Keeping Score | Ведение счёта

━━━━━ ♬━━━━━

Йену семь лет

Фрэнк и Моника ругались. Кричали, бросали друг в друга вещи. Ссора была такой, что от взаимных упрёков дрожали стены, а нервы у всех были на пределе. Фиона, прижимавшая к себе крошечную Дебби, практически вытолкала Йена с Липом за заднюю дверь, и они с братом вместе убежали по улице. Какое-то время они слонялись по парку, то пиная выброшенные пивные банки, то примостившись на ржавых турниках. Но у них не было денег, и они не захватили куртки на случай, если тёплое весеннее утро омрачит непогода. Им стало скучно и холодно. Но домой пока не хотелось, поэтому они принялись бродить по окрестностям в поисках лёгкой добычи. Двое мальчишек-подростков не привлекали особого внимания; им часто удавалось пробраться куда-нибудь и умыкнуть что-нибудь, если они были осторожны. Стащить немного еды или денег. Иногда что-то, что можно было заложить или продать. В нескольких кварталах от их дома, Лип заметил дом, задняя дверь которого была приоткрыта. Они перелезли через невысокий забор из сетки-рабицы и подкрались ближе, прислушиваясь, нет ли в доме людей. Казалось, что внутри никого, поэтому они отодвинули сетчатую дверь и прокрались внутрь. Их первой находкой стала пачка печенья с начинкой на кухонной столешнице, которое они жевали, исследуя первый этаж. Остальное не впечатляло: просто ещё один дом в Канаривилле, обветшалый и захламлённый. Ничего ценного, кроме телевизора, который был слишком тяжёлым, чтобы они могли его унести. Прежде чем они сдались, взгляд Йена упал на большой прямоугольник в углу гостиной. Пианино. Оно было обшарпанным, лак на деревянной раме облупился по углам. Подставка для нот треснула, один её конец откололся, обнажив дерево. Ноты, чудом удержавшиеся на оставшейся половине, пожелтели и выцвели. Под него был задвинут массивный табурет, потертый зелёный бархат сиденья был подбит рядами потускневших латунных заклёпок. Всё покрывал толстый слой пыли. По какой-то неясной причине пианино привлекло внимание Йена, хотя Лип и пытался схватить его за руку и увести. — Подожди, — сказал Йен, подходя к инструменту. Лип наблюдал, нервничая и готовясь в любой момент унести ноги. Они оба прислушались: вдалеке выла сирена, на улице кто-то кричал, но в доме было тихо. Йен подошёл к пианино и провёл по нему рукой, оставляя следы на пыли. Он поднял крышку, и перед ним предстали клавиши. Белые и чёрные. Три чёрные клавиши, затем две, и так до самого конца. Не задумываясь, он протянул руку и нажал на клавишу. Звук вышел дребезжащим. Старинное пианино в стиле хонки-тонк, которое издавало бы странные звуки, даже если бы было настроено. Но всё же, оно издавало звук, зовя Йена. Он нажал ещё одну клавишу. Лип шагнул вперёд. — Йен, нет. Ни один из них не услышал шагов на лестнице за их спинами. — На нём давно не играли, но это отличное пианино. Они с Липом вздрогнули, и Йен отскочил от пианино, как ошпаренный. Лип попытался схватить его, чтобы вытолкать через заднюю дверь, но старик, который шаркающей походкой вошёл в комнату, поднял руки. — Не волнуйтесь… Меня не беспокоит несколько пропавших печений, — сказал он, указывая на недоеденное печенье, которое Йен так и держал в руке. — А больше у меня и брать нечего. Затем он как-то странно посмотрел на Йена и указал на пианино рукой: он явно страдал от артрита. — Тебе нравится? Ты когда-нибудь играл? Йен покачал головой и отошёл в сторону, когда старик выдвинул табурет. По какой-то причине они не убежали, а просто стояли и смотрели, когда старик начал играть. На тот момент Йен не понял, что именно. Позже он узнал, что это была «Лунная соната» Бетховена. Она стала одним из его самых любимых произведений. Он играл её снова и снова и выучил наизусть. Старик посмотрел на них и, заметив выражение лица Йена, улыбнулся. — Хочешь сыграть? — спросил он. — Нам пора, — сказал Лип, снова потянув Йена за рукав. Йен отмахнулся от него и кивнул старику. — Да, — сказал он. — Раньше я преподавал. Тут не так много желающих брать уроки, этим не заработать на жизнь. Но я могу научить тебя, если хочешь.

