«Игровой Рай»

Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, как бархатная пелена. Она поглотила последний отзвук шагов в коридоре, последний гул с того света, что оставался за дверью. Аластор не рухнул на кровать, не сполз по стене. Он просто облокотился спиной о дерево двери, запрокинул голову и закрыл глаза, давая шуму в ушах утихнуть, а дрожи в коленях — улечься. Усталость была не просто физической. Она была костной, въевшейся в самую сердцевину. Казалось, даже его оленьи рожки отяжелели. Он чувствовал на коже эхо сегодняшнего дня — не боль, а тяжёлое, липкое ощущение чужих рук, чужих взглядов, чужих желаний, которые он был обязан терпеть. От Маркуса осталось особенно противное послевкусие — не грубость, а холодная, деловитая похотливость, как если бы тебя не просто лапали, а составляли на тебе подробную опись. Он открыл глаза в полумраке. В углу кровати, на его подушке, лежал тёмный, недовольный комочек. Мурка. Она свернулась так плотно, что казалась одним большим, обиженным глазом с тремя золотыми зрачками. Она не спала. Она блюла обиду. Что-то внутри Аластора, что было сжато в тугой, болезненный узел весь день, при виде её тихо разжалось. Не полностью. Но достаточно, чтобы он смог оттолкнуться от двери и медленно, будто пробираясь через густой сироп, подойти к кровати. Он скинул туфли, и босые копыта с облегчением упёрлись в прохладный пол. Потом, даже не думая снимать платье, он присел на корточки перед ней, опустившись на уровень её глаз. — Ну что, солнышко, — его голос прозвучал в тишине негромко, хрипло от напряжения, но мягко. Совсем не тем сладким, томным тембром, которым он говорил с клиентами, и не тем ледяным шёпотом, которым вещал сам себе. Это был его настоящий, уставший голос. — Рассердилась на меня? Мурка не шевельнулась. Только один золотой глаз приоткрылся чуть шире, уставившись на него с немым укором. В её молчании не было злости. Была обида — простая, чистая, животная обида существа, которое не понимает, почему его заперли, бросили, почему мир внезапно стал враждебным. Аластор вздохнул. Неглубоко, устало. Как будто выпуская из лёгких последние пары дневного ада. —Прости, что опоздал..И оставил одну— Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Пальцы в тонкой перчатке коснулись её головы между маленьких, изящных рожек. Шерсть под ними была невероятно мягкой и тёплой. — Но пришлось. Там, снаружи… сейчас стало опаснее. Из-за меня. Из-за того, что ты мне важна. Он говорил просто, почти буднично, поглаживая её от лба к шее ритмичными движениями. Он не строил сложных планов вслух. Не пытался объяснить логику интриг Валентино. Он просто делился грузом, сбрасывал его в это единственное безопасное место — в тишину, которую разделял только с ней. —Валентино, увидел тебя сегодня. И всё понял. Умная сволочь, — в голосе Аластора на секунду прорвалась горькая, уставшая досада, но не на Мурку. Никогда на неё. На ситуацию. На собственную оплошность, что позволил хоть что-то настоящее стать видимым. — Понял, что если захочет ткнуть меня посильнее, может ткнуть через тебя. Сделать тебе больно, чтобы мне было больнее. — Он помолчал, его пальцы замерли. — Моя вина. Я впустил тебя в эту клетку. Сделал тебя… моим слабым местом. Он говорил это без пафоса, как констатируя погоду. Но в этих простых словах была вся горечь его положения. Мурка, наконец, сдалась. Она потянулась, упёрлась передними лапками ему в колено, выгнула спину в довольной кошачьей дуге и ткнулась влажным, холодным носом ему в ладонь. Не мурлыкала ещё. Но это было прощение. Немудрёное, честное, кошачье. И в этот момент вся его холодная рассудочность, весь слой льда, который он намораживал на себя с утра, растаял. Улыбка, настоящая, не нарисованная, дрогнула в уголках его губ — маленькая, усталая, но искренняя. Она добралась даже до его красных глаз, смягчив их обычно пустой блеск. —Вот и ладно, — прошептал он, и голос его стал ещё тише, почти нежным. — Не дуйся. Всё будет… как-нибудь. Надо будет просто быть… осторожнее. Умнее. Он не стал сразу вставать. Посидел так ещё, гладя её, слушая, как её дыхание выравнивается. Мысли его, обычно острые и язвительные, теперь были обрывистыми, усталыми. «Нервный срыв… эти слезы...