление было несложным, и они хорошо с ним справились, плавно перейдя от первой партии духовых к короткой сольной партии валторны, после которой снова вступили струнные с аккордами на слабой доле. Взгляд Йена метался между партитурой и инструментами, звучанием которых он управлял, и он полностью погрузился в работу, в музыку. Оркестр состоял не только из студентов, хотя они и составляли бо́льшую его часть, но все они были хорошими музыкантами, прошедшими соответствующее прослушивание. Йен был уверен, что всё пройдёт успешно, как он и ожидал, слушая записи. Он мысленно пропел соло под аккомпанемент оркестра, и они сыграли половину произведения, прежде чем ему пришлось остановиться. — Отлично! — сказал он, делая пометки карандашом. — Эта часть показалась мне неуверенной, поэтому вернёмся на несколько тактов назад… Дверь открылась. Йен посмотрел в сторону дверного проёма. Фигура, появившаяся там, совсем не напоминала человека, которого он видел в концертном зале. Незнакомец стоял, слегка нагнувшись и расправив плечи, словно готовясь к драке. Казалось, в квадратном жёстком футляре, перекинутом через его плечо, было оружие, а не музыкальный инструмент. Встретившись взглядом с Йеном, он вызывающе приподнял брови, как будто это Йен опоздал на десять минут. — Привет, — сказал Йен, с трудом сдерживаясь, чтобы не съязвить. Милкович шагнул вперёд, снял со спины скрипку и молча занял место в первом ряду оркестра. Он наклонился, чтобы расстегнуть футляр. — Ты, должно быть, Михай... — Микки, — перебил его парень, бросив на Йена холодный взгляд. У него были те же голубые глаза, что Йен видел на концерте. Только на этот раз взгляд был ядовитым. — Будешь использовать другое имя вне концертной программы, и нам придётся поискать альтернативные варианты использования твоей палочки. — Его голос был грубым, а акцент и тон — такими знакомыми Йену, что у него потеплело в груди. — Понятно, — ответил Йен, приподняв бровь. — Что ж, спасибо, что присоединился к нам. Если Милкович, теперь Микки, мог угрожать ему с порога, то и Йен не собирался оставаться в долгу. — Да пошёл ты, чувак, — ответил Микки, слегка скривив губы. В его голосе было на удивление мало злости, но никаких извинений и объяснений не последовало. Микки достал скрипку и смычок. Остальные музыканты замерли в тревожном молчании, ожидая, когда дирижёр восстановит порядок. Йен растерялся, наблюдая за тем, как новичок прикрепляет плечевую подставку и настраивает смычок татуированными пальцами. После долгого молчания Йен откашлялся и моргнул. — Можем ли мы сыграть «ля» ещё раз для Микки? — спросил он, указав на первый гобой. Взгляд прищуренных голубых глаз встретился с его взглядом, но когда заиграл гобой, Микки поднёс скрипку к подбородку и настроил её, ловко регулируя колки. Вскоре он кивнул, удовлетворённый результатом. — Хорошо. Мы продолжим со сто двадцать седьмого. — Йен поднял дирижёрскую палочку. Оркестр снова взялся за инструменты, Йен отбил такт, и они начали играть. Ничего особенного, конечно. Это была та же самая музыка, а когда дело касалось музыки, весь оркестр говорил на одном языке. Микки играл вместе с остальными, прищурив голубые глаза. Он следовал ритму, и Йен, стараясь не пялиться, пытался увидеть в нём того Микки с благотворительного концерта. Но вместо этого он видел ссутулившегося солиста, который играл умело, но без особого блеска. Скрипка Микки не выделялась отдельным голосом, а была частью общего звучания. Он уверенно водил смычком, несмотря на то, что секция в целом выглядела так, как и можно было ожидать от первой репетиции. Микки играл как любой другой приличный скрипач в оркестре. Йен дирижировал привычным образом, вслушиваясь в каждую ноту и уделяя внимание всему оркестру. Он делал замечания тем, кто в них нуждался. Как пианист, он считал, что лучше понимает ансамбль, чем музыканты, специализирующиеся на оркестровых инструментах. И он намеренно не выделял Микки среди других. Но первый скрипач всегда был... там. Чуть левее, в поле зрения Йена. Возможно, это была не та триумфальная версия Микки, которую он видел во время исполнения «Лета» Вивальди, но он по-прежнему был сильным музыкантом. У него были всё те