«Игровой Рай»

Утро пришло без спроса, как всегда. Аластор открыл глаза в уже знакомой багровой полутьме и несколько секунд просто лежал, пытаясь различить — где заканчивается кошмар и начинается день. Вчерашние слёзы оставили после себя не облегчение, а странную, тяжёлую пустоту, будто выскоблили всё нутро и набили ватой. Он повернул голову. На подушке рядом, свернувшись калачиком, спала Мурка. Её бок вздымался ровно, и вид этого маленького, беззаботного существа вызвал в нём не умиление, а глухую, ноющую вину. Из-за меня она здесь. В этой вонючей клетке. Он поднялся, и тело отозвалось привычным, глухим протестом — ноющей поясницей, затекшими плечами. Не острая боль, а фоновый шум существования. Он налил ей воды, покрошил в миску вчерашний хлеб — хорошего мяса не было, нужно будет выпросить у Хаска или взять с кухни. Мурка потянулась, зевнула, обнажив мелкие острые зубки, и лениво принялась за завтрак. Аластор смотрел на неё, и на мгновение мир сузился до размеров этой комнаты, до звука её чавканья. Потом он вздохнул и потянулся к своему боевому раскрасу. У зеркала его руки двигались сами — точные, бездушные механизмы. Тональная основа скрывала недосып, подводка придавала глазам томную, ничего не значащую глубину. Он не думал о вчерашнем срыве. Он стирал его, слой за слоем грима. В отражении постепенно проступал не Аластор, а Дива. Галантная, холодная, безупречная. Маска была готова. Он надел её вместе с платьем — сегодняшний выбор, «Тихий соблазн», был из тёмно-серого бархата с серебряными нитями. Консервативно, строго. Для определённого типа клиентов. — Сиди тут, солнышко, — бросил он Мурке на прощанье, уже стоя в дверях. — Не высовывайся. Мир снаружи… он не для таких, как мы. Его голос прозвучал устало, но без надрыва. Просто констатация факта. --- Зал встретил его тем же гулом, теми же запахами. Ничего не изменилось. Вчерашний срыв не оставил следа на полированных столешницах, не отравил воздух. Система была неумолима и равнодушна к личным драмам своих винтиков. Аластор занял свой пост, и его лицо само собой расплылось в профессионально-рассеянной улыбке. Механизм запустился. Утренние клиенты были скучными и предсказуемыми. Старый демон, вечно жалующийся на подагру, требовал только внимания и сочувствия. Аластор кивал, поддакивал, в нужные моменты вставлял «ах, как же я вас понимаю», хотя единственное, что он понимал, — это то, что старик проиграет всё к полудню. Так и вышло. Клиент ушёл, ворча, а Аластор мысленно поставил галочку. Одна задача выполнена. Потом была пара молодых спекулянтов. Им нужен был азарт, драйв. Аластор переключился на другую программу: его улыбка стала дерзкой, шутки — острыми, намёки — прозрачными. Он ловко стравливал их друг с другом, подогревая ставки. Они ушли возбуждённые, обедневшие, и довольные. Аластор почувствовал лёгкое, кислое удовлетворение. Не от победы. От того, что система работала, а он в ней — как отлаженный алгоритм. Вторая задача выполнена. Он ловил на себе взгляды других Див. Кейси, проходя мимо, бросила: «О, смотри-ка, наш любимчик пришёл в себя. А то недавно чуть ли не ревел в подсобке, все слышали». Аластор не удостоил её ответом. Он просто медленно повернул голову и уставился на неё своим плоским, красным взглядом через монокль, пока та не смутилась и не отвернулась. Мелкая, ничтожная победа. Но даже она была частью рутины. И вот он пришёл. Маркус. Демон-нувориш, разбогатевший на сомнительных поставках оружия между кольцами ада. Его лицо с острым носом и маленькими, жадными глазками всегда казалось Аластору лицом хищной птицы, случайно надевшей человеческую кожу. На его пальцах давили массивные, уродливые перстни. — А, моя любимая диковинка! — Маркус расстегнул пиджак и плюхнулся в кресло, жестом приказывая Аластору приблизиться. Его голос был громким, рассчитанным на публику. — Ну что, красавица, соскучилась? Говорят, ты вчера кого-то особо отличившегося ублажала. Надеюсь, на меня сил хватит? Аластор подошёл, позволив натянутой улыбке коснуться глаз. Включается программа «Маркус». Лесть, намёки, игра на его тщеславии. —Сэр Маркус, как я мог забыть такого щедрого покровителя? — его голос зазвучал сладким, томным шёпотом. — Я только и думаю, как бы вам угодить… и сделать вашу игру незабываемой. Он сел рядом, не на колени — Маркус предпочитал видеть «товар» во всей красе. Рука с перстнем немедленно легла ему на бедро, тяжёлая и владетельная. Аластор не дрогнул. Он начал свою работу: отвлекать разговором, провоцировать на риск, восхищаться его «невероятной деловой хваткой». Всё как всегда. Но сегодня Маркусу было мало. После особенно крупного, удачного для него розыгрыша, он наклонился и, прикрываясь жестом будто поправляя цепочку Аластора, прошептал ему прямо в ухо. Не похабность. Хуже. Чёткое, деловое предложение. —Кончай вертеться, красотка. Мне надоели эти намёки. После игры. Комната номер семь. Я заплачу втрое против твоей обычной платы. И не вздумай отказываться — я уже говорил с Валентино. Он не против. Воздух вырвался из лёгких Аластора. Мир на секунду закачался. Не страх. Холодная, тошнотворная волна узнавания. Опять. Снова. Только не это. Только не Зрак на новый лад. Рука на его бедре стала вдруг невыносимо тяжёлой, будто из свинца. Но его тело, его голос — они уже работали без него. Из его горла вырвался лёгкий, кокетливый смешок. —О, сэр, вы всегда так… прямолинейны, — он изящно отклонился, делая вид, что поправляет причёску. — Но такие вещи… они требуют подготовки. Настроения. Позвольте мне закончить вечер на высокой ноте для вас здесь, за столом, а там… посмотрим. Вдруг вы передумаете, увидев мой полный счёт? Он играл в свою старую игру — тянул время, повышал цену, создавал иллюзию дефицита. Но внутри всё замирало. Маркус не отступал. Его маленькие глазки сверлили Аластора. —Не передумаю. Жду в седьмой. Не заставляй себя искать. Аластор кивнул, улыбка на его лице стала стеклянной. Он продолжил работать, но мысли его метались, как затравленный зверь. Что делать? Отказаться нельзя. Валентино «не против». Значит, согласен. Значит, снова продаст. Как выкрутиться? Надо придумать… что-то… Именно в этот момент, когда его ум был скован ледяными тисками паники, произошло непредвиденное. Сначала он услышал лёгкий звон — как будто упала вилка. Потом — возглас удивления, потом — громкий, отчётливый звук разбивающегося стекла. И всеобщий смех. Аластор оторвал взгляд от карт Маркуса и обернулся. В центре зала, на столе с закусками, среди опрокинутых тарелок с оливками и рассыпанных каперсов, сидела Мурка. Она выгибала спину, её три золотых глаза сияли азартом, а из поднятой лапки свешивалась порванная в клочья дорогая салфетка с вензелем заведения. Рядом валялась разбитая хрустальная рюмка. Она выглядела не испуганной, а торжествующей. Словно только что выиграла главный приз в мышиной охоте. В зале наступила секунда ошарашенной тишины. Потом кто-то фыркнул, кто-то зааплодировал. Маркус рядом с Аластором фыркнул: —Чёрт возьми, да у вас, красотка, и зверюшки эксклюзивные! Но Аластор не слышал. Весь его мир сузился до чёрно-белого комочка на том столе. Как? Откуда? Дверь… он не закрыл? … В груди что-то ёкнуло, холодное и острое. Не страх за себя. Слепая, животная тревога за неё. И тут из-за ширмы у главного входа появился Он. Валентино не вышел. Он явился. Три метра лавандовой плоти в идеально сидящем розовом костюме замерли на пороге. Его розовые, флюоресцирующие глаза медленно обвели зал, остановившись на кошке, на беспорядке, на бледном, застывшем Аласторе. На его лице не было гнева. Было ледяное, безразличное раздражение, как у человека, обнаружившего таракана в своём идеально вычищенном будуаре. Он сделал один шаг вперёд. Зал затих полностью. —Что это, — его голос был тихим, но прозвучал громче любого крика, — за представление? Я что, содержатель бродячего цирка? Он не смотрел на Аластора. Он смотрел на Мурку. Мурка, почуяв опасность, прекратила баловаться и зашипела, выгнув спину, её три глаза сверкали в сторону гигантского демона. — Оленёнок, — наконец перевёл Валентино взгляд. Голос стал сладким, ядовитым. — Это… твоё? Аластор не мог пошевелиться. Он смог только кивнуть, один раз, резко. Валентино медленно кивнул в ответ, словно ставя диагноз. —Я знал, что у тебя есть… питомец. Пока он сидел в своей конуре и не мешал работе — мне было всё равно. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Но теперь он мешает. Он нарушает атмосферу. Он портит имущество. Он превращает мой элитный клуб в помойку. Он повернулся к замершему персоналу — официантам, барменам, другим Дивам, которые застыли, наблюдая за разборкой. —ЧТО ВСТАЛИ?! — его голос рванул вверх, резкий и металлический, заставляя всех вздрогнуть. — РАБОТАЙТЕ, ОЛУХИ! Я ДЛЯ ЧЕГО ВАМ ПЛАЧУ?! КЛИЕНТЫ ЖДУТ! Он взмахнул рукой, и все, словно подхлёстнутые кнутом, бросились суетиться с удвоенной силой, стараясь не смотреть в его сторону. Затем он снова обернулся к Аластору. Теперь его голос упал до опасного, интимного шёпота, который, однако, был слышен в мёртвой тишине, наступившей после его крика. —Убери её. Сейчас же. И чтобы я больше никогда не видел этого животного за пределами твоей комнаты. — Он подчеркнул каждое слово. — Твои личные… прихоти не должны влиять на мой бизнес. Понял? Следующий раз, когда она появится в моём зале, я лично вышвырну её на улицу. Понимаешь, что это значит? Аластор понял. Это значило смерть. Быструю и жестокую. Его пальцы вцепились в бархат платья. Он кивнул ещё раз, не в силах вымолвить ни слова. — Прекрасно, — Валентино выдохнул, и его лицо снова стало гладким, почти добродушным. Он бросил последний взгляд на Мурку, на Аластора, на притихший зал. — Возвращайся к работе. У тебя есть клиент. И он ушёл, растворяясь в тени своего балкона, оставив после себя ледяное молчание и вкус унижения в воздухе. Аластор двинулся, словно во сне. Он подошёл к столу, протянул руки. Мурка, вся напряжённая, прыгнула к нему на руки и зарылась мордой в его шею, тихо жалобно мяукнув. Он прижал её к себе, чувствуя, как мелко дрожит её маленькое тело, и повернулся, чтобы уйти. Он чувствовал на себе взгляды — смесь жалости, злорадства и простого любопытства. Маркус смотрел на него с глупой усмешкой. Аластор прошёл мимо, не глядя ни на кого, унося своё солнышко прочь из этого ада, который она по неведению ворвалась. --- В его комнате было тихо. Аластор поставил Мурку на пол, запер дверь на все замки, которых было немного, и прислонился к ней спиной. Дрожь, которую он сдерживал, наконец вырвалась наружу. Не истерика. Глубокое, прерывистое дрожание, идущее из самого центра груди. Мурка подошла и стала тереться о его ноги, мурлыча, пытаясь загладить вину. Он опустился на колени перед ней и взял её мордочку в ладони. —Дурочка, — прошептал он, и голос его сорвался. — Что ты наделала… Что ты наделала… Он не злился на неё. Он злился на себя. На свою беспомощность. На то, что даже эта крошечная частица его мира оказалась уязвимой. —Теперь он знает, — продолжал он, гладя её по голове между рожками. — Он всегда знал, но теперь… теперь он обратил внимание. Теперь ты… ты стала точкой давления. Ты понимаешь? Мурка тыкалась ему в ладонь влажным носом, как бы говоря: «Прости. Не знала». Аластор зажмурился, прижимая к себе тёплый, пушистый комочек. Слёз не было. Была только тяжёлая, каменная решимость, оседающая на дне души, замешиваясь из страха, злости и ледяной ясности. Система не просто давила — она проникала внутрь, находя самое уязвимое. И теперь каждый его шаг, каждое слово, каждый вздох будут взвешиваться на невидимых весах, где на другой чаше лежит безопасность этого маленького, беззащитного существа. Валентино больше не был просто хозяином