«Игровой Рай»

Утро начиналось не с пробуждения, а с капитуляции. Ещё до того, как сознание Аластора полностью всплывало из мутных вод сна, тело уже знало: сейчас будет больно. Мышцы, зажатые за ночь в спазме ожидания, ныли глухой, привычной болью. Он открыл глаза, и первый луч багрового света из-под ставни упал ему прямо в зрачок, как укол. «Начинается», — прошептало что-то внутри, холодное и безжалостное. Тёплый вес на груди пошевелился. Мурка, почуяв его бодрствование, потянулась, вонзив крошечные коготки ему в рубашку. Он не стал её отодвигать. Наоборот, прижал сильнее, уткнувшись лицом в её пушистый бок, вдыхая запах шерсти и сна — единственный честный запах в этом мире. —Ну что, Мурка, — его голос был хриплым от ночи, каждое слово давалось с усилием. — Опять в цирк идти. На арену. Где клоуны в костюмах подороже моей жизни будут тыкать в меня пальцами и требовать, чтобы я улыбался. Кошка ответила громким, бурлящим мурлыканьем и лизнула его в подбородок. Он усмехнулся — коротко, горько. Ей-то было хорошо. Ей не надо было надевать личину. Путь до гардеробной был крестным ходом. Он шёл, сгорбившись, по холодным коридорам, и каждый его шаг отдавался в тишине не эхом, а обвинением. Он чувствовал себя голым, незащищённым, словно его настоящая кожа осталась в той комнате с Муркой, а здесь бродил только нервный, дрожащий остов. Гардеробная для «Див» была длинным, зеркальным залом, пахнущим пудрой, духами и затаённой ненавистью. Когда он вошёл, там уже были Кейси и Вайолет. Они стояли у огромных трёхстворчатых зеркал, поправляя свои платья — одно изумрудное, другое цвета увядшей розы. Их разговор — пустой, звонкий, полный намёков на вчерашних «щедрых покровителей» — оборвался, как порезанная струна. Шесть глаз (по два обычных и два нарисованных) устремились на него. Взгляды скользнули по нему с ног до головы, оценивая, сравнивая, осуждая. — О, смотри-ка, наша диковинка пожаловала, — негромко, но нарочито чётко произнесла Кейси, подводя тёмно-синим карандашом губы. — Думала, после того случая с Зраком тебя в более… специализированные помещения переведут. В воздухе повис ядовитый смешок Вайолет. Аластор не вздрогнул. Он медленно прошёл мимо них к своему закутку с вешалками, чувствуя, как их взгляды впиваются ему в спину, будто желая прошить бархат платья и добраться до живой плоти. «Ах вы, куколки надушенные, — закипело у него внутри, острое и ядовитое. — Вы думаете, вы лучше? Вы думаете, то, что у вас между ног — правильное, даёт вам привилегию? Вы такие же скот на убой. Просто вас режут аккуратнее и подают с дорогим соусом лицемерия». Он не сказал этого вслух. Он лишь повернулся к ним, встретив их взгляды своим — плоским, красным, пустым за моноклем. —Благодарю за беспокойство, — его голос прозвучал ледяной струйкой, без единой эмоции. — Но моё место там, где платят больше. А платят, как известно, за эксклюзив. И за умение его подать. Он видел, как на их набелённых лицах появились пятна злости. Они ненавидели его не только за то, что он мужчина. Они ненавидели его за то, что он, даже будучи в их положении, умудрялся сохранять какую-то внутреннюю высоту, которую они давно продали за комплименты и побрякушки. Он отвернулся, приступая к облачению. Это была первая, крошечная битва дня. И он её выиграл, заплатив несколькими каплями яда, отравлявшего его изнутри. Потом пришла Старшая. Мадам Кармен — демонесса в строгом костюме-фраке, с лицом из воска и глазами-бусинками, которые видели всё и никого не видели. Она прошла по залу, как инспектор по казарме. — Кейси, тени кричат. Смой. Смотри на Вайолет — вот эта лёгкая дымка, это элегантно. Ты же выглядишь, как пострадавшая от взрыва в парфюмерной лавке, — её голос был сухим, как треск пергамента. — Вайолет, шлейф подобрать. Тащишь за собой грязь с полуподвального этажа. Неприлично. Она остановилась перед Аластором. Её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по каждому шву, по каждой блёстке. —Аластор, — произнесла она, и когда она произнесла его имя, там не было ни капли ласки, только констатация. — Сегодня у нас визит Совета Теней. Двое. Старые, скучные, но чудовищно богатые. Им нужна не грубость, а… атмосфера. Утончённый разговор. Блеск эрудиции. Ты знаешь, что делать. Она не спросила, сможет ли он. Она приказала. И добавила, понизив голос, но так, что слышали все: —И сними это вечное кислое выражение с лица, пока оно не вмерзло в кожу. Ты — украшение. Украшение должно радовать глаз. Клиент платит за иллюзию удовольствия, а не за созерцание чьей-то личной трагедии. Она ушла, оставив за собой гробовую тишину. Аластор стоял, чувствуя, как жар унижения медленно поднимается от шеи к щекам. Его пальцы сжали край туалетного столика. «Украшение. Иллюзия. Трагедия», — пронеслось в голове, и каждое слово било по самолюбию, как молоток. «Да, мадам, — язвительно ответил он ей в мыслях. — Я здесь для того, чтобы развлекать ваших ублюдков, пока они не решат, что им нужно что-то поживее. А потом вы придёте и скажете, что я недостаточно ярко сиял, чтобы оправдать свою цену. Прекрасная логика. Логика падальщика». Но лицо его осталось бесстрастным. Он лишь поправил монокль и вышел в зал. Война только начиналась. --- Зал «Игрового Рая» сегодня дышал иначе. Воздух был гуще, наэлектризованнее. Играли не на фишки, а на доли райских территорий, на контракты душ, на политическое влияние. И Аластор, скользя между столами, был частью этого дьявольского биржевого стакана. Клиент первый: «Интеллектуал». Демон Совета Теней, похожий на высушенную мумию в дорогом смокинге. Его пальцы, обтянутые пергаментной кожей, перебирали фишки без интереса. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. —Расскажи, дитя, — его голос был шелестом падающих листьев. — Ты, с твоей… эстетикой ретро. Это ностальгия по чему? По времени, когда люди ещё верили в мораль? Или просто дешёвый трюк для привлечения внимания? Вопрос был ударом ниже пояса, замаскированным под светскую беседу. Аластор почувствовал, как внутри всё сжимается от ярости. Он улыбнулся, обнажив острые жёлтые зубы. —Ностальгия, сударь, — его голос зазвучал бархатно, но в нём зазвенела сталь, — это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Одни тоскуют по прошлому. Другие… вынуждены носить его как униформу, потому что настоящее не оставило им иного выбора. Но разве не в этом прелесть игры? Мы все здесь носим маски. Одни — из бархата и блёсток. Другие — из цинизма и скуки. Он видел, как в глазах старика мелькнул холодный интерес. Не одобрение. Любопытство хищника, увидевшего необычную дичь. Аластор продолжил, мягко подталкивая ставки, вплетая в разговор намёки на риск, на славное прошлое азарта. Клиент оживился. Игра пошла. А внутри Аластора тошнило. От этого разговора, от необходимости быть «умной диковинкой», от осознания, что его боль, его история — всего лишь пикантная приправа для чьего-то скучающего ума. «Нет, старый червь, — думал он, глядя на его иссохшие пальцы. — Я тоскую не по морали. Я тоскую по моменту, когда мог плевать на таких, как ты, и мне за это ничего не было бы. А теперь я должен полировать твоё чудовищное эго своим остроумием. Превосходно». Клиент второй: «Животное». Пришёл позже, уже подвыпивший. Массивный демон-гнолл с мутными глазами и руками, которыми, казалось, можно было переломить быка. Увидев Аластора, он зарычал от удовольствия. —А вот и моя оленина! Иди сюда, красотка! Его рука схватила Аластора за запястье и потащила к столу. Боль, острая и грубая, пронзила руку. Аластор позволил себе изогнуться, как лоза, не сопротивляясь, но и не приближаясь. —Сэр, вы меня смущаете! — пропел он фальшивым, игривым тоном, в котором кипела ненависть. — Как же я буду следить за картами, если все мои мысли только о вашей… силе? Гнолл захохотал, обнажив гнилые клыки, и шлёпнул его по крупу. Удар отдался глухой болью. Аластор заставил себя рассмеяться в ответ, в то время как внутри всё кричало от унижения. Он сел рядом, превратившись в послушную, болтливую куклу, провоцируя Гнолла на безрассудные ставки. Каждое прикосновение той лапы, каждое похабное слово были как удар раскалённым железом по коже. Он улыбался, а его душа корчилась в позоре. «Тварь. Грязная, тупая тварь. Ты даже не понимаешь, какую игру ведёшь. Ты думаешь, это ты меня держишь? Нет. Это я веду тебя к разорению, шаг за шагом. И твои лапы на мне — всего лишь плата за твой будущий крах. Наслаждайся, пока можешь». Когда Гнолл, проигравшись вчистую, ушёл, пошатываясь и ругаясь, Аластор остался сидеть, чувствуя, как место, куда тот шлёпнул его, горит огнём стыда. Его руки под столом сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони сквозь перчатки. Клиент третий: «Торгаш». Он пришёл ровно тогда, когда Аластор надеялся, что день закончится. Клиент с перстнем. Его взгляд сегодня был особенно владетельным. Он не просто играл. Он приобрёл право на вечер Аластора. И он это знал. — Ну что, сокровище, — он обнял Аластора за талию, притянув к себе так близко, что тот почувствовал запах дорогого вина и пота. — Пора получать дивиденды с моих вчерашних инвестиций. Он не просто ласкал. Он инспектировал. Его пальцы скользили по швам платья, проверяя качество ткани, ощупывали кость таза под бархатом, оценивали товар. Потом он наклонился и прошептал на ухо то, от чего у Аластора похолодела кровь. Не похабность. Хуже. Циничное, подробное описание того, что он хочет сделать с ним позже, в одной из комнат. И сумма, которую он за это готов заплатить. Мир на секунду поплыл. Аластор увидел себя со стороны: изящную куклу в объятиях жирного демона, чьи губы шевелятся у самого его оленьего уха. Внутри поднялась такая волна панического отвращения, что его чуть не вырвало прямо там. Но его тело, выдрессированное годами ада, сработало само. Из его горла вырвался томный, соблазнительный смешок. —О, сэр, какой вы… нетерпеливый, — его собственный голос прозвучал для него чужим, грязным. — Но ведь лучший момент — тот, которого ждут. Дайте закончить игру. Сделайте ставку, от которой содрогнётся весь зал. А потом… потом мы обсудим ваше… предложение. Он вывернулся из объятий с грацией угря, поймал взгляд другого игрока и подмигнул, переключая внимание. Он работал на автопилоте, его ум был пуст и звенел, как разбитый колокол. А внутри, под слоем льда, кипела чёрная, беззвучная ярость. «Дивиденды. Инвестиции. Торговый термин для того, чтобы купить кусок чужой души. Иди к чёрту. Иди к чёрту со своими деньгами и своими грязными руками. Я не товар. Я не…»Но он был. Именно товаром. И он только что подтвердил это, не оттолкнув его, а вступив в торг. Именно в этот момент он увидел Его. Валентино. Хозяин стоял на лестнице второго этажа, опираясь на перила, и наблюдал. Не за игрой. За ним. За Аластором. Его розовые глаза, флюоресцирующие в полумраке, были прикованы к сцене у стола. На его лице играла странная, задумчивая улыбка. Он видел, как Аластор вертится, как парирует, как продаёт себя по кусочкам. И ему, казалось, это нравилось. Не как похабное зрелище, а как доказательство работы отлаженного механизма. Его самый ценный экземпляр функционировал безупречно. Позже, когда клиент с перстнем, удовлетворившись обещанием, ушёл делать очередную ставку, Валентино спустился. Он прошёл через зал, как корабль через рябь, и остановился рядом с Аластором, поправлявшим сбившееся перо. —Оленёнок, — его голос был сладким, как сироп, и таким же липким. — Ты сегодня… просто сияешь. Настоящая звёздочка моего заведения. — Его длинная, изящная рука потянулась и поправила прядь красных волос на виске Аластора. Прикосновение было легким, но от него по коже побежали мурашки отвращения. — Я наблюдал. Ты идеально чувствуешь клиента. Но помни… — Он наклонился ближе, и его шёпот стал опасным, как лезвие бритвы. — Сияние не должно быть слишком личным. Ты светишь для них. Не для себя. Не позволяй… торговцу думать, что он купил тебя целиком. Только я решаю, что и кому продавать. Понял? Он не ждал ответа. Он похлопал Аластора по щеке — жест, одновременно ласковый и унизительный — и удалился. Аластор стоял, чувствуя, как от того прикосновения на его щеке осталось пятно грязи, которое не смоешь. Валентино только что дал ему урок: ты можешь быть виртуозом, звездой, лучшим товаром. Но хозяин — всегда он. И он напомнил об этом в самый момент, когда Аластор пытался убедить себя, что хоть как-то контролирует ситуацию. --- Вечер у Хаска сегодня был не спасением, а дополнительной пыткой. Аластор пришёл, едва волоча ноги. Его бросило в стул, и он не сразу смог разжать пальцы, сведённые судорогой. Мурка, почуяв неладное, забралась к нему на колени и уткнулась мордой в его живот, тихо мурлыча. Хаск, увидев его, молча налил двойную порцию чего-то крепче виски. Аластор сгрёб стакан, выпил, закашлялся. Потом достал монету. Его рука дрожала, и монета, упав на стойку, подпрыгнула и зазвенела жалобно. — Система, — хрипло сказал Аластор, не глядя на Хаска. Его голос был поломанным. — Он называет