Доброволец

Очередная репетиция — очередная стычка с коллегами по «цеху» и тренировка в острословии. Ни один день что в театре, что на этом чертовом фестивале не обходится без криков, истерик и ругани. Но если в Милуоки их спасают родные стены, которые, пусть и грозятся треснуть от лишнего дуновения ветерка, хотя бы как-то не дают посторонним услышать и увидеть всю закулисную грязь, то в Ветвуд-роке каждый из труппы находится под прицелом тысячи глаз. Сцена — открытое пространство, куда может прийти любой желающий, несмотря на график репетиций. Поляна фестиваля — раздолье, где нет места тайнам и секретам. Только цветастые трейлеры, напоминающие вагончики хиппи, дают отдаленное чувство уединения и личного пространства, но сценку в них, увы, не поставишь. Но, по правде говоря, Блейн был бы рад репетировать в трейлере. Только в индивидуальном порядке. Один на один с режиссером. Из раздумий его вырывает очередной истеричный вскрик то ли Дилана, то ли Марисоль. Блейн, поморщившись от их визгливых голосов, бросает неприязненный взгляд в сторону коллег. Игнорировать этих двоих не так просто, как кажется, и всякая репетиция с ними превращается для Блейна в испытание сколько настоящее, столько и невыносимое. Их разговоры, их вид, их комментарии — все претит. Каждое слово, сказанное ими, звучит так, будто по стекло царапают острым предметом. Собрав всю волю в кулак, набрав воздуха в легкие, Блейн сжимает челюсти и... отворачивается в сторону, чуть смяв сценарий в руках. Все внутри подбивает его сказать какую-нибудь гадость, колкость, чтобы заставить Марисоль дуть щеки, выпучивать глаза и топать каблуками при уходе со сцены, а Дилана — бросить все и, подобно бродячей собачке, бежать по ее следам с жалобными и заискивающими взглядами. Зрелище это было бы поистине забавное и унизительное — прямо отрывок из какой-нибудь известной пьесы. Но Блейн пересиливает себя и молчит. Молчит упорно, молчит с таким усилием, что из носа, как в детских мультфильмах, пойдет пар, а сценарий вот-вот превратится в печальный белый ком в его руках — настолько сильно сжимаются кулаки. Блейну кажется, что он, сдерживаясь, молчит целую вечность, но на самом деле прошло всего минут пять, если не меньше. Все-таки оставаться в стороне, быть тихим и незаметным, не получать хотя бы долю внимания — вот, что больше всего невыносимо для Блейна. Ему катастрофически необходимо внимание всех вокруг так же сильно, как рыбе — вода. Необходимо настолько, что не имеет значения, какое именно это внимание и каким образом оно получено. В детстве это приносило много проблем: Блейн был интересен остальным, только когда творил какое-то «непотребство», как называли все его шалости взрослые. Сверстники, впрочем, выражались куда жестче, и в ход шли не только слова, но и кулаки. Только даже получая очередную выволочку от учителей и родителей, получая очередной синяк от «друга», Блейн, весь ощетинившись, подобно бродячему коту, дерзил в ответ еще хлеще. Но дерзил лишь для вида. Чтобы его не принимали за слабака, который стерпит и примет любое замечание, даже сказанное по делу. Но вот где-то глубоко внутри... не в желудке, конечно, а поближе к сердцу — в общем, где-то там всякий раз собирался комочек болезненного удовлетворения. Его наконец заметили, пусть и так образом. Плохой результат — все еще результат. Наверное, по этой причине он решил стать артистом. Блейн нервным движением руки зачесывает челку и бросает на коллег колючий взгляд. Внутри все уже клокочет от желания прекратить этот словесный понос каким-нибудь едким замечанием в сторону этих двоих. Но не успевает Блейн поддаться этому порыву, как раздается строгий женский голос. Их дорогая и неповторимая мисс режиссер. Хитрая, цепкая, жесткая. Дашь ей палец — откусит руку по локоть. Как, впрочем, и Блейн. Это сходство должно было сделать их совместную работу невыносимой, — правда, иногда так все же ощущается — но по забавной случайности как будто именно это качество помогло им сработаться. Идеальными напарниками их не назвать: они по сей день могут сцепиться на пустом месте с легкой подачки Блейна. Однако… однако никто из режиссеров или актеров и актрис не мог вынести язвительную и своеобразную натуру Блейна, но Блэр может. Может и рявкнуть на него в ответ с такой силой, с какой и пьяные мужики на него не орали. И отчего-то… это до сих пор действует на Блейна. В разной степени, конечно, но как будто какое-то внутреннее уважение — тоже своеобразное — к Блэр, как к режиссеру и человеку в целом, выросло именно за счет этого сходства. Видимо, теперь Блейн испытывает к ней не только уважение. Вот только с какого момента это началось — загадка для него самого. Блейн подавляет смешок, наблюдая, как его коллег отчитывают, словно нашкодивших детсадовцев, и пытается скрыть заинтересованный взгляд. Вся нецензурщина, которую Блэр так хочется вываливать мгновенно, облачается в обтекаемые и завуалированные формы, об истинном смысле которых догадывается лишь знающий человек. Точнее, люди, а именно вся их скромная труппа. Блейн чуть наклоняет голову, пряча довольную ухмылку, стоит Блэр позволить просочиться смачному ругательству в сторону Дилана и Марисоль. Сколько бы неповторимая мисс режиссер не пыталась вылепить из себя терпеливую и возвышенную натуру, она все равно остается и останется несдержанной и острой на язык «вишневой бомбой», как пели The Runaways. Отчего-то это чертовски привлекает и возбуждает, хотя Блейн был уверен, что в его вкусе — что внешностью, что характером — абсолютно иные девушки. Сидя на сцене свесив ноги, Блейн чуть расслабляет руки и подается назад — поза становится привычно нахальной и вальяжной. Наконец, он подает голос: — Кстати, а вам не кажется, что… — Завали, — в ту же секунду отчеканивает Блэр, не удостоив его и взглядом. Блейн едва ли сдерживает возмущенный вздох. Во-первых, никто не оценил его вид и то, с какой кинематографичной точностью оказался построен кадр без особых усилий. Он, сцена, сценарий в руках, подобие расслабленного взгляда, раскованные жесты, неуложенные волосы, которых мягко касается вечернее солнце. Это нужно ловить на камеру, а истеричные Дилан и Марисоль, которых разгневанная Блэр готова придушить голыми руками, даже посмотреть не удосужились. Тем более Блэр! Ее внимания и взгляда Блейн особенно ждал и ждет, но она слишком увлечена прилюдной казнью его коллег. Во-вторых, его гордая натура оскорблена таким мелочным «завали». Хочется встрять в их ругань, ворваться наглым вихрем, провоцируя каждого из них, но с разной целью. Марисоль — откровенно поржать с ее побагровевшего лица. Дилан — в очередной раз проверить, насколько долго он способен быть половой тряпкой. Блэр… хочется провоцировать, чтобы быть замеченным ею. Как будто бы неважно, какой ценой. Почему-то она замечает его, лишь когда он устраивает вокруг полный хаос. Блэр... да ее и просто хочется. Быстро скинув наваждение, Блейн отбрасывает гордыню в сторону и, поднявшись, в пару медленных шагов оказывается рядом. Для всех — рядом с коллегами, но для него самого — рядом с Блэр. По левую руку от нее, чуть за спиной, словно тень, но важнее, что позади нее. Главный страх — быть незаметным, маленьким, лишенным взглядов — медленно уступает место чему-то другому… какому-то странному потаенному желанию, которое Блейн не то что объяснить, но даже внятно сформулировать для самого себя не в силах. Пока что. Одно он понимает точно: получать требования Блэр ему нравится так же сильно, как и нарушать их. — Я лишь хотел заметить, что вокруг стало слишком много зевак, которые заинтересованы в нашем провале, — понизив голос, вновь говорит Блейн. Дилан и Марисоль бросают на него недовольные взгляды, но поджимают губы в молчаливом согласии — никому из них не хочется стать объектом сплетен. Но Блейну, откровенно говоря, насрать на их мнение с высокой колокольни, потому что говорит он только для Блэр. Едва склонившись к ее уху, смотрит чуть вперед, но никак не на нее. Звучит так, будто ему нет никакого до нее дела. Будто он вновь испытывает ее нервы на прочность. Звучит