Наши дни

В среду днём Йен сидел в библиотеке и пытался написать эссе по теории музыки. Стиснув зубы, он постукивал ручкой по ноутбуку с нескрываемым раздражением, хотя задание не имело к этому никакого отношения. В четверг перед рабочей сменой он сидел на траве под одним из деревьев в кампусе и ломал каждую веточку, до которой мог дотянуться, думая о татуированных костяшках пальцев и голубых глазах, что смотрели на него с откровенным вызовом. На пятничном занятии он грыз заусенец и размышлял над «Одиннадцатой симфонией» Шостаковича и о том, не слишком ли медленно он задаёт исполнение аллегро. Или не стоило ли ему ожидать более выраженной динамики даже на первой репетиции. В конце концов, у них было всего восемь недель на подготовку. Нет. Да блядь! Он уже отыграл четыре концерта, и все они прошли с оглушительным успехом. На первом курсе Йен прошёл прослушивание в первый оркестр. Чтобы получить зачёт по дирижированию, ему нужно было дирижировать только на одном концерте, но в следующем семестре желающих не нашлось. Несколько других студентов с его курса нашли места в других ансамблях. Обычно дирижировал преподаватель, но у Йена это получалось так естественно, что профессор Хэлли позволил ему остаться. Йен был в восторге. Дирижирование было его спасением. И тут какой-то высокомерный придурок бросает ему вызов... К чёрту Микки и его стервозные комментарии. К чёрту его абсолютный слух. И к чёрту то, как он держал смычок — легко, будто это пёрышко, — при этом умудряясь извлекать из скрипки точные, завораживающие звуки. После субботней утренней рабочей смены Йен поехал на метро через весь город, чтобы поужинать дома. Фиона встретила его на кухне со своим обычным оживлением и заботой, обняв его и внимательно оглядев. Как учёба? Как дела на работе? Ты нормально питаешься? Таблетки принимаешь? Его не было всего две недели, и возвращение было таким же привычным, как и раздражающим. Тем более что всю неделю он прислушивался к себе, пытаясь понять, не является ли это покалывание под кожей зарождающейся манией. Только в случае с манией он обычно не замечал этого, пока не становилось слишком поздно. Тем вечером, возвращаясь на метро в кампус, он снова слушал Шостаковича в наушниках, отбивая ритм пальцами и мысленно подводя медные духовые к сложному вступлению. После тепла родного дома общежитие казалось холодным и тихим. Сон не шёл к нему, поэтому он снова включил запись концерта для валторны Глиэра, чтобы отвлечься от дерзкого голоса в голове, говорящего ему, что альты никуда не годятся. Понедельник затянулся. Он сдал одно задание. Приступил к другому. Отработал дневную смену. Во второй половине дня у него был урок игры на фортепиано, на котором он постоянно брал фальшивые ноты, как ребёнок, у которого руки слишком малы, чтобы охватить октаву. Когда преподавательница по фортепиано задавала ему вопросы, он лишь отмахивался. Ей не нужно было знать, что он отвлёкся, потому что приближалась очередная репетиция с тем придурком, который занимал все его мысли последнюю неделю. Сделав несколько глубоких вдохов, Йен смог достучаться до той части себя, которая жила в музыке. Он отключил мозг и сосредоточился на своих руках. На ощущении клавиш под пальцами. На нажатии и отпускании педали, когда он позволял длинным нотам звучать дольше, наслаждаясь этим. Он играл «Грёзы любви» Листа с полузакрытыми глазами, наслаждаясь фактурой произведения, написанного для больших рук, таких как его. Когда он закончил, преподавательница улыбнулась ему и сказала, что так гораздо лучше. И это не имело значения, потому что у него имелись все необходимые зачёты в сольных выступлениях. Он играл Третий фортепианный концерт Рахманинова с оркестром выпускников перед аудиторией в двести человек. Вся его семья пришла посмотреть (хотя Лиам и уснул). Они изобразили энтузиазм, поздравляя его после, но так ничего и не поняли. Не совсем. Они не увидели в этом ничего особенного, не знали, как тяжело ему было выучить и сыграть по памяти невероятно