это системой. Безупречный механизм. Я — шестерёнка. Шестерёнка, которая должна сиять, греметь и не иметь собственного мнения, чтобы не нарушить ход всего этого… этого ада. Хаск вытер бокал, долго молчал. — Система, — наконец произнёс он своё любимое слово. — Она перемалывает. Одних — в пыль за день. Тебя… она точит. По миллиметру. Чтобы ты дольше служил. Чтобы не сломался раньше времени, не обесценил вложения. — Я ненавижу их, — выдохнул Аластор, и в этих словах была вся накопившаяся за день горечь. — Ненавижу этих старых червей, которые думают, что могут купить мои мысли. Ненавижу этих животных, которые пачкают меня своими лапами. Ненавижу этого торгаша, который… который смотрит на меня, как на отрубленный кусок мяса на прилавке. И больше всего… — он замолчал, сжав зубы. — Больше всего я ненавижу то, что они правы. Что я есть этот товар. И что единственное, что я могу сделать — это быть дорогим товаром. Чтобы они хоть немного боялись испортить упаковку. Он говорил, а его рука машинально гладила Мурку. Кошка мурлыкала ещё громче, будто пытаясь заглушить его боль. —Знаешь, что самое мерзкое? — продолжил он, уже почти шёпотом, обращаясь скорее к Мурке, чем к Хаску. — Что иногда, в самые отвратительные моменты, я ловлю себя на мысли… что мне нравится их обводить вокруг пальца. Что я получаю какое-то больное, грязное удовольствие, когда этот наглый торгаш платит бешеные деньги, а я внутри смеюсь над ним. Я становлюсь частью этой грязи, Мурка. Я пропитываюсь ею. И однажды отмыться будет невозможно. Хаск вздохнул, глубоко, по-стариковски. —Ты не грязь, — сказал он грубо, но твёрдо. — Ты тот, кто вынужден жить в ней. Разница есть. И пока ты это помнишь, пока есть вот это, — он кивнул на кошку, — система тебя не сотрёт. Она будет точить. Будет больно. Но не сотрёт. Аластор не ответил. Он просто сидел, прижимая к себе тёплый, мурлыкающий комочек, и слушал, как тикают часы над барной стойкой, отсчитывая секунды до следующего утра, до следующего витка. --- В комнате было тихо. Платье валялось на полу, как сброшенная шкура. Аластор сидел на ковре в домашней одежде, прислонившись спиной к кровати. Мурка лежала у него на коленях, и он расчёсывал её шерсть, но сегодня движения были медленными, бессильными. Мысли, которые он гнал весь день, наконец настигли его здесь, в безопасности, и обрушились всей своей тяжестью. — Они все правы, Мурка, — тихо говорил он, глядя в стену. — Старшая, Валентино, эти клиенты… Я — украшение. Инструмент. Товар. И каждый день я подтверждаю это. Каждой улыбкой. Каждым подобострастным словом. Каждым разом, когда я не отталкиваю те руки. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щекам медленно, против его воли, катятся горячие слёзы. Он не рыдал. Он просто плакал — тихо, беззвучно, от полной, всепоглощающей усталости и отчаяния. —Я не знаю, сколько ещё смогу, — прошептал он, обнимая кошку. — Кажется, что с каждым днем во мне остаётся всё меньше… меня. Остаётся только эта маска. Эта язвительная, злая, холодная кукла. И скоро… скоро и она сотрётся. Мурка вывернулась и лизнула его прямо по мокрой щеке. Он вздрогнул, затем слабо усмехнулся. —Прости, солнышко. Напугал тебя. Не слушай меня. Я просто… устал. — Он погладил её по голове между рожками. — Ты-то меня не продашь, да? Ты меня просто так любишь. Даже такого. Даже вот этого. Он погасил свет и лёг, прижав Мурку к груди. Темнота не принесла покоя. Она была полна отзвуков дня: смеха, шепота, лязга фишек, скрипа перстня по бархату. Его тело помнило каждое прикосновение, и какое-то из них — то самое, циничное предложение на ухо — всплывало снова и снова, заставляя его содрогаться. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как его разум, измождённый до предела, наконец начинает отключаться. Последним ощущением было тёплое, ровное дыхание кошки у его лица и одна, последняя, тоскливая мысль: «Завтра система запустится снова. И снова. И снова. Пока от меня не останется только блестящая пыль. А Валентино будет смотреть на это и улыбаться, потому что система работает безупречно». И он заснул не от умиротворения, а от полного, абсолютного истощения — того самого, что наступает, когда понимаешь анатомию своей клетки до последнего винтика, и знаешь, что сломать её невозможно. Можно только медленно истираться о её стены.