заведения. Он стал тюремщиком его последней святыни. И эта тюрьма была куда страшнее любой комнаты с Маркусом. Он поднялся с пола, движения его были резкими, отрывистыми. Мурка, насторожившись, следила за ним тремя глазами. Аластор подошёл к двери, потрогал замок, убедился, что все замки в порядке. Потом обернулся. —Слушай, солнышко, — его голос был неестественно ровным, лишённым всяких интонаций. — Теперь сиди тут. Тихо. Не выходи. Никуда. Поняла? Он говорил с ней, как с солдатом перед вылазкой. Мурка мяукнула недоумённо. Она не понимала слов, но чувствовала холодную сталь в его голосе, напряжение в его позе. — Меня не будет недолго, — солгал он, не глядя на неё. — Сиди. Он ещё раз дёрнул ручку, убедившись, что дверь заперта, и вышел, не оглядываясь. Звук щелчка замка за его спиной прозвучал громче любого приговора. Он оставлял её одну. В клетке. Потому что мир за дверью для неё стал смертельно опасен, а он — её единственный охранник — уходил по приказу другого хозяина. Коридор вёл обратно в зал. Шум, свет, запахи обрушились на него с новой силой. Каждый шаг давался с усилием. Он не шёл выполнять обязанности. Он шёл отдавать долг. Долг, который только что стал втрое дороже. Он нашёл Маркуса у того же стола. Торгаш уже успел проиграть часть денег и был в мрачном настроении. Увидев Аластора, он хмыкнул: —Что, передумала? Или пришла просить отсрочки? Аластор подошёл вплотную.Его улыбка была ледяной, профессиональной, но в глазах за моноклем не было ни капли прежней игривости. Только плоская, красная пустота. —Нет, — сказал он тихо, но чётко. — Не передумал. Просто решил, что ждать — пустая трата времени. У вас есть комната. У меня есть… обязанность. Так что лучше прямо сейчас. Маркус удивлённо поднял брови, потом самодовольно усмехнулся. Его взгляд скользнул по фигуре Аластора с новым, жадным интересом. —Ну что ж, деловито. Мне нравится. Пойдём. Дорога до седьмой комнаты была короткой и молчаливой. Аластор шёл позади, его мысли были странно ясными и пустыми. Он не думал о Мурке. Не думал о Валентино. Он думал о механике движений: шаг, разворот, открытие двери, вход. Комната была такой же, как та, с Зраком. Та же кровать, те же запахи. Когда дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал в тишине, в висках у Аластора резко, болезненно дёрнулось. Перед глазами на долю секунды проплыло другое лицо — тупое, жадное, лицо Зрака. Звук расстёгиваемой ширинки, грубые руки, всепоглощающая темнота отчаяния… Он физически встряхнул головой, будто отгоняя муху. Нет. Не сейчас. Не сюда. — Ну что, красотка, — Маркус скинул пиджак, его глаза блестели. — Показывай, на что способна диковинка за такие деньги. Аластор повернулся к нему. Его лицо было маской. Он подошёл, и его пальцы сами нашли застёжки на своём платье. Движения были плавными, выученными. Ни тени колебаний. Ни намёка на то, что внутри всё заморожено и молчит. Он делал то, что должен был делать. Отключал разум. Превращался в инструмент, в красивую, дорогую вещь, которая выполняет свою функцию. Его мысли ушли в туман, оставив только чёткие, безэмоциональные команды телу: улыбнись, наклонись, ответь, подчинись. Это было не выживание. Это была капитуляция на новых условиях. Цена капитуляции теперь была известна: безопасность маленького чёрно-белого существа, запертого в комнате в другом конце заведения. И ради этой цены он был готов стать чем угодно. Даже этим. --- Где-то далеко, в тихой комнате, Мурка, наконец поняв, что её не выпустят, устроилась на кровати, свернувшись клубком. Она смотрела тремя глазами на закрытую дверь, ждала и не понимала, почему мир внезапно стал таким враждебным, а её человек — таким холодным и далёким. А в седьмой комнате работа продолжалась. Медленно и неумолимо. Но теперь у этой безмолвной пыли, в которую превращалась его воля, было имя, ради которого он соглашался на уничтожение. Имя, которое звучало как «Мурка».