«Игровой Рай»

Поздний вечер в «Игровом Раю» Валентино был не временем суток, а состоянием вещества. Воздух сгущался до консистенции сиропа, пропитанного запахом дорогого табака, прогорклого пота азарта и сладковатой испарины греха. В главном зале громоздился гул — лязг фишек, приглушённые проклятия, стеклянный смех и настойчивый рокот электро-свинга, пытавшийся склеить этот хаос в подобие веселья. Деньги меняли хозяев с тихим шелестом, оставляя на зелёном сукне столов лишь унылую пустоту и горьковатый осадок в глазах проигравших. Но в ВИП-зоне царила иная физика. Здесь звук приглушался тяжёлыми бархатными портьерами и коврами, поглощавшими каждый лишний децибел. Из старомодного патефона лился хрипловатый, как от хорошего коньяка, джаз тридцатых — саксофон выводил томные рулады, банджо отбивало чёткий, безжалостный ритм. Здесь не играли на деньги. Здесь приносили жертвы богине Удаче, и ставками были не фишки, а состояния, связи, а иногда — намётки на чужие души. И среди этого ритуала, на самом дорогом столе, сидел главный алтарь. Аластор не сидел на стуле. Он был аксессуаром, живой деталью интерьера, размещённой на коленях у нынешнего фаворита игры — демона-судовладельца по имени Зрак. Существо, напоминавшее ожившую человека походящий на акулу и с глазами-бусинками, одной чешуйчатой рукой сжимало узкую, стянутую тканью талию Аластора, другой — перебирало карты. От Зрака пахло солёным ветром, дешёвой сигарой и чем-то глубоко органическим, тёмным. Аластор же был воплощением искусственной, болезненной элегантности. Его длинное платье, переливавшееся градиентом от густо-кровавого у лифа к нежно-розовому у шлейфа, облегало фигуру, подчёркивая каждую линию. Чёрный бархат лифа с декольте в форме сердца был усыпан крошечными звёздными блёстками, ловившими каждый блик света. На плечах и длинных, до локтя, перчатках лежала белая меховая оторочка — мягкая, но холодная, как снег в аду. На голове, между чёрными, бархатистыми оленьими ушками, покачивалось крупное белоснежное перо. Монокль, вправленный в правый глаз, не столько помогал видеть, сколько служил щитом, фильтром, сквозь который реальность казалась чуть менее отчётливой, чуть более сносной. Его собственная рука в перчатке лежала на столе — красиво, нейтрально, пальцы чуть согнуты. Он не обнимал Зрака за шею, это была иллюзия, созданная для клиента. Его ладонь лишь касалась демоньего плеча, создавая видимость близости, которую внутри него выворачивало наизнанку. Каждое похабное замечание, которое Зрак бросал ему прямо в оленье ухо, густым голосом, от которого скребли по стеклу нервы, Аластор пропускал мимо себя. Он концентрировался на узоре ковра, на отражении света в хрустальной пепельнице, на счёте. Седьмой час непрерывного представления. Ещё немного. Его бесило всё. Раздражал тяжёлый, влажный запах Зрака. Бесила собственная беспомощность. Но больше всего — длинный разрез на платье, начинавшийся от бедра и тянувшийся вниз. При каждом малейшем движении, при каждом смещении шлейфа, ткань расходилась, обнажая бледную кожу, покрытую тонкой, сероватой шерсткой. И он чувствовал на этом месте взгляд. Жадный, прилипчивый взгляд другого игрока — молодого спекулянта с жёлтыми глазами, который уже полчаса проигрывал и теперь искал отдушину. Аластор видел, как тот взгляд скользит по линии разреза, задерживается, наливается мутным интересом. Это было хуже, чем прикосновение. Это был голый, немой запрос. Но работа есть работа. Правила клуба были просты и неумолимы: клиент всегда прав, а желание клиента — закон. Его задача — создавать атмосферу, подогревать азарт, быть тем сладким ядом, который заставляет ставить больше, рисковать чаще. Он был приманкой, на которую ловили не рыбу, а целые состояния. — Мистер Кроу, — его голос прозвучал внезапно, низкий, бархатный, идеально отлаженный инструмент. Он повернул голову к спекулянту, и перо на голове едва колыхнулось. — Кажется, дама Удача сегодня к вам неблагосклонна. — Он сделал крошечную, едва уловимую паузу, позволив словам повиснуть в прокуренном воздухе. — Но разве не в капризах таких дам вся их прелесть? Иногда… чтобы заслужить их благосклонность, нужно проявить особую смелость. Он не сказал «повысьте ставку». Он намекнул. Он вложил в голос лёгкую, насмешливую нотку, бросил взгляд, в котором читался вызов, и тут же опустил ресницы. Разрез на платье снова мелькнул. Спекулянт, мистер Кроу, замер. Его жёлтые глаза метнулись от карт к лицу Аластора, потом вниз, к его бедру, и снова назад. В них вспыхнула азартная, грязная искра. Он сгрёб оставшиеся фишки и швырнул их в центр стола. — К чёрту осторожность! Ва-банк! Зрак под ним фыркнул, довольный. Игра оживилась. Аластор позволил себе мысленно выдохнуть. Задача выполнена. Он снова был хорош. Он снова заслужил право просто сидеть и терпеть следующие полчаса. Но когда игра, наконец, подошла к концу и победителем, предсказуемо, оказался Зрак, облегчение Аластора было недолгим. Судовладелец, тяжело поднимаясь, шумно выдохнул, и его рука, скользнув с талии, грубо шлёпнула Аластора по крупу, заставив того вздрогнуть всем телом и непроизвольно поджать свой пушистый олений хвостик, для которого в платье было предусмотрено специальное отверстие. — Неплохо, красотка, неплохо, — прохрипел Зрак, его дыхание опалило Аластору ухо. — У меня от выигрыша… аппетит разыгрался. Как насчёт продолжить в более уединённой обстановке? В твои обязанности ведь входит… скрасить досуг победителя? Ледяная волна прокатилась по спине Аластора. Его уши прижались к голове, хвост замер. Он знал о комнатах в дальнем крыле. Он видел, как туда иногда провожали или оттуда выводили других «див». Но это… это не входило в его обязанности. Валентино никогда прямо об этом не говорил. Это была негласная черта, которую он для себя провёл годами. Угодничать — да. Терпеть прикосновения — да. Но не это. Никогда не это. — Я… — его голос, обычно такой уверенный, дал трещину. — Я думаю, это… не входит в мои прямые обязанности, сэр. Я дилер, я… — А кто здесь решает, что входит, а что нет? — Зрак наклонился ближе, и его запах стал невыносимым. — Ты здесь для того, чтобы угождать. А я хочу, чтобы ты меня… позабавил. По-настоящему. Паника, острая и слепая, сжала его горло. Он попытался выскользнуть из хватки, но пальцы Зрака впились в его предплечье. — Нет, я... Его протест утонул в громком смехе демона. Зрак, не слушая, потащил его через зал, к тёмному коридору, где располагались комнаты «для особых нужд». Аластор отчаянно упирался копытами, спрятанными в изящных туфлях, шлейф платья цеплялся за ножки стульев, меховая накидка сползла с одного плеча. Он был галантной дивой, превращённой в перепуганное животное, которого волокут на убой. Комната была маленькой, унылой, с одной широкой кроватью под алым покрывалом и тяжёлым запахом дезинфекции, не способным перебить более древние ароматы. Зрак, войдя, швырнул Аластору на пол его же накидку и рухнул на кровать, растягиваясь с довольным рычанием. — Ну, давай, красотка, не стесняйся. Всё снимай. Я жду. Аластор замер у двери, прислонившись к ней спиной. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт стягивающий лиф. Мысли метались, не находя выхода. Он не мог. Он физически не мог заставить себя сделать следующий шаг. Глаза его были широко открыты, в них отражалась голая лампочка под абажуром — жёлтая, как его собственная улыбка, и такая же безжалостная. Рука, будто сама по себе, нащупала холодную металлическую ручку. Инстинкт, глубже разума, сильнее страха. Он рванул дверь на себя, выскочил в коридор и побежал. Туфли стучали по каменному полу, шлейф хлестал по ногам. Он не видел, куда бежит. Он просто бежал от этого. — Эй! Куда?! — рёв Зрака прогремел сзади. Аластор нырнул в толпу у главного бара, пытаясь раствориться в ней, согнуться, стать меньше. Он слышал за собой тяжёлые шаги, ругань. Он метнулся в боковой проход, оказался в пустом коридоре с дорогими коврами и… упёрся взглядом в массивную, инкрустированную дверь. Кабинет Валентино. Остановиться было уже поздно. Из-за угла вывалился запыхавшийся Зрак. Его лицо было искажено злостью. Он шагнул вперёд, его рука потянулась, чтобы вцепиться в роскошные красные волосы Аластора. — Ты маленькая… Дверь кабинета распахнулась. Тишина, воцарившаяся в проходе, была оглушительнее любого крика. На пороге стоял Валентино. Три метра лавандовой плоти, одетой в идеально сидящий розовый костюм. Его розовые, флюоресцирующие глаза медленно перешли с перекошенного лица Зрака на бледного, трясущегося Аластора, прижавшегося к стене. Длинный, тонкий язык скользнул по острым зубам с одним выступающим клыком. — Что у нас тут за шум? — его голос был сладок, как сироп, и холоден, как лезвие. — Мешаете бизнесу, джентльмены. — Этот… этот проходимец! — Зрак ткнул пальцем в Аластора, всё ещё пытаясь отдышаться. — Нахамил мне! Сорвал приватную встречу! Я требую компенсацию! Валентино медленно кивнул, его взгляд не отрывался от Аластора. — Ясно, ясно. Непорядок. Прошу прощения за неудобство, мой дорогой Зрак. Я лично разберусь. — Он сделал изящный жест рукой в сторону кабинета. — Оленёнок, ко мне. Аластор, не поднимая глаз, проскользнул мимо разъярённого клиента в прохладную полутьму кабинета. Дверь закрылась, отсекая внешний шум. Кабинет был просторным, обставленным с показной роскошью. Валентино не спеша прошёл к своему массивному столу, обернулся, упёрся руками в боки. — Ну? — произнёс он тихо. — Объясняй. Что это было за цирковое представление? Аластор стоял, сцепив руки перед собой, вцепившись пальцами в мех накидки, пытаясь хоть как-то прикрыть дрожь. — Я… я всё делал как обычно, сэр. Игра, провокация ставок… Он выиграл. А потом… — Голос сорвался. Он не мог выговорить это. Слова застряли в горле комом стыда и ужаса. — Потом что? — Валентино приблизился. Его тень накрыла Аластора. — Он что-то предложил? Что именно, моя звёздочка? Говори. Давление в тишине стало невыносимым. Аластор выдохнул, и слово вырвалось шёпотом, грязное и постыдное: — …Заняться любовью. Валентино замер на секунду, затем его брови медленно поползли вверх. На его губах появилась улыбка. Не добрая. Не злая. Заинтересованная. — И что? — спросил он, как будто не понял. — В чём проблема? — Это… это не входило в мои обязанности, — выдавил Аластор, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мы это не обговаривали. Я… я не для этого. — Не обговаривали? — Валентино рассмеялся, коротко и сухо. — Милый мой, ты здесь для того, чтобы делать то, что хочет клиент. А клиент хочет тебя. Разве это не высшая форма лести? — Он сделал шаг вперёд, и его длинные, изящные пальцы обхватили подбородок Аластора, заставляя того поднять голову. — И кто сказал, что мы не можем… добавить это в твои обязанности? Прямо сейчас. — Его палец лёг на губы Аластора, заставляя замолчать начавшийся робкий протест. — Ты же умный мальчик. Ты понимаешь правила. Клиент всегда прав. А ты — мой самый ценный сотрудник. Ты не хочешь меня расстраивать, ведь так? Взгляд Валентино был неотрывным, гипнотизирующим. В нём не было угрозы. Была непреложная истина. Истина этого места, этого ада. Аластор почувствовал, как последние остатки сопротивления вытекают из него, как воздух из проколотого шарика. Он беспомощно кивнул. Палец с губ убрали. Валентино погладил его по голове, между ушей, затем провёл рукой по щеке. — Умничка. — Он повернулся и открыл дверь. В проходе, нахмурившись, топтался Зрак. — Дорогой мой, ещё раз приношу глубочайшие извинения. Недоразумение устранено. Мой сотрудник будет рад… исполнить ваше пожелание. Он легонько подтолкнул Аластора в спину, выталкивая его обратно в коридор. Взгляд, который Валентино бросил ему вслед, прежде чем захлопнуть дверь своего кабинета, был краток, но Аластор прочитал в нём всё: холодную ярость за испорченный вечер, предвкушение нового уровня контроля и что-то ещё… почти удовольствие от того, что его прекрасная, гордая игрушка наконец-то получит то, что заслуживает. Дорога обратно в ту комнату показалась бесконечным кошмаром наяву. Зрак шёл впереди, тяжёлой походкой победителя. Он больше не говорил. Просто иногда оборачивался, чтобы убедиться, что его «приз» следует за ним. В комнате он первым делом щёлкнул замком. Звук щелчка прозвучал для Аластора громче хлопка двери в ад. — На сей раз, красотка, попробуй сбежать, — проворчал Зрак, плюхаясь на кровать. — Такие штучки прокатывают только раз. А теперь будь паинькой. Садись сюда. Аластор подошёл к кровати и сел на самый край, спиной к демону. Его тело было деревянным, мысли — ватными. Он слышал, как Зрак двигается за его спиной, чувствовал его дыхание на своей шее. Потом — лёгкий щелчок, звук расстёгиваемой крючками ширинки на его собственном платье. Ледяная волна окатила его с головы до ног. Звук был таким интимным, таким чудовищно-неуместным, что внутри что-то оборвалось. Он перестал чувствовать. Он наблюдал за собой со стороны, как за персонажем в плохой пьесе. — Ну же, снимай всё. Не заставляй себя ждать. Руки, не принадлежащие ему, поднялись. Сначала он снял белое перо и положил его на тумбочку. Потом стянул туфли, почувствовав холод пола под горячими, уставшими копытами. Пальцы нашли застёжки на меховой накидке, сбросили её. Она упала на пол бесформенной кучей. Потом — самая сложная часть. Он встал, спиной к Зраку, и начал стягивать платье. Бархат лифа отлип от кожи. Ткань градиента скользнула по бёдрам, с шелестом упала к его ногам, обнажив стройное, сероватое тело, покрытое тонкой шерсткой, длинные ноги, заканчивающиеся чёрныой шерсткой, и изящными копытами, и пушистый, красный хвостик, который сейчас беспомощно опустился. Он поспешно схватил с кровати край покрывала и накинул на себя, прикрывая наготу. Платье, перо, туфли, мех — всё это лежало теперь на полу, кучей ненужного, прекрасного хлама. Зрак, не скрывая нетерпения, скинул с себя рубашку и штаны, оставшись только в исподнем. Он подошёл, грубо стянул покрывало с Аластора и, перевернув его на спину, накрыл собой. — Вот так-то лучше, — его голос прозвучал прямо над лицом Аластора, и от него пахло перегаром и алчностью. — Молчи и не дёргайся. Губы демона, жёсткие и сухие, впились в его. Аластор зажмурился. Внутри осталась только одна мысль, повторяющаяся, как мантра: «Не сейчас. Не здесь. Это не я. Это не со мной». Он ушёл глубоко внутрь, в тот самый тёмный уголок сознания, куда раньше прятал только ненависть. Теперь там прятался он сам. --- Очнулся он от далёкого, приглушённого гула музыки, просачивавшегося сквозь стены. Сознание возвращалось обрывками, как сигнал на плохой радиочастоте. Сначала — физические ощущения. Тяжесть в конечностях, тупая, разлитая боль в пояснице, странная ломота в… Он не стал завершать мысль. Потом — обоняние. Запах чуждого тела, пота, чего-то резкого и неприятного, смешанный с запахом дезинфекции. И только потом — зрение. Он лежал на спине на той же кровати, накрытый смятым, холодным покрывалом. Глаза медленно открылись, уставившись в потолок с трещиной в виде молнии. Он не спешил двигаться. Движение означало подтверждение реальности. Пока он лежал неподвижно, всё ещё могло быть кошмарным сном. Но потом память, коварная и безжалостная, набросилась на него цельным, отчётливым кадром: лицо Зрака над ним, жёлтые глаза в полумраке, грубые руки… Он резко обернулся. Вторая половина кровати была пуста. На простыне лежала аккуратная, толстая пачка купюр, перехваченная бумажной лентой. Его взгляд скользнул по этим деньгам и отвернулся, как от чего-то ядовитого. Оплата. Его вырвало бы, если бы в желудке было что-то, кроме пустоты и горечи. Медленно, с трудом, он сел. Покрывало сползло, открывая кожу, усеянную синеватыми пятнами — отпечатками пальцев на бёдрах, на запястьях. На шее, в месте, где обычно лежала меховая оторочка, темнели багровые укусы. Он машинально потрогал их, и пальцы встретили припухлость и боль. Это были не синяки от игры. Это были метки. Знаки собственности, оставленные на другом уровне. Он посмотрел на окно. Небо Пентаграмм-Сити сменило свой вечный кроваво-красный оттенок на густой, тёмно-бордовый, почти чёрный — глубокая ночь. Сколько времени он пробыл здесь? Часы? Минуты? Время потеряло смысл. «Им просто попользовались. А потом бросили. И кинули деньги. Как проститутке. Как вещи». Мысль была настолько чёткой, настолько безжалостной, что от неё перехватило дыхание. Он много лет думал о себе как о пленнике, о рабе, об украшении. Но сейчас он опустился на новую, липкую и отвратительную ступень. Он стал тем, чем всегда брезговал в других. Тем, кого используют и выбрасывают, не оставляя даже намёка на личность, только плату за услугу. Он обхватил колени руками, натянув покрывало до подбородка, и замер, уткнувшись лбом в колени. Даже наедине с собой он не хотел видеть своё тело. Оно казалось ему чужим, опозоренным, грязным. Ранее он с холодным высокомерием взирал на жалких, слабых демонов, продающих себя за гроши. Теперь он не видел между ними и собой разницы. Та же грязь. Тот же запах отчаяния. Он просто был упакован в более красивую обёртку. Спустя неизвестное количество времени он, наконец, заставил себя встать. Боль в пояснице заставила его вздрогнуть. Он посмотрел на своё платье, скомканное на полу. Ему хотелось сжечь его. Выбросить в окно. Надеть что угодно, только не это. Но другой одежды здесь не было. Да и рабочая смена, вероятно, ещё не закончилась — Валентино вряд ли позволил бы ему просто уйти. С трудом, каждое движение даваясь с усилием, он поднял платье. Бархат казался теперь грубым, блёстки — пошлыми и кричащими. Он натянул его, застегнул ширинку, водя пальцами по знакомым крючкам. Потом накинул мех, попытался укрыть им шею, но мех был слишком короток, чтобы скрыть все следы. Он просто обмотал его вокруг, держа концы в руке, создавая иллюзию шарфа. Туфли. Перо, которое он воткнул в волосы с каким-то ожесточённым, почти ненавистническим движением. Он подошёл к зеркалу, висевшему на стене. Отражение, которое встретило его, было пародией на того галантного демона, каким он был ещё несколько часов назад. Волосы растрёпаны, макияж (лёгкая подводка глаз, которую он наносил для сцены) смазан, в глазах — пустота, а в их глубине — тлеющий уголёк стыда и унижения, такого всепоглощающего, что от него хотелось выть. Он не выдержал своего взгляда и отвернулся. Оставить заправленную кровать? У него не было ни сил, ни желания. Пусть это делает прислуга. Он вышел из комнаты, плотно закрыв дверь, как будто мог запереть внутри то, что произошло. Коридор вёл обратно в главный зал. Гул встретил его, как физический удар. Свет, звуки, запахи — всё это обрушилось на него с новой, болезненной остротой. Он прижался к стене, в тень от колонны, стараясь быть незаметным. Его взгляд упал на большие часы над барной стойкой. Восемь часов. До официального закрытия в девять — чуть больше часа. Он решил просто простоять здесь. Никто, кажется, не искал его. Валентино, вероятно, считал инцидент исчерпанным, а Зрак уже ушёл, удовлетворённый. Стоя в тени, он наблюдал за жизнью клуба, которую раньше считал своей сценой, а теперь видел как чужой, враждебный механизм. Клиенты, напитки, смех, который звучал фальшиво и громко. Он чувствовал на себе взгляды — оценивающие, любопытные, похотливые. Возможно, ему это мерещилось. А возможно, нет. Новость в таком месте распространялась быстро. Ровно в девять прозвучал отдалённый, мелодичный звонок — сигнал закрытия. Постепенно зал стал пустеть. Персонал начал гасить часть света, убирать со столов. Аластор дождался, когда уйдёт последний клиент, и только тогда оторвался от стены. Он прошёл через полумрак опустевшего зала, его шаги отдавались гулким эхом в тишине. Он направился не к своей комнате. Сначала — к бару. К единственному месту, где ещё могло сохраняться подобие нормальности. Барная стойка, полированная до блеска, была островком света в темнеющем зале. За ней, медленно протирая бокал тряпкой, стоял Хаск. Антропоморфный кот-демон с серо-голубой, потрёпанной шерстью и большими, сложенными за спиной алыми крыльями выглядел вечным, как сама скала. Его потёртый цилиндр был слегка сдвинут на затылок, открывая морщинистый лоб и умные, усталые жёлтые глаза. Увидев Аластора, он не кивнул, не улыбнулся. Просто поставил на стойку чистый стакан и без слов налил в него два пальца янтарного виски. Аластор скинул меховую накидку на соседний стул и опустился на табурет. Он не сразу потянулся к стакану. Сначала опустил голову в ладони, пряча лицо, пытаясь собрать в кулак рассыпавшиеся осколки самообладания. Плечи его слегка подрагивали. — Тяжёлый день? — голос Хаска был хрипловатым, как старый патефон, и лишённым всякой эмоции. Может это было от усталости,а может от измотанности. Аластор ничего не ответил. Он просто сидел, сжав голову руками. Хаск закончил протирать бокал, поставил его на полку. Его взгляд, методичный и всевидящий, скользнул по фигуре Аластора, задержался на шее, где из-под небрежно накинутого меха виднелся край синяка, на растрёпанных волосах, на потухших глазах. Он молча долил в стакан ещё виски. — Новые правила от шефа? — спросил он наконец, понизив голос до почти шёпота. В этом шёпоте не было сострадания, но была… солидарность. Солидарность выживших в одной тюрьме. Аластор поднял голову. Его жёлтая улыбка, которую он не надевал с момента того кабинета, так и не появилась. Лицо было бледным, маска сброшена. — Да, — его голос звучал хрипло, он откашлялся. — Теперь… угождать клиентам нужно… полностью. — Последнее слово он произнёс с такой горечью, что оно обожгло губы. Он схватил стакан и залпом осушил половину, чувствуя, как огненная струя растекается по горлу, пытаясь сжечь ком грязи, застрявший внутри. Хаск кивнул, как будто ожидал этого. Он взял другой бокал, начал начищать его, глядя куда-то в пространство за спиной Аластора. — Были тут сегодня, — заговорил он размеренно, — один тип. Заказывает «Ангельский плач». Приношу. Он смотрит, нюхает, и говорит: «Я же просил «Вздох грешника»!» А я ему: «Вы просили «Ангельский плач», сэр». А он: «Нет, я точно сказал «Вздох грешника»! Переделайте!» — Хаск фыркнул, короткий, сухой звук. — Переделал. Приношу «Вздох грешника». Он отхлебнул, поморщился: «Холодный». Поставил на стойку и ушёл. Не заплатил ни за первый, ни за второй. Он говорил о чём-то обыденном, о мелкой, повседневной несправедливости их мира. Но в его ровном, спокойном тоне была глубокая мудрость. Он показывал Аластору: ты не один. Мы все здесь — в системе, где прав тот, у кого больше власти или денег. Где твоё «нет» ничего не значит. Где тебя могут заставить сделать что угодно, а потом ещё и обвинить в том, что ты сделал это не так. Аластор слушал, водя пальцем по краю стакана. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он допил виски до дна. Алкоголь не принёс забвения, но немного притупил остроту боли, сделал реальность чуть более размытой. — Спасибо, Хаск, — прошептал он, вставая. Это было больше, чем просто благодарность за выпивку. Хаск кивнул, уже погрузившись в протирание следующего бокала. — Кошку покорми. А то, наверное, соскучилось. Аластор накинул мех, на этот раз не заботясь о том, что он скрывает, и направился вглубь заведения, в ту часть, куда не ступала нога клиента. Длинный, слабо освещённый коридор, потом ещё один коридор, и наконец — неприметная дверь. Его комната. Он зашёл внутрь, включил свет. Комната была скромной, почти аскетичной, особенно по сравнению с показной роскошью залов. Кровать, стул, тумбочка, шкаф для платьев. И на середине небольшого коврика, свернувшись клубком, спала Мурка. Чёрная, с белыми лапками и грудкой, с пушистым, как страусиное перо, хвостом. На её лбу торчали два крошечных, изящных рожка, а когда она приоткрыла глаза, глядя на вошедшего, в полумраке зажглись три золотистых, вертикальных зрачка. При виде её что-то в Аласторе дрогнуло, сжалось, а потом медленно, мучительно расслабилось. Не улыбка, но какое-то подобие тепла тронуло его заледеневшие черты. — Солнышко, — его голос прозвучал тихо, с неожиданной нежностью. — Прости, что поздно. Мурка потянулась, выгнув спинку, и бесшумно подбежала к нему, обтираясь о его ноги, издавая громкое, довольное мурлыканье, которое заполнило всю комнату. Аластор наклонился, взял её на руки, прижал к груди. Она уткнулась холодным носом ему в шею, прямо рядом с синяком, но её прикосновение не причиняло боли. Оно было живым, настоящим, не требующим ничего взамен, кроме ласки. Он посидел с ней так несколько минут, гладя её по мягкой шёрстке, чувствуя, как мелкая дрожь в его руках постепенно утихает. Потом осторожно положил её на кровать и подошёл к шкафу. Из него он достал не очередное платье, а простую тёмно-красную рубашку с пышными рукавами и чёрные, свободные брюки. Затем прошёл за тонкую ширму в уголке комнаты. Там, скрытый от глаз даже кошки, он начал освобождаться от своего «рабочего» обличья. Сперва слетело на пол перо, потом мех. Пальцы, всё ещё неуверенные, расстегнули крючки на платье. Он стянул его с себя, как снимает шкуру, и бросил в угол, не глядя. Туфли полетели следом. Он стоял обнажённый, и в тусклом свете лампы синяки на его серой коже казались ещё более чудовищными, инородными. Он не смотрел на них. Быстро, почти с паникой, натянул рубашку и брюки. Ткань была грубой, но честной. В ней не было лжи. Он вышел из-за ширмы и лёг на кровать. Мурка тут же забралась ему на грудь, устроившись под подбородком. Он начал её гладить, и ритмичные движения успокаивали. Потом его взгляд упал на её миску в углу. Она была пуста. Внезапное чувство вины, острое и чистое, пронзило его. Он провёл рукой по лицу. — Чёрт, я совсем забыл тебя покормить… Он встал, достал из тумбочки небольшой кусок специально припасённого мяса и положил в миску. Мурка спрыгнула с кровати и набросилась на еду с тихим, довольным урчанием. Аластор смотрел на неё, и впервые за весь вечер в его глазах появилось что-то, кроме пустоты и боли. Простая, ясная забота. Он был кому-то нужен. Хотя бы этому трёхглазому созданию. Затем он вспомнил, что и сам не ел с самого утра. Из маленького холодильника он достал тарелку со вчерашним борщом, сел за крошечный столик и взял ложку. Но едва он поднёс её ко рту, как его взгляд упал на полотенце, висящее на спинке стула. И тело вспомнило. Вспомнило чужие прикосновения, запахи, ощущение грязи, которое проникло под кожу. Он отодвинул тарелку. — Подожди тут, солнышко, — тихо сказал он Мурке. — Я скоро. С полотенцем в руках он вышел из комнаты и направился в общую ванную в другом крыле — мыться днём, когда могли зайти другие, он не решался никогда. Ванная комната была пустой и звонко-голой. Он включил воду в душе, и скоро помещение заполнил шум падающих струй и клубы пара. Он стоял под почти обжигающе горячей водой, закрыв глаза, стараясь не думать. Но тело помнило. Когда он натирал себя мылом, пальцы натыкались на синяки, и воспоминания всплывали с болезненной чёткостью. Он содрогнулся, и тогда начал тереть кожу ещё сильнее, почти до боли, пытаясь стереть невидимые следы, смыть ощущение чужих рук, чужих губ. Он намыливал себя снова и снова, пока не превратился в сплошной комок пены, пока вода, сбегая с него, не стала чистой и прозрачной. Он простоял под душем долго, намного дольше, чем нужно, пока кожа не начала пощипывать, а разум не начал затуманиваться от усталости и пара. Выключив воду, он насухо вытерся грубым полотенцем, быстро оделся в ту же домашнюю одежду и, накинув полотенце на мокрые волосы, вернулся в свою комнату. Мурка уже закончила ужин и снова устроилась на кровати, свернувшись калачиком. Аластор сел за стол и наконец-то поел. Борщ был холодным и безвкусным, но он проглотил его механически, как топливо. Потом убрал тарелку и подошёл к кровати. Ложась, он почувствовал, как последние силы покидают его. Мурка подползла ближе, к самому его лицу, и начала лизать ему щёку — маленьким, шершавым язычком, вылизывая невидимые раны. Аластор взял её, мягко отодвинул от лица, прижал к груди, чувствуя, как её мурлыканье вибрирует у него под сердцем. Другой рукой он стянул с головы влажное полотенце и откинул его на пол. Тьма за окном была абсолютной. рассвет в Пентаграмм-Сити наступит нескоро. Аластор лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тяжёлые веки слипаются. Боль, стыд, унижение — всё это никуда не делось. Оно легло тяжёлым, тёмным пластом на дно его сознания. Но поверх этого пласта, прямо сейчас, было тёплое, мурлыкающее существо на его груди. Была комната, в которую никто не мог войти без спроса. Была простыня, пахнущая не дезинфекцией, а просто чистотой. Он не знал, сколько ещё выдержит. Не знал, что будет завтра, когда придётся снова надеть то платье, снова выйти в зал, снова встречать взгляды. Не знал, появится ли снова Зрак или кто-то другой с такими же «пожеланиями». Но он знал одно: сегодня он выжил. Он пережил этот день. А сейчас, пока Мурка мурлыкала ему под ухо, а усталость накрывала с головой, этого было достаточно. Совсем чуть-чуть, но достаточно. Его глаза закрылись. Сон, чёрный и без сновидений, унёс его прочь от золотой клетки, если не к свободе, то хотя бы к временному забвению.