же ясные голубые глаза, взгляд которых иногда встречался со взглядом Йена, и татуированные пальцы, которые касались скрипки в мягком нажиме, что говорило о настоящей любви к инструменту. Они отыграли первые две части, сделав несколько остановок для проработки сложных фрагментов. Каждый раз, когда они останавливались, Микки брал карандаш в свободную от скрипки руку и принимался щёлкать им. Он редко что-то записывал помимо действительно важных исправлений, просто вертя карандаш в пальцах и покусывая нижнюю губу. Йен запланировал ещё три репетиции для работы над концертом, поэтому не торопился заканчивать. Через час с небольшим игры он объявил перерыв и предложил всем перекусить на кухне. Он хотел попробовать перехватить Микки, представиться как следует и попытаться сгладить первоначальное напряжение, чтобы они могли лучше сработаться. Может, поговорить с ним о планах на секционные репетиции или узнать его мнение об их программе. Однако Микки убрал скрипку в футляр и направился к двери, прижав телефон к уху. С трудом сдерживая разочарование, Йен пошёл за чаем. По пути его остановила первая флейтистка, Ариадна, решившая поделиться с ним своими восторгами по поводу Шостаковича. Он то и дело поглядывал мимо неё на Микки, но тот не клал трубку ещё двадцать минут, пока Йен не призвал всех вернуться на свои места. — Хорошо! — сказал он, пролистывая партитуру, когда все снова расселись. — Достаньте ноты симфонии. Мы начнём со второй части. — Почему со второй? Йен резко поднял голову и встретился взглядом с Микки, который нахмурился и недоверчиво приподнял уголок губ. — Ну... — неуверенно начал Йен, — я подумал, что сегодня будет интереснее пройтись по более быстрой части. — Разве мы не должны сначала поработать над первой частью? — с сарказмом спросил Микки, указывая на ноты на своём пюпитре. Йен вздохнул и тоже нахмурился. — Первая часть самая лёгкая. Её не нужно долго репетировать. Я хочу сосредоточиться на более сложных фрагментах. Казалось, Микки готов был спорить и дальше, но, оглядев оркестр и закатив глаза, лишь дёрнул головой в несогласном кивке. Хейзел рядом с ним перевернула страницу на нужную, и Микки притих, беззвучно перебирая струны. Йен ещё пару секунд хмурился, глядя на него, а потом пожал плечами, прочистил горло и поднял палочку. Они бодро вступили с быстрым, отрывистым аккомпанементом на нижних струнных и основной мелодией на деревянных духовых и верхних струнных. Звучание было неровным, но это вполне соответствовало ожиданиям Йена от первого исполнения сложной симфонии. Он задал более медленный темп, чем тот, который будет на концерте, чтобы все успели подстроиться. Первые пару минут всё шло хорошо, но на фрагменте с протяжной мелодией скрипок флейты сбились. Йен остановил музыкантов. Они попробовали снова, но духовые не смогли синхронизироваться со скрипками. Йен снова прервал их. Он задумчиво постучал палочкой по нижней губе. — Давайте послушаем первую скрипку, первую и вторую флейты, а также кларнет, начиная с тридцать шестого такта, — предложил он. Йен поднял взгляд и заметил, как Микки снова закатил глаза. Он задал темп, и музыканты сыграли несколько тактов. Они играли высоко, быстро и слаженно, но в их звучании появился непреднамеренный диссонанс. Йен снова остановил их взмахом руки и углубился в партитуру, пытаясь понять, где вкралась ошибка. — Первая флейта фальшивит, — неожиданно заявил Микки. — Что? — переспросил Йен, удивлённо вскинув голову. Скрипач потёр нос тыльной стороной большого пальца. — Первая флейта фальшивит. Почти на целый, мать его, полутон. — Прошу прощения? — спросила Ариадна, первая флейта, о которой шла речь. Она сидела сзади, за всеми струнными, но Микки не постеснялся повторить свои замечания. — У меня абсолютный слух, леди, — ответил он, не глядя на неё. — В нижнем регистре всё было хорошо, но когда ты взяла высокие ноты, то зазвучала плоско, как белка, которую раскатало по железнодорожным путям. Йен был слишком потрясён, чтобы смеяться, но он едва не прыснул, пытаясь сдержать улыбку, когда Ариадна в ответ фыркнула и смутилась. — Я не... Это... Тут написано, что... — Успокойся, Джеймс Голуэй, — пробормотал Микки, снова беря