сложное произведение. Это был не тот концерт, который ему больше всего хотелось сыграть, но именно за него он получил высшую оценку. Теперь он дирижировал симфонией, которую не очень-то хотел исполнять, но которая, возможно, помогла бы ему получить должность дирижёра в большом городском оркестре. Объехать весь мир. Открыть ему двери Карнеги-холла, где он будет стоять на сцене во фраке. Однажды. Наступил вторник. Утром у Йена были занятия, и он провёл пару часов в библиотеке. В обеденный перерыв он сидел на улице, размышляя о предстоящей репетиции и наблюдая за снующими по двору студентами. Михайло Милкович. Микки. Который выступал с Нью-Йоркским молодёжным оркестром и исполнял «Лето» Вивальди на благотворительном концерте с Чикагским филармоническим оркестром. Оба раза он был солистом, и это было совершенно иначе. Возможно, будучи солистом, он мог контролировать ситуацию, как ему хотелось, и поэтому не вёл себя так по-свински. Возможно, ему не нравился именно Йен. В половине седьмого Йен попытался съесть немного лапши рамен, но у него скрутило живот, и он сдался, вместо этого захватив яблоко, чтобы съесть его по дороге, и попытался решить, как вести себя на репетиции. Эта мысль не давала ему покоя всю неделю, и он до сих пор не знал, как лучше всего бороться с воинственным настроем Микки. Им предстояло провести вместе ещё семь репетиций. Улыбаться друг другу и пожимать руки на сцене во время концерта, а затем ещё раз после выступления (будем надеяться, под восторженные аплодисменты). И как Йену справиться с этим, не проткнув парня дирижерской палочкой? Она сломалась бы, как прутик, попытайся он проткнуть ею этот твёрдый череп, так что этот вариант был заранее обречён на провал. Он шёл по тротуару широкими, взволнованными шагами и пытался взглянуть на ситуацию под другим углом. Музыка имела для Микки большое значение. Он отпускал свои ехидные замечания не просто так; все они касались музыки. Он отстаивал своё видение, противоречащее видению Йена. Предполагалось, что главный здесь Йен, так что ситуация была не ахти, но намерения были благородными. Если бы он поговорил с Микки, возможно, им удалось бы прийти к согласию... найти способ понять точку зрения Микки и помочь Микки понять его точку зрения. Йен кивнул сам себе, выбросил огрызок яблока в урну у музыкального факультета и распахнул дверь. Да. У него созрел план. Он поговорит с Микки. Он подготовил аудиторию и разложил партии, как раз к тому моменту, когда открылась дверь. Первым пришёл Саймон, привлекательный виолончелист, с которым Йен переспал несколько раз в прошлом семестре. Они разошлись полюбовно, но Йен старался не встречаться с ним взглядом. Они кивнули друг другу, и Йен почувствовал, как его щёки покраснели без всякой на то причины. Они недолго оставались одни: вскоре к ним присоединились несколько духовых. Ариадна была шестой, хотя обычно приходила одной из последних. Йен напрягся ещё до того, как она направилась прямо к нему. — Привет, Йен. Как прошла твоя неделя? — спросила она, широко улыбнувшись и откинув с лица прядь мышиного цвета волос. Йен выдавил из себя улыбку, которая больше походила на гримасу. — Хорошо, спасибо. Что такое? Получив такой небрежный ответ, Ариадна опустила глаза и стала теребить именную бирку на футляре для флейты. — Я хотела поговорить с тобой насчёт прошлой недели. У Йена сердце ушло в пятки, и он оглядел комнату, словно ища чьей-то помощи. — Слушай, я догадываюсь, что ты собираешься сказать, и знаю, что наш новый солист был немного... резок. Я поговорю с ним сегодня. Она подняла взгляд, и на её лице появилось почти жалостливое выражение, от которого у Йена заныли зубы. — Я видела, как он вёл себя с тобой. Я люблю этот оркестр, но это была худшая репетиция в истории. Тебе нужно держать его в узде. Йен ощетинился, и по его спине пробежала дрожь раздражения. Сначала из-за намёка на то, что он недостаточно старался. Затем из-за мысли о том, что Микки — это какой-то инструмент или животное, которое нужно