так, будто сам Дьявол предлагает сделку. Может, роль Мефистофеля писалась специально для него? — Наше время на репетицию мы и так почти просрали, так что… может, пора свалить подальше от непрошенных зрителей, м, мисс режиссер? Обращение к ней он произносит с особым нажимом, который имеет значение только для него. Только он истинно понимает вложенный смысл, пока все остальные в очередной раз ищут в этом издевательскую подоплеку. Блейн замолкает в ожидании, но отходить не спешит. Бросает буквально секундный взгляд на Блэр: все матерные слова почти субтитрами сияют на ее разгневанном лице, — и его до странного сильно тянет задержаться в этом моменте. Рассмотреть ее эмоции дольше, ближе. Одна настойчивая мысль вновь начинает стучать в висках: «Заметь меня!». Но Блэр, медленно выдыхая, поджимает губы и ровным голосом произносит: — Две минуты на сборы. Собрание в нашем с Марисоль вагончике. Для всех. Блейн не двигается. Изображает ленивый взгляд, когда оглядывает коллег, но его тело напряжено так, что готово взорваться от сдерживаемых порывов. Дыхание на секунду перехватывает, как у подростка, стоит Блэр шевельнуться. Намек на едва уловимую близость. «Посмотри на меня», — крутится у Блейна на кончике языка и готово вот-вот вырваться, но гордость оказывается сильнее. В ожидании хотя бы одного слова, Блейн почти ухмыляется, как вдруг Блэр резким движением разжимает кулаки и... стремительно уходит со сцены. Молча. Даже не взглянув на него хотя бы на жалкую секунду. Блейн смотрит ей вслед, но с таким видом, будто это... просто рефлекторно. Кажется привычно безразличным и скучающим, пока внутри вспыхивает почти отчаянное «Заметь меня!». Соглашаясь на этот сраный фестиваль в самой настоящей клоаке мира, где они живут подобно грязным хиппи, Блейна успокаивала лишь одна мысль — Блэр. Вернее, факт их тесного нахождения здесь: маленькая труппа, чужой город, постоянные репетиции. Им как минимум придется быть рядом чаще обычного, чаще, чем они пересекаются в родном Милуоки. Если бы еще выделили один трейлер... Кажется, Блейн был бы готов стерпеть тесноту, яркие до блевоты краски, самоуверенные лица соперников, бедные виды городка — готов стерпеть все в обмен на часы рядом с Блэр. Победа в конкурсе и призовые деньги, впрочем, тоже стали веской причиной появиться здесь. Кто от такого откажется? Однако... однако изначально все абсолютно иначе, пусть все остальные и уверены в обратном. Репутация играет не в его пользу, к счастью или сожалению. Может, это вовсе и не так плохо? Не так плохо, что его считают самовлюбленным кретином? От него не ждут многого и не питают ложных надежд. Плохо одно: таковым его явно считает и Блэр. Блейн едва заметно дергает плечами и встречается взглядом с коллегами, что стоят напротив, растерянные и все еще заведенные. Как будто им не хватает еще одного зрителя для их драматичной сцены. — Чего уставились? — почти оскалившись, бросает Блейн. Он хмурится и быстро отходит к краю сцены за вещами. Марисоль морщится и недовольно цедит: — Ох, закройся, Двайт, и без тебя тошно. — Хотя бы имя отца этой тошноты знаешь? Он произносит это негромко, не вкладывая в свои слова ни капли желчи, что ему несвойственно, и издает мягкий смешок. Язвит скорее по привычке. Откинув челку с глаз, смотрит на Марисоль с легким прищуром и ухмылкой — злорадствует какие-то пару секунд — и спрыгивает со сцены, пока за спиной еще минуту точно звучат возмущения. Первым после Блэр уходит со сцены именно он, но в трейлер идти не спешит. Ему до одури хочется оказаться там как можно скорее, а перспектива оказаться еще и наедине с Блэр, пусть и ради «воспитательной беседы», и вовсе подстегивает его чуть ли не пинками под зад. Только было одно жирное «но»: этот разговор на двоих долго не продлится. Обязательно в самый ненужный момент рядом окажутся Дилан и Марисоль, которые, по ощущениям Блейна, надоели Блэр намного больше, чем ему самому. Блейн направляется на отшиб поляны, замирая в тени трейлеров, и хлопает себя по карманам — ищет сигареты, чтобы