глупость. Просто накопилось. Зрак, потом этот Маркус, потом Мурка… Слишком много за раз. Надо отдышаться», — думал он, не строя сложных конструкций. «Вернуться к тому, как было. К рутине. К маске. К джазу в зале и виски у Хаска. Только теперь… теперь за маской будет не просто я. Там будет я и она. Надо, чтобы маска была безупречной. Не для Валентино. Не для этих рож. А для того, чтобы за этой маской, в тишине, всегда было это тёплое, мурлыкающее солнышко. Чтобы не было к ней повода прикоснуться. Никому». Это был не военный план. Это было инстинктивное решение — спрятать своё единственное сокровище поглубже, за высокой, безупречной стеной собственного достоинства. Наконец он поднялся, постанывая. Стянул платье — оно упало на пол с тяжёлым, шелковистым шуршанием, как сброшенная кожа. Надел старую мягкую рубашку, и её простая ткань была бальзамом. Потом лёг на кровать. Мурка не заставила себя ждать. Она тут же забралась к нему на грудь, устроилась, подобрала лапки и наконец завела своё громкое, бурлящее мурлыканье. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся лицом в её бок, вдыхая простой запах шерсти и сна. Он не строил больше стратегий. Он просто чувствовал. Тяжесть дня. Тепло Мурки. Тихий, глухой гнев на то, что даже это последнее пристанище стало полем боя. И решимость — смутную, не оформленную в слова, но упрямую, как скала, — держать этот крошечный островок тепла в безопасности. Любой ценой. Не потому что он гениальный тактик, а потому что это было всё, что у него осталось от самого себя. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы заставить его собрать в кулак последние силы, чтобы продержаться ещё один день. И ещё один. Засыпая, его последняя мысль была простой и ясной, как утренний свет: «Завтра… завтра просто буду делать всё так же хорошо, как раньше. Только… чуть лучше. Безупречнее. Чтобы не было к чему придраться. Чтобы у неё всё было хорошо». --- Бар «Игрового Рая» после полуночи был другим местом. Не парадной витриной порока, а его усталыми, опустошёнными задворками. Яркий свет был приглушён, остались лишь дежурные лампы, отбрасывающие длинные тени от пустых столов. Воздух, ещё пару часов назад густой от духов, пота и азарта, теперь выстыл и пахло преимущественно мыльным раствором и табачным пеплом. Хаск стоял за своей полированной стойкой, как капитан на мостике покинутого корабля. В его руках бокал, который он начищал уже в десятый раз до идеального, немыслимого блеска. Движения были автоматическими. Его жёлтые, кошачьи глаза смотрели сквозь стекло, в никуда, но видели всё. Сегодняшний день крутился у него в голове, как заезженная пластинка с одной особенно абсурдной песней. «Мурка», — думал он, и губы его дёргались в подобии усмешки. «Чёрт побери. Чуть не разнесла зал. Прямо по центру. Салат оливковый как шрапнелью. Это было… почти искусство. Хаос в самом сердце вылизанного, прилизанного ада». Для него,видавшего за свои долгие годы за этой стойкой всё — от драк на ножах до сцен патологической «любви», — этот кошачий десант стал глотком чего-то дикого, живого, неподконтрольного. Небольшой, но от этого лишь более ценной победой жизни над мертвецкой бутафорией этого места. Но потом он видел лицо Аластора. И усмешка сползла. «А вот это уже не смешно. Он за себя никогда так не блядовал. Никогда. Стоял бы бледный, да, злой, да. Но не этот… этот животный ужас в глазах. Не за себя. За неё. Интересно… Любовь. Вот так, посреди всего этого дерьма. К трёхглазой дворовой кошке. Единственная честная, неподдельная вещь во всей его бутафорской жизни». Позже он видел, как Аластор выходил из зала. Не один. Рядом с ним был тот самый тип — нувориш с хищным лицом, Маркус, что ли. Хаск имён не запоминал, если только они не были постоянными и не платили щедро. Этот был из щедрых. И наглых. «Вышел с ним, — мысленно констатировал Хаск, без осуждения. «Рутина. Часть расписания. Но сегодня… сегодня не так. Шёл не как на работу. Шёл как на расстрел. Зная, что отказываться нельзя. Потому что иначе…» Хаск вздохнул,поставил бокал. Он знал. Он всё всегда знал. Он знал, что Аластор не для этого. Чувствовал его холодную, почти что асексуальную сущность, тщательно скрытую под маской томной дивы. Ирония была горше самого прокисшего вина в его погребе: человек, для которого физическая близость была пыткой, вынужден продавать её как главный товар. «Как он выключается? —думал Хаск, наливая себе в толстый стакан чистой, обжигающей жидкости из-под стойки. «В какой момент там, внутри, гаснет свет? И что остаётся, когда он возвращается? Пустота. И эта кошка, которая эту пустоту каким-то чудом, одним своим