держать в узде, а не выдающийся музыкант, как любой из них. Лучше любого из них. Но Ариадна была одной из тех избалованных особ, с которыми Йену приходилось сталкиваться довольно часто. Она была недостаточно богата, чтобы купить себе место в «Лиге плюща», но тем не менее была полна ожиданий и вела себя в некотором смысле даже более высокомерно и вызывающе, чем Микки. Поэтому он просто сказал: «Я с этим разберусь», даже умудрившись не выдать своего раздражения голосом. Она на мгновение задержала на нём взгляд, затем кивнула и пошла на своё место к остальным деревянным духовым. Уже почти пришло время начинать. Йен оглядел зал и увидел, что большинство мест заняты. Его не удивило, что Микки снова опаздывал. На этот раз он без колебаний начал репетицию ровно в половине восьмого, попросив всех настроиться. Пока он слушал кошачий вой настраиваемых струн, его пальцы порхали по партитуре. Поддавшись внезапному порыву, он отложил партитуру Уокера и взял Шостаковича. — Хорошо! Знаю, что обещал начать с «Икара», но я передумал. Пожалуйста, перейдите к первой части симфонии. Я хочу попрактиковаться в исполнении этих длинных нот. Послышались обрывки разговоров, несколько недовольных взглядов, пока все меняли ноты. Первая часть симфонии была написана преимущественно для струнных, оставляя духовые молчать по несколько минут. Музыканты рисковали заснуть. Но, делать нечего, им нужно было отрепетировать весь концерт, и он надеялся хотя бы на один прогон перед секционными репетициями. Йен поднял свою палочку, взмахнул ей, и они начали играть. Струнные начали с долгих, ритмичных нот, первые из которых звучали форте в высоком регистре, с альтерациями, которые придавали музыке завораживающий траурный оттенок. Они играли хорошо, следуя ритму Йена и его сигналам, и с прекрасной тонкостью меняли динамику. Он не останавливался, позволив музыке окутать себя, погружаясь в неё. Он смотрел на свою партитуру и на свой оркестр: смычки скользили по струнам, рождая нежную, грустную мелодию. Он уловил странную фальшивую ноту — случайный момент, когда ритм был не совсем правильным. Йен не остановился, он хотел послушать, как они играют. К тому времени, как вступили духовые, он полностью погрузился в процесс и не заметил ни открывшуюся боковую дверь, ни вошедшую внутрь неприметную темноволосую фигуру. Вскоре после этого английский рожок промахнулся в важном моменте, и Йен со вздохом остановил всех. Микки воспользовался паузой, чтобы проскользнуть на своё место. Йен не обратил на него внимания, никак не прокомментировал его опоздание и даже не взглянул на него. Он вздёрнул подбородок, жестом пригласив всех вернуться к ближайшей отметке и поднял дирижёрскую палочку, чтобы начать заново. Впереди Микки достал свою скрипку. Йен старался не обращать на него внимания. Старался не смотреть, как он натягивает смычок и аккуратно проводит бруском канифоли по волоскам. Он совершенно точно не смотрел, как Микки наматывает выбившийся волосок на указательный палец и выдёргивает его. Йен отмахивал ритм автоматически, но, взглянув в ноты, понял, что отстаёт на две страницы, и ему пришлось несколько секунд слушать, чтобы сориентироваться. По крайней мере, на этот раз рожок, похоже, вступил в правильном месте. Подняв взгляд на остальных музыкантов, Йен продолжил следующую партию. Минуту спустя он снова посмотрел вниз и увидел, что Микки играет, извлекая из инструмента длинную плавную мелодию, в то время как виолончели исполняют противоположную по звучанию партию. Затем скрипки затихли, и духовые зазвучали диссонирующей мелодией. Йен поморщился, потому что диссонанс был неподходящий. Ещё один взгляд на Микки подтвердил его догадку: главный скрипач сверлил его взглядом, держа смычок расслабленно, словно ожидая команды остановиться. Вздохнув, Йен дал отмашку остановиться. — Можно, пожалуйста, только деревянные духовые? Второй прогон звучал лучше, как будто кто-то из них наконец разобрался с нотами и знаками альтерации. Всё равно не совсем то. Он