сбросить непрошенное напряжение. Вспоминает, как Блэр всякий раз отчитывает его за курение, и с ухмылкой делает затяжку. И голос посадит, и воняет от него, и мода на курение, видите ли, прошла... Он терпеть не может нотации, но слушать их от нее ему даже забавно. Забавно видеть строгий взгляд, слышать недовольство в голосе, но до странного приятно быть не просто в поле ее зрения, а быть в центре ее внимания. Пусть и ненадолго. Пусть и таким способом. В трейлер Блейн заявляется последним с нарочитым опозданием, из-за чего собирает бинго из недовольных вздохов, ахов, цоканий и закатываний глаз. Не хватает только выговоров, и только он успевает подумать об этом, как раздается тихое и надоедливое «Свалил раньше всех, а приперся только сейчас, вот ведь зараза». Краем глаза отчетливо видит бормотания Марисоль, но он делает вид, что не слышит. Лишь молча проходит чуть дальше и почти падает на ближайший стул, привычно откидываясь на спинку. По правде говоря, собрание в трейлере — отвратная идея. Иногда в нем трудно находиться даже вдвоем, и Блейн с Диланом сполна ощутили это за эти жалкие три дня, а про большее количество человек, как сейчас, и говорить бессмысленно. Все едва ли не упираются в коленки друг друга, но как будто у них есть вариант лучше... выяснять отношения, оставаясь снаружи — дать возможность соперникам позубоскалить, убедиться в своей победе. А потому... такие рабочие процессы лучше тщательно скрывать. Повисла тишина. Странная, неестественная. Марисоль горделиво восседает на кровати, пока Дилан недалеко мнется рядом. Блэр тоже стоит, но чуть дальше от них, напротив, и упирается поясницей в стол. Руки скрещены на груди. Блейн находится к ней ближе всех по глупой случайности: стулья находятся-то именно здесь. Блейн скучающе оглядывает этих троих, а затем нарочно громко вздыхает и чуть похлопывает себя по бедрам, наконец заговорив: — Ну так что? Долго в молчанку играть будем? Я это время могу и в более сговорчивой компании провести. Блэр бросает на него хмурый взгляд, на что Блейн лишь очаровательно улыбается и вскидывает ладони с невинным видом, мол, молчу. Проходит еще минута, прежде чем Блэр начинает говорить. Вернее, читать нотации, чередуя этот процесс с почти открытыми унижениями за их детское поведение. Марисоль недовольно пыхтит, глядя исподлобья, будто обиженный ребенок, но почти не прерывает, а Дилан, наоборот, тушуется от осознания всей вины. Они честно слушают каждое ее слово, пусть и не везде согласны, отчего иногда и подают голос. Блейн же, почти развалившись на стуле, сидит невозмутимым видом и рассматривает ногти. Лак уже заметно сходит. Цокнув, Блейн поносит самого себя, что не подумал сделать нормальное покрытие перед отъездом, и принимается откалывать кусочки лака от абсолютного безделья. Эти лекции о поведении он никогда не слушал и не собирается, но вот просто внимать голосу Блэр — да, на это он согласен. — Может, тебе еще пилочку для ногтей подать? — хмыкает Блэр чуть ли не у самого его уха. От ее голоса он возвращается в реальность, в этот сраный вагончик, и, смиренно опустив ладони на колени, выдает в ответ обворожительную улыбку. — Это было бы кстати. — Не наглей. — Молчу, молчу. Даже на ключик закрою свой болтливый рот, хотя, конечно, язык мне нужно выпускать погулять, чтобы не случалось всяких неприятностей... Он замолкает, как только ловит на себе сверлящий взгляд Блэр. Усмехнувшись, проводит пальцем вдоль собственных губ, как будто застегивает замок, и с глупой торжественностью прячет вымышленный ключик в карман куртки. Далее обсуждения ведутся без участия Блейна и даже без его упоминаний в разговоре, что совершенно удивительно. Обычно виновник воспитательных бесед именно он, но сегодня все внимание уделено Марисоль и Дилану. Дилан так вообще блистает: нечасто его отчитывают. Да и отчитывали ли когда-нибудь? Не сдерживая скучающий вздох, Блейн оглядывает трейлер, где в крошечных деталях угадываются владельцы. Марисоль больше о вихре и какой-то несдержанности, что ясно видно по разