«Игровой Рай»

Сон не приходил — он лишь ненадолго притуплял сознание, и Аластор проваливался в него, как в чёрную, липкую яму, чтобы через несколько часов вынырнуть оттуда с ощущением, будто его били по рёбрам. Он открыл глаза в привычной темноте, и первым делом рука потянулась не к лицу, а к груди — нащупать тёплый, пушистый комочек. Мурка. Она мурлыкала сквозь сон, и это мурлыканье было единственным якорем в этом море предрассветного ужаса. Он прижал её к себе, уткнувшись лицом в шерсть, и прошептал хрипло: «Мурка…» В этом слове была вся его усталость, вся тяжесть дня, который ещё даже не начался. Подняться с кровати было подвигом. Тело ныло, мышцы отказывались слушаться, как будто за ночь его и правда избили. Он накинул старый халат — потертый, бесформенный, единственная по-настоящему его вещь — и босыми копытами ступил на холодный камень пола. Коридор казался бесконечным и враждебным. Каждый шаг отдавался гулким эхом, и Аластор съёживался, стараясь стать невидимкой, пройти эти несколько метров до кухни, не оставив следа. Ненависть к этому переходу была острой, почти физической. Ненависть к тому, что его могут увидеть таким: без маски, без блеска, просто усталым, испуганным существом в потрёпанном халате. Кухня пахла тоской, дешёвым моющим средством и вчерашним жиром. Но здесь, под жёлтой, мигающей лампочкой, он мог быть один. Движения его были резкими, почти злыми. Он швырнул овсянку в миску, с силой поставил чайник, будто пытался сломать предметы, которые не мог сломать в своей жизни. Злость давала иллюзию контроля. Но когда он разогревал для Мурки кусок курятины, пальцы его вдруг разжались, движения стали мягче, осторожнее. Когда он вернулся в комнату, он поставил перед ней миску и замер, наблюдая, как она, прежде чем есть, трётся мордой о его ногу. В горле встал ком. «Вот она, вся моя благодарность», — подумал он с горькой нежностью. Вся его вселенная, вся его причина держаться умещалась в этом простом жесте. Потом был зеркальный столик и инструменты пытки. Тональная основа, густая и липкая, ложилась на лицо саваном, скрывая синеву под глазами — следы недосыпа и вечного напряжения. Кисть в его руке двигалась с холодной, безжалостной точностью. Он смотрел в свои глаза в отражении и видел там пустоту — комнату, из которой вынесли всю мебель. Подводка, чёрная и резкая, была как проволока, стягивающая его душу в форму приемлемой, красивой маски. «Арлекин», — беззвучно шевельнулись его губы. Существо из бархата, блёсток и лжи. Отражение улыбнулось ему жёлтой, острой усмешкой, и внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел отвращения — к себе, к этой пантомиме, к минутам, которые вот-вот начнутся. Надевание платья было отдельной казнью. Каждый крючок, впивающийся в ткань сзади, щёлкал с таким же звуком, как щёлкали замки на наручниках. Бархат лифа, невероятно красивый и абсолютно бездушный, сдавил рёбра, напоминая, что даже дыхание отныне — часть спектакля. Он должен дышать мелко, изящно, не позволяя груди вздыматься от паники. Последним он воткнул в волосы белое перо и поймал в зеркале взгляд Мурки. Она сидела на кровати, три её золотых глаза смотрели на него без осуждения, но и без понимания. «Солнышко», — сорвалось с его губ, и в этом слове была такая безнадёжная, щемящая нежность, что он резко отвернулся и погасил свет. Нельзя было позволить этому чувству прорваться наружу сейчас. Не сейчас. --- Зал «Игрового Рая» встречал его запахом вчерашнего дыма, свежего воска и тревожного ожидания. Он занял свой пост — изящно прислонился к стойке бара, — и его лицо само собой расплылось в том самом выражении томной, рассеянной заинтересованности. Улыбка висела на лице, как вывеска, не касаясь глаз. Первые клиенты всегда были самыми жалкими. Старый демон в потертом фраке, от которого пахло нафталином и одиночеством, проигрывал одну раздачу за другой. Аластор подошёл не сразу. Дал тому прочувствовать горечь до дна. Потом скользнул к его столу бесшумной тенью. —Кажется, Фортуна сегодня не в духе, сэр, — голос его был тихим, сочувственным шёпотом, специально отточенным для таких