попросил их повторить ещё раз. Несколько благословенных минут репетиции Йен думал, что всё будет хорошо. Что Микки позволит ему продолжить. Что они даже смогут пройти эту часть без лишних замечаний. — Хорошо… давайте на этот раз попробуем только верхние духовые, — сказал Йен, поднимая руки, чтобы в четвёртый раз запустить один и тот же фрагмент. — Опять эта грёбаная настройка, чувак, — сказал Микки, привлекая его внимание. Сам он пробегал глазами по своей партии, не встречаясь с Йеном взглядом. В одной руке он держал скрипку и смычок, а другой почёсывал приподнятую бровь. Йен стиснул зубы, отказываясь реагировать на этот комментарий. Но, прежде чем он успел задать ритм, вмешалась Ариадна. — Что ты можешь знать о настройке флейты, а? — спросила она с раздражающей агрессией в голосе. Йен покачал головой, пытаясь предотвратить то, что должно было произойти. Но было уже слишком поздно. Микки улыбнулся лениво-кривоватой улыбкой, от которой в уголках его глаз появились угрожающие морщинки. — Не обязательно играть на инструменте, чтобы понять, что он, блядь, расстроен, — парировал он. — Эта нюня вечно фальшивит на верхних нотах. От тона его голоса у Йена внутри всё перевернулось. Он привык к такому бахвальству в Саутсайде, но здесь, в окружении классической музыки и оркестра, оно не вписывалось. Гетто и симфония в одном флаконе. Поступив в университет, Йен вжился в образ студента. Он изменил манеру речи, чтобы лучше ладить с однокурсниками, которые упали бы в обморок, едва переступив порог «Алиби». Микки был глотком свежего воздуха и ударом под дых. Здесь просто не разговаривали так. Только Микки это не волновало. Ариадна смотрела на Йена широко раскрытыми от возмущения глазами, словно ожидая, что он вступится за неё. Йен нахмурился и поднял палочку. — Верхние духовые, ещё раз. Ещё мгновение она сверлила его взглядом, но всё же сыграла. На этот раз Йен сосредоточился на партии первой флейты. Не только на том, как ноты сливаются (или не сливаются) друг с другом, но и на том, как этот конкретный инструмент поднимается в верхний регистр и… да, Ариадна чертовски фальшивила. У Йена не было врождённого абсолютного слуха, но он годами тренировал свой слух, и когда он сосредоточился, результат не заставил себя ждать. И то, что Микки был прав, только усугубило ситуацию. Йен свёл руки и опустил палочку, размышляя, как быть. Когда он поднял взгляд на Микки, тот приподнял обе брови — ну что? Йен поджал губы. — Да, прости, Ариадна. Ты фальшивишь на высоких нотах. Можешь что-то с этим сделать? Она недоверчиво фыркнула и издала несколько возмущённых возгласов, прежде чем взять себя в руки. В конце концов, Йен был дирижёром, а она — хорошим оркестрантом. Она прикусила губу, кивнула и сделала пометку в своей партии механическим карандашом. С первой линии донёсся шёпот, такой тихий, что Йен едва его расслышал: «Ариадна? Серьёзно?» Йен с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться, и заставил себя сохранять нейтральное выражение лица. Они продолжили. Планируя поговорить с Микки во время перерыва, Йен прислушивался к каждому комментарию, пытаясь понять, какие намерения стоят за ними. «Медные духовые звучат чертовски плаксиво». «Всем нужно держаться вместе при работе над этими контрапунктами, иначе финал будет звучать дерьмово.» «Дохуя громко. Тут надо идти на спад, чувак.» Всё дело было в эмоциональном посыле произведения. В создании настроения. Ну, за исключением одного комментария, адресованного вторым скрипкам. «Кто учил вас играть пиццикато? Это же не укулеле, мать его.» Йен никак не отреагировал на комментарии, разве что бросил извиняющиеся взгляды на оскорблённых оркестрантов, но к концу репетиции у него созрел более чёткий план. И если он и потратил больше времени, чем следовало, наблюдая за тем, как татуированные пальцы двигались по грифу в медленном вибрато, пока скрипки выводили длинные высокие ноты, тихие и нежные... то это было между Йеном и его партитурой. Во время перерыва Микки встал и отошёл в сторону. Йен уже собирался последовать за ним, когда Ариадна преградила ему путь. — Ты просто позволишь ему говорить вот так? — прошипела она. Йен взглянул на Микки. Скрипач не смотрел в их сторону, но Йен был уверен, что большинство остальных музыкантов в оркестре смотрят. — Он был прав, Ариадна. Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Но он же... грубиян! Он с трудом сдержался, чтобы не фыркнуть. — Пусть он и выражается экспрессивнее, чем ты привыкла, он всё же думает о музыке. Ариадна нахмурилась, и её щёки залились румянцем. Йен мало что знал о ней, кроме того, что она неплохо играла на флейте, но мог сказать, что она привыкла добиваться своего. И он был чертовски уверен, что если она свяжется с Микки, то это кончится плохо. — Ты видел его костяшки? — добавила она заговорщическим шёпотом. Йен покраснел. Он надеялся, что его румянец будет не таким заметным, как её. — Конечно, — ответил он, не вдаваясь в подробности. — Он ведёт себя как бандит. — Бандит, который играет на скрипке? — ответил Йен, не скрывая скептицизма. Становилось всё легче и легче принять сторону Микки. — А он вообще может играть? Что-то не слышала, чтобы он делал что-то большее, чем просто наигрывать мелодию. Может, он просто имитирует. Йен закатил глаза. — Не говори глупостей. Это не начальная школа. — Я слышал, что профессор Хэлли взял его без прослушивания. Он проработал с Ариадной год, и порой удивительно, как долго можно работать с человеком, прежде чем узнаешь его по-настоящему. Потому что она говорила это, не понимая, что у Йена больше общего с Микки, чем с ней. Несомненно, она принимала Йена за своего, полагая, что он вырос на Моцарте и классической музыке, а оперу посещал с детства. Сказала бы она это, если бы знала, что у него проблемы с настройкой на слух, потому что он учился играть на пианино, которое не настраивали лет пятнадцать? Он выпрямился, стиснув зубы. — Послушай, я согласен, он немного дерзкий. Я поговорю с ним. Но я могу поручиться за его музыкальные способности. Так что, может, тебе вдохнуть поглубже и использовать этот воздух для игры? Её челюсть отвисла, когда она пролепетала что-то в ответ, но Йен не стал слушать и отошёл от неё. Микки уже не было в комнате, но его скрипка всё ещё лежала рядом с его стулом, так что, должно быть, он просто вышел на улицу. Йен схватил куртку и последовал за ним по пустому коридору на свежий вечерний воздух. В нескольких метрах от двери Микки смотрел на лужайку и курил сигарету прямо под большим знаком: «Курение запрещено». Он прислонился спиной к стене, уперевшись в неё согнутой ногой. Несмотря на прохладу, на нём была только рубашка с обрезанными рукавами поверх бордовой футболки с длинными рукавами. Йен выдохнул и поправил воротник куртки, прежде чем подойти к нему. — Привет, — сказал он. Микки посмотрел в его сторону, с вызовом окинув Йена взглядом, и скривил губы в усмешке. Он затянулся сигаретой и выпустил дым в сторону Йена. И да, теоретически это было грубо. Теоретически это был силовой приём и вызов авторитету. Будто Йен был авторитетом, а не всего лишь ещё одним студентом, который дирижировал оркестром. И будь Йен похож на Ариадну, он бы воспринял это как оскорбление и затеял ссору, чего, похоже, и добивался Микки. Но если Микки считал, что Йен похож на Ариадну, возможно, ему самому стоило поучиться. — Не угостишь? — спросил он. В награду он получил откровенное удивление. Микки будто оценил его заново, а потом достал из заднего кармана помятую пачку «Мальборо» и предложил её Йену вместе с поцарапанной зажигалкой Zippo. Йен закурил и вернул пачку и зажигалку. Это была его первая сигарета за несколько недель. Учёба отвлекала его достаточно, чтобы не думать о курении, поэтому он решил бросить, чтобы заодно и сэкономить. Но эта сигарета была восхитительной. Он почувствовал вкус победы, когда набрал в лёгкие дым и выпустил его в туманное чикагское небо. — Итак, мне поступают жалобы, — сказал Йен с полуулыбкой, чтобы подчеркнуть иронию в своём