в руки смычок и выгнув бровь, глядя на Йена. — Ладно, — сказал Йен, закусив губу и уставившись в партитуру, чтобы не смотреть на Микки и Ариадну. — Давайте пока двигаться дальше… может, поработаем над этим фрагментом чуть позже. Стремясь сохранить контроль, Йен продолжил. После первой части репетиции, прошедшей в спокойной обстановке, Йен не ожидал комментариев от Микки. Он думал, что тот будет следовать его указаниям вместе с остальным оркестром. Оказалось, плевать ему было на концерт. Потому что после того первого раза Микки высказывал своё мнение каждый раз, когда Йен останавливался. «У этой части тот же темп, что и у предыдущей. Она не должна так ускоряться.» «В ритме духовых триоли. Как и в остальном грёбаном оркестре.» «Слишком медленно, чувак. Первая часть — это адажио. Оно должно звучать энергично.» «Звучит хреново. Нам нужен малый барабан. Почему сегодня нет ударных?» В какой-то момент он опустил смычок и целых десять тактов сверлил Йена взглядом, хотя должен был играть. Сбитые с толку, остальные музыканты тоже остановились, хотя Йен пытался удержать оркестр от распада. Когда он наконец остановил репетицию и встретился взглядом с Микки, тот просто сказал: — Ты что, не слышишь, бля? Виолончели играли вообще невпопад. Нам нужно вернуться тактов на пятнадцать назад и повторить это дерьмо. — Кто, чёрт возьми, руководит этой репетицией? — рявкнул Йен. — Я или ты? Губы Микки дрогнули в подобии ухмылки. Он приподнял бровь. — О, я уверен, что ты, крутой парень. Йен стиснул зубы, мышцы его спины напряглись. Десять долгих секунд он слышал в ушах скрежет собственных зубов, подобный литаврам. Затем он шумно выдохнул, раздув ноздри. Не стоило позволять Микки себя выводить. У Йена было слишком много дел и слишком многое зависело от его успеха. — Хорошо, думаю, на сегодня мы уже достаточно поработали над этой частью. Давайте пробежимся по третьей, прежде чем разойтись, — сказал он. Третья часть тоже не задалась, но, по крайней мере, проблемы были другие. Время, отведённое на репетицию, подходило к концу, и Йен с нетерпением ждал этого момента, что обычно было ему не свойственно. Он часто уставал, но музыка была его страстью. Его домом. Его убежищем. Можно сказать, дирижирование было его призванием. Ему нравилось работать с музыкантами, чтобы добиться наилучшего звучания. Пятьдесят человек, работающих сообща под управлением его палочки... когда всё получалось, это было опьяняющее чувство. Но сегодня один придурок с бледной кожей и иссиня-чёрными волосами нарушил его душевное равновесие. Йен объявил об окончании репетиции без пяти десять и произнёс свою обычную заключительную речь. — Подпишите ноты, если хотите забрать их с собой. Практикуйтесь. Слушайте записи. Оркестр вновь стал группой людей, которые чистили инструменты и убирали их в футляры. Йен наблюдал за ними, делая вид, что сверяется с партитурой. Несколько музыкантов подписали свои ноты, остальные убрали их в папки и сложили стопкой под его подиумом. Хейзел попыталась заговорить с Микки, пока они ослабляли смычки, но тот ответил лишь ворчанием. Она пожала плечами и сдалась, взяв футляр, чтобы убрать в него скрипку, пока Микки делал то же самое. Йен покусывал нижнюю губу, раздумывая, стоит ли снова попытаться поговорить с Микки. Они не поладили с самого начала, и он не хотел, чтобы все их репетиции проходили в такой напряжённой обстановке. Будучи талантливым исполнителем, Микки имел собственное мнение о музыке, о том, как она должна звучать. Хороший дирижёр должен уметь использовать это, работать заодно со своим солистом. Но Йен лишь смотрел, как Микки засовывает свои татуированные руки в перчатки без пальцев и направляется к двери, перекинув скрипку через плечо. Он вышел не самым первым, но одним из первых. Вздохнув, Йен собрал партитуру и пошёл за нотами, оставленными на пюпитрах. Никто не пытался с ним заговорить. Обычно Йену задавали пару вопросов или предлагали поболтать. Но на этот раз странное напряжение преследовало Йена, пока он убирал кофейные кружки и махал последним уходящим музыкантам. Он возвращался в общежитие в мрачном настроении, прокручивая в голове все реплики Микки во время репетиции и думая о