случаев. — Но разве не в капризах таких дам вся прелесть? Иногда… чтобы заслужить улыбку, нужно показать характер. Он не садился к нему на колени— это была привилегия для более платёжеспособных. Он облокотился о кресло, позволив меху едва коснуться демоньего плеча. Иллюзия близости без цены. Старик, польщённый вниманием такой изысканной особы, сделал ставку выше. И проиграл. Уходя, он бросил Аластору жалкий, благодарный взгляд. Аластор ответил лёгким кивком, а в душе похолодел от презрения — к нему, к себе, к этой грязной, мелкой сделке. Потом пришли те двое — молодые, громкие, с нашивками какой-то корпорации на плечах. Увидев Аластора, один из них, с мордой тупого бульдога, фыркнул: —Ого, смотри-ка! Подарочек. Мальчик-девочка. Внутри у Аластора всёвзметнулось яростным, бешеным пламенем. Но вместо того чтобы сжаться, он заострился. Его улыбка стала лезвием, взгляд — ледяным и насмешливым. —Здесь подают всё, что пожелает джентльмен, — отчеканил он, делая ударение на последнем слове. — В рамках, разумеется. Исключения не делаются даже для столь… внушительных персон. Он бросил вызов их грубой маскулинности,назвав их «джентльменами». Они заёрзали. Аластор использовал это. Он сел между ними, не на колени, создав треугольник напряжения. Завёл разговор о подпольных драках, о ставках на бои — тему, в которой они считали себя экспертами. Он ловил их жаргон, вбрасывал точные, язвительные вопросы, заставлял их перебивать друг друга, хвастаться. Они увлеклись, стали ставить наперебой, пытаясь впечатлить «умную дивку». Когда они наконец ушли, проиграв изрядную сумму, его руки под столом мелко и беспрестанно дрожали. Он сглотнул комок тошноты. Свиньи. Но сегодня они трогали только карты. Сегодня — победа. В полдень он почувствовал их приближение кожей, прежде чем увидел. Холодная волна зависти, острой и знакомой. В зал вошли Кейси и Вайолет, другие «Дивы». Они прошли мимо, не глядя на него, но их взгляды, быстрые и острые, как шпильки, впились ему в спину. Он не обернулся. Но когда Кейси, ухаживая за тучным нуворишем, громко, с фальшивым смешком, бросила в его сторону: «Ой, милорд, не смотрите туда! Наш оленёнок хорош, но он же… знаете, не для обычных вкусов. Слишком… сложный», — внутри у него всё вскипело. Жар стыда и бессильной злости обжёг ему щёки. Его маска даже не дрогнула, но пальцы под столом впились в бархат платья так, что чуть не порвали дорогую ткань. Он поймал взгляд смущённого нувориша и, через силу, всего лишь приподнял бровь — молчаливый, презрительный вызов. Ты слышишь, как с тобой говорят, как тебя унижают через меня? Это была не победа. Это был укус загнанного в угол зверя, но и этого хватило, чтобы нувориш нахмурился и отстранился от Кейси. А потом пришёл Он. Клиент с перстнем. Его рука, жирная, ухоженная, с дорогими кольцами, обвила талию Аластора, едва тот приблизился, и впилась пальцами в рёбра сквозь бархат. Боль, острая и унизительная, пронзила всё тело. Каждый палец будто метил территорию, оставляя невидимые синяки на душе. Аластор застыл на секунду, дыхание перехватило. Внутри завыла паника, дикое, животное желание оттолкнуть, ударить, сбежать. Но его горло выдавило лёгкий, игривый смех, который прозвучал как скрежет стекла по металлу. —Сэр, вы сегодня особенно решительны, — пропищал он фальцетом, извиваясь в хватке, но не вырываясь, а превращая это в часть танца. — Как же я теперь буду сосредотачиваться на игре? Все за столом захихикали.Клиент, польщённый, ослабил хватку, но не убрал руку. Аластор продолжал улыбаться, блестеть, шутить, провоцировать ставки. Его сердце бешено колотилось где-то в горле, а мысли были холодными и ясными: «Ещё час. Терпи. Это всего лишь тело. Оно не ты». Разрыв между тем, что он чувствовал, и тем, что показывал, был такой бездонной пропастью, что в ней могло затеряться всё — и боль, и стыд, и само его «я». Когда смена наконец кончилась и рука убралась, он почувствовал не облегчение, а глухую, всепоглощающую усталость, тяжелее любого платья. Цена каждого дня была слишком высока. --- Он не пошёл в бар сразу. Сначала он зашёл в подсобку для