голосе. Микки приподнял бровь, и Йен был удовлетворён тем, что в его взгляде читалось любопытство. Он почувствовал тепло внутри. — О, да? — уклончиво ответил Микки. Йен затянулся ещё раз, наблюдая, как Микки выпускает дым через ноздри. — Ага. Ты за словом в карман не полезешь. Микки отвёл взгляд голубых глаз. — Я не силён в речах. — Зато силён в музыке, — ответил Йен. Микки снова посмотрел на него, и в его взгляде явно что-то было. Йену удалось привлечь его внимание. Йен опустил взгляд и стряхнул пепел с сигареты. — Слушай, я понимаю, что мы не Чикагский филармонический оркестр, но мы и не пытаемся им стать. Мы — студенческий оркестр... У большинства из этих ребят музыка даже не профильное направление. Мы даём неплохие концерты, но никто из нас не рвётся в профессионалы. Микки снова откинулся на стену. Он затянулся остатками сигареты, втянув щёки, и отбросил окурок, прежде чем выдохнуть. Он выпятил нижнюю губу, и дым окутал его лицо. Йен старался не пялиться, но его взгляд упал на эти губы, а затем поднялся к пронзительно-голубым глазам. — И что, хочешь, чтобы я просто смирился с тем, что мы облажаемся? Заткнулся и не высовывался? Йен вздохнул. — Не совсем. Но ты должен позволить мне делать своё дело, чувак. Руководить! Это моё шоу. Конечно, если у тебя есть предложения, ты можешь поделиться ими со мной. Мы можем раскрыть их потенциал, но только если они будут готовы слушать. Микки фыркнул и покачал головой. — Пытаешься сказать, что меня они слушать не станут? — Я стану, — сказал Йен, стараясь передать голосом свою серьёзность. Он затушил сигарету о стену и бросил окурок на землю прямо под табличкой «Курение запрещено». Микки ухмыльнулся и покачал головой. — Мне это для зачёта нужно, чувак. Я тут не для того, чтобы заводить друзей. С этими словами он оттолкнулся от стены и направился обратно в аудиторию.

━━━━━ ♬━━━━━

Часть Йена хотела снова пересмотреть репетиционный график и уделить больше внимания симфонии, но на короткое произведение отводилось всего две репетиции, так что им пришлось повторить пьесу. У них будет достаточно времени, чтобы поработать над симфонией, но следующая репетиция «Икара» будет финальной репетицией с участием ударных. Поэтому, вернувшись в репетиционную и не зная, воспринял ли Микки его слова всерьёз, он позвал музыкантов обратно и достал партитуру. Йен уставился на ноты, внимательно изучая партии и такты, которые он отметил карандашом, и ждал, когда все рассядутся и оркестр настроится заново. Когда музыканты заняли свои места, он взглянул на Микки, который вертел в руках короткий карандаш, перекатывая его между пальцами. «Икар на орбите» был коротким и современным — две вещи, которые Йен считал сложными для исполнения. Резкие ритмы вместо протяжных мелодий. Диссонансы и второстепенные мелодии вместо традиционных гармоний. Однако Йен неизменно обнаруживал, что чем больше он играет произведение и работает над ним, тем больше оно ему нравится. Прослушав его десятки раз, он понял, каким оно должно быть. Каким он хотел бы его видеть. Поэтому, когда все были готовы, он начал с самого начала. Вначале бо́льшая часть оркестра сыграла одну короткую ноту, а затем короткую мелодию на духовых инструментах. Два аккорда на струнных инструментах, после чего снова зазвучали духовые. На записях Йену нравилась борьба между духовыми и струнными, сильные аккорды струнных, противопоставленные лёгким, воздушным мелодиям гобоя и флейты. К ним присоединились медные духовые, которые, казалось, поддерживали струнные мощными аккордами, прежде чем все переключились на быстрые мелодии, которые щебетали шестнадцатыми нотами, поднимались и опускались почти на каждом инструменте. Они сыграли один раз, без остановки. Были моменты, когда они запинались, а быстрые фрагменты звучали неуклюже, потому что с непривычки пальцы с трудом справлялись со сложными мелодиями. Медные духовые звучали неуместно, а тромбоны постоянно запаздывали. Но от начала до конца произведение длилось четыре минуты — всего несколько страниц по сравнению с переплетённой партитурой симфонии. Сегодня у них было время, чтобы как следует поработать над ним, чтобы пройтись по каждому такту и выжать из него максимум. Йен остановился, постукивая палочкой по губам и размышляя, с чего начать. В конце концов он решил прибегнуть к проверенному методу и начать с конца. Поначалу казалось, что вторая половина репетиции пройдёт поспокойнее. На прошлой неделе Микки вообще ничего не комментировал, и Йен подумал, что, возможно, он так же равнодушно отнесётся и к «Икару». Но не тут-то было. Возможно, его действительно не волновало, что в концерте не так много роли отведено скрипке, но когда флейты с трудом вытянули длинную ноту, а медные духовые вступили с опозданием, Йен заметил, как пальцы Микки раздражённо задрожали на струнах. Когда Йен остановил игру, возмущения не заставили себя ждать. — Тебе нужно быть быстрее. Флейты задохнуться, если ты заставишь их играть это на одном дыхании. Этот ублюдок намеренно провоцировал Ариадну. И, возможно, Йена это волновало не так сильно, как могло бы волновать два часа назад, но Микки также пытался вывести его из себя, и это беспокоило его куда больше. И потому, что Микки это удавалось, и потому, что образ музыканта бэд боя казался ему гораздо более привлекательным, чем следовало бы, когда он противостоял, вероятно, натуралу, выбравшемуся из Саутсайда. Блядство. — Вот как? Думаешь, сможешь сыграть шестнадцатые, если я ускорю темп? — парировал он. Микки уставился на него в ответ, обхватив свой смычок. Йену не стоило попадаться на эту удочку. Он видел, как Микки играл проклятого Вивальди в бешеном темпе. Он не сбился бы на нескольких шестнадцатых. Но… — Может, покажешь нам? — спросил Йен. Микки приподнял идеально очерченную бровь. — Я? Йен поднял палочку. — Конечно. Если Михайло Милкович не может показать нам, как это делается, то, очевидно, нам следует придерживаться нашего первоначального темпа. Перчатка была брошена. Микки вздрогнул, казалось разрываясь между тем, чтобы отреагировать на провокацию и принятием вызова. Он поднял скрипку и провёл смычком по струнам. Поднял перчатку. — Из того вступления? — спросил он жёстко. Йен кивнул, отсчитывая такт в уме и гадая, как быстро он сможет дирижировать, прежде чем скрипач занервничает. Он выбрал темп в два раза выше заявленного. Задал быструю четвёрку. И Микки, чёрт возьми, попадал точь-в-точь. У Йена отвисла челюсть, когда Микки отыграл с молниеносной скоростью, даже не взглянув в ноты. Играя, он смотрел на него, а взгляд Йена был прикован к его рукам. Рука, держащая смычок, двигалась медленно, но пальцы другой двигались так быстро, что Йен не понимал, как он умудряется попадать в ноты. И всё же он, как и все остальные, слышал, что попадание было идеальным. Когда он опустил палочку и просто уставился на Микки, тот ухмыльнулся в ответ. До конца репетиции оставалось ещё полчаса, и Йену хотелось умереть. Он поднял глаза и увидел, что Ариадна ахнула — по крайней мере, они убедили её в том, что Микки знает толк в скрипке, — а остальные музыканты наблюдали за ним. И как ему было ответить на такое? Йен сглотнул, положил дирижёрскую палочку на пюпитр и взял в руки карандаш. — Что ж, это было впечатляюще, — сказал он с ноткой сарказма, потому что эго этого парня не нуждалось в том, чтобы тешить его ещё больше. — Но мы будем играть в заданном мною темпе. Он демонстративно сделал пометки в партитуре (написав ёбаный боже как можно более слабо, чтобы стереть потом), а затем взял дирижёрскую палочку как ни в чём не бывало. Было слишком рискованно оглядываться, чтобы увидеть выражение лица Микки, когда Йен перевернул две страницы партитуры. Он чувствовал, что Микки наблюдает за ним, но всё же поднял взгляд и указал на духовые. — Хорошо, давайте поработаем над вступлением. Начните с «ми». Только когда все, включая Микки, принялись играть, Йен рискнул опустить взгляд. И снова Микки смотрел на него, а не в ноты. Это было похоже на очередную победу.

━━━━━ ♬━━━━━