том, как следовало отреагировать, чтобы всё прошло спокойнее. Допустим, Микки был прав во всех своих замечаниях. Но это была первая репетиция, и они играли в студенческом оркестре... Возможно, у Микки были слишком высокие стандарты, потому что он играл на полупрофессиональном уровне. Оказавшись в своей комнате, Йен бросил рюкзак на пол и рухнул лицом в кровать. Он был голоден, хотел пить и ему нужно было принять лекарства перед сном, но он долгое время просто лежал не двигаясь. Наконец, перевернувшись на спину, он провёл рукой по лицу и уставился в потолок. Что он делал, когда чувствовал себя паршиво? Достав телефон, он набрал Липа. Брат ответил после третьего гудка: — Привет, братишка! Как прошла твоя первая репетиция? Конечно же Лип знал расписание Йена почти так же хорошо, как сам Йен. Он всегда поддерживал его музыкальные начинания, хотя никогда по-настоящему не понимал, какое удовольствие Йен получает от игры. А когда он вдруг переключился на дирижирование, это только окончательно всех запутало. — Дерьмово. Новый солист — полный мудак. — А, точно. Милкович, да? Что-то изменилось в его тоне. Йен нахмурился, удивлённый тем, что Лип запомнил имя из их разговора на выходных. — Ага, — ответил Йен. — А что? Лип замялся, его дыхание было слышно на линии. — Кажется, я его знал, — сказал он. — Точнее, я… кажется, переспал с его сестрой. Йен сел на кровати. — Лип, какого хрена!? Когда? — В старшей школе. Ты помнишь Мэнди Милкович? Йена словно окатило ледяной водой. Он вспомнил яркие пряди в тёмных волосах и голубые глаза, такие же, как у Микки. Чёрт, и как он раньше не догадался? В старших классах Йен был сосредоточен на учёбе и каждую свободную минуту проводил в крошечном музыкальном классе, занимаясь на старом пианино. Времени на что-то другое, включая людей, не оставалось. — Значит, Микки учился в нашей школе? Как парень из гетто умудрился получить музыкальную стипендию в Нью-Йоркском университете? Лип фыркнул. — То же самое можно спросить и о тебе. И это было правдой. Но Йен не смог сбежать из Чикаго. Он из кожи вон лез, чтобы получить стипендию, и ему это едва удалось. Его игра была хороша, но он вряд ли стал бы концентрирующим пианистом, поэтому он вложил столько сил в дирижирование... В этой области он действительно преуспел, умея сплотить оркестр. Микки же был настоящим талантом, виртуозом. Одним из тех, кто должен был отыграть десять тысяч часов, прежде чем подавать заявку на стипендию. — Кажется, я написал для его пару докладов, — продолжил Лип, когда Йен не ответил. Йен коротко усмехнулся. — Значит, он и свою грёбаную стипендию не заслужил? — он старался говорить непринуждённо, но Лип слишком хорошо его знал, чтобы не уловить горечь в тоне. — Э-э, — пробормотал он небрежно. Следом Йен услышал знакомый щелчок зажигалки и почувствовал внезапное желание закурить, хотя уже несколько недель не курил. — Правда не знал, что он играет на скрипке. Похоже, он скрывал это. Отец у них тот ещё тип… Сомневаюсь, что он стал бы оплачивать уроки музыки. — Хм. — В мыслях Йена промелькнул образ татуированных костяшек, скользящих по грифу скрипки. — Короче, я подумал, ты должен знать. Возможно, он меня помнит. Пару раз он толкал Фрэнку, а его отец так точно. — Понятно, буду иметь в виду. Эта информация добавила новые штрихи к образу Микки, но что с этим делать, Йен не знал. — Ты в порядке? — спросил Лип после нескольких секунд молчания. — Да, просто... репетиция прошла хреново. Он постоянно указывал на наши ошибки. — Разве это не твоя работа? — спросил Лип. — Вот именно! — Попался, — усмехнулся Лип. От этих слов Йен улыбнулся, и напряжение в шее и спине немного отпустило. Он мог бы поболтать с братом подольше, вспомнить те моменты, когда они сидели на крошечной односпальной кровати в их комнате в доме Галлагеров, курили травку под окном и трепались обо всём и ни о чём. Но было поздно, и расстояние между ними казалось огромным как никогда. Поэтому он свернул разговор, пожелал всем спокойной ночи и отключился, бросив телефон на кровать. Усталость накрыла его волной, и он закрыл глаза, надавив на веки большим и указательным пальцами одной руки. Семестр обещал быть долгим.

━━━━━ ♬━━━━━