персонала — узкую, тёмную комнатку с вонючими швабрами. И там, за закрытой дверью, он рухнул на стену, сползая по ней вниз, пока не сел на грязный пол. Дрожь, которую он сдерживал часами, вырвалась наружу конвульсиями. Он закусил костяшку пальца, чтобы не закричать, не разрыдаться навзрыд. Его тело помнило каждое прикосновение, каждый похотливый взгляд, каждый впившийся палец. Он сидел так, пока холод бетона не просочился сквозь бархат платья и не остудил горячку стыда. В голове осталась только одна тупая, навязчивая мысль: «Дойти. Просто дойти до Хаска. До виски. Там где тишина». Когда он всё-таки вошёл в бар, он уже не мог улыбаться. Его лицо было серым, восковым, пустым. Он опустился на стул, и это движение отдалось ноющей болью в пояснице. Не глядя, он достал из потайного кармана на платье единственную монету — прохладную, гладкую — и положил её на стойку. Звонкий, ясный чвяк прозвучал в тишине как приговор. Хаск, не говоря ни слова, поставил перед ним стакан и налил виски. Затем его взгляд скользнул к монете, к лицу Аластора, и в жёлтых кошачьих глазах мелькнуло что-то — усталое понимание. Он молча сгрёб монету, и она исчезла в кармане его фартука. Потом он поставил на пол маленькую тарелочку с кусочком печени. «Для твоей кошки», — буркнул он, кивая на Мурку, свернувшуюся у ног Аластор, которую тот прихватил с собой. Тот выпил залпом, и огненная волна на секунду смыла ледяную онемелость. Хаск долил. —Перстень был, — тихо, без интонации, сказал Аластор, глядя в золотистую жидкость. —Видел, — отозвался Хаск, вытирая бокал. — Слышал, как ты его вёл. Мастерски. —Ага, за то синяки оставил. —Синяки заживают, — философски заметил Хаск. — Хуже, если бы заставил сломаться внутри. Характер потом не склеишь. Аластор кивнул, не в силах говорить. Что-то дрогнуло глубоко внутри — не слеза, а трещина в той ледяной скорлупе, что сковывала его грудь. Потом он услышал, как Хаск, не глядя на него, пробурчал: —Твоя Мурка, кстати, сегодня охрану в ужас привела. На кухне мышь настоящую поймала. Разодрала в клочья. Взгляд Аластора упал на Мурку, доедавшую печень. И впервые за весь день его губы, без всякого усилия, без приказа, дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем настоящую улыбку. —Молодец, солнышко, — прошептал он, и в этих словах было больше тепла и гордости, чем во всех его дневных репликах, вместе взятых. --- В своей комнате он сбросил платье на пол, и оно упало бесформенной кучей бархата и боли. Он стоял в своей домашней одежде, и его тело, наконец, вздохнуло полной грудью. Воздух показался сладким. Он не стал сразу ложиться. Он достал щётку и сел на ковёр. Мурка подошла сама, тычась влажным носом ему в ладонь. Первое движение щёткой по её спине было почти благоговейным. Вот оно. Единственное, что не требовало лжи, масок, усилий. Шерсть под щетиной была невероятно мягкой, живой, тёплой. Её мурлыканье вибрировало у него в ладони, распространяясь по руке, успокаивая сбивчивый, тревожный ритм сердца. Он водил щёткой снова и снова, закрыв глаза, растворяясь в этом простом, повторяющемся действии. Мысли утихли. Осталось только это: его рука, щетина, тёплый бок кошки и тихое, умиротворяющее урчание, заглушающее все голоса в голове. Когда шерсть блестела, а Мурка млела от удовольствия, он осторожно собрал с щётки пушистые клочья — чёрные и белые — и оставил этот комочек на тумбочке. Абсурдный, никому не нужный сувенир. След настоящей жизни. Потом он лёг, и Мурка устроилась у него под подбородком, уткнувшись холодным носом в шею. Его обняло не просто тепло. Его обняло спасение. Маленькое, хрупкое, храпящее, в виде трёхглазого комочка. Он прижал её к себе, вдохнул запах кошачьей шерсти, смешанный с запахом своего шампуня и пыли, и его последняя мысль перед тем, как сознание потонуло во тьме, была проста и ясна: «Пахнет домом. Пусть и ненастоящим. Но… пахнет». А на тумбочке, в полосе тусклого света, лежали два немых свидетеля дня: щётка с запутанными в щетине волосками — следы жизни, которую он выбирал, — и холодный, одинокий кружок монеты (уже другой) — оплата за жизнь, которую он терпел.