мурлыканьем, заполняет». Он собирался сделать первый глоток, когда почувствовал присутствие. Не звук шагов. Изменение давления воздуха. Запах дорогих сигар и чего-то сладковато-гнилостного. Хаск не обернулся. Он просто замер, стакан в руке. — Работаешь, Хаскер? — голос Валентино был приятным, бархатным, и оттого в разы более опасным. Он вплыл в пространство бара, заняв его собой, как заполняет пустоту ядовитый газ. Хаск медленно повернулся, поставил стакан. Его морда, покрытая серо-голубой шерстью, была непроницаемой маской вечной усталости. —Закрываюсь, босс. Подытоживаю. Валентино прислонился к стойке, его розовые, светящиеся в полумраке глаза скользнули по полкам с бутылками. —Подводишь, значит, итоги дня. Интересный день был, а? — Он протянул руку, взял со стойки случайную вишенку из коктейля, раздавил её между длинных пальцев. Красный сок стекал по лавандовой коже. — Мой лучший экземпляр. Моя звёздочка. И вдруг — истерика из-за бродячего животного. Позорище на весь зал. Хаск молчал, вытирая уже сухую стойку. —Шлюха с придурью, — продолжил Валентино, его голос стал слаще, ядовитее. — Я его из грязи поднял, обул, одел, кормлю. А он… он ставит какую-то тварь выше репутации моего заведения! Выше моих правил! Каждое слово было как удар хлыста. «Шлюха». «Тварь». «Придурь». Хаск чувствовал, как под его шерстью, в старых, изношенных мышцах, закипает ярость. Тупая, первобытная, кошачья ярость. Его пальцы вцепились в мокрую тряпку под стойкой так, что суставы побелели. Он видел перед глазами не Валентино, а образ: свой собственный кулак, врезающийся в это самодовольное, розовое лицо. Звук хрустящего хитина. Удовлетворение. Но он также видел и другое. Последствия. Не для себя. Для Аластора. Для Мурки. Система не прощает сбоев. Особенно таких наглых, как удар по самому хозяину. Он опустил голову, делая вид, что проверяет что-то под стойкой. Собрал всю свою волю, всю свою многолетнюю выдержку, в один ледяной комок и затолкал туда ярость. Заморозил её. —Тяжёлый день у всех выдался, — пробурчал он нейтрально, голос его был хриплым, но ровным. — Нервы. Валентино фыркнул, но, кажется, удовлетворился этой формальной констатацией. Он заказал свой обычный ночной напиток — что-то мутно-фиолетовое и сладкое. Выпил залпом, поморщился, будто от гадкого вкуса, но Хаск знал — тому нравилось. —Ладно. Оставь это. Я пойду. В этот вертеп, который вы называете моим особняком, — он с отвращением махнул рукой, словно особняк был каторгой. — Прибери тут. И смотри, чтобы больше никаких… сюрпризов. Он развернулся и ушёл, его тяжёлые шаги постепенно затихли в глубине коридоров. Только когда полная тишина вновь воцарилась в баре, Хаск выдохнул. Длинно, с дрожью. Он схватил тот самый стакан, что готовил себе, и осушил его одним движением. Алкоголь обжёг горло, спустился в желудок тяжёлой, греющей волной. Это был не кайф. Это была дезинфекция. Омовение от только что пережитого яда. Он закончил уборку механически, потушил основные лампы. Бар погрузился в полумрак. Он прошёл в свою «комнату» — не комнату даже, а каморку за складом алкоголя. Здесь пахло пылью, деревом от старых ящиков и вечным, лёгким запахом спирта, въевшимся в стены. Была койка, застеленная грубым бельём. Тумбочка с парой потрёпанных книг (редкость в аду) и шкафчик с его личным, самым дешёвым и самым крепким запасом. Он скинул фартук, повесил цилиндр на гвоздь, сел на койку. Он тоже был узником. Его тюрьма была барной стойкой, его долг — молчаливое наблюдение и присмотр за ночным заведением, его призрак — собственное прошлое, о котором он не говорил ни с кем. Даже с Аластором. Он налил себе ещё, уже не стакан, а прямо из горлышка. Глубокий, длинный глоток. Потом лёг, уставившись в потолок, по которому ползли тени от уличного света. Он думал об Аласторе, который, наверное, уже спал, обняв свою кошку на другом конце этого проклятого здания. Два узника в золотой клетке Валентино. Один нашёл утешение в тёплом, живом комочке шерсти. Другой — в обжигающей, мёртвой жидкости, которая на время притупляла остроту реальности. Тишина за стенами была обманчива. Она не означала покоя. Она была просто паузой в бесконечном скрежете механизма, который завтра запустится снова. А им, двум узникам, оставалось только готовиться к новому витку, каждый по-своему: один — оттачивая маску безупречности, другой — закаляя душу против яда, что лился с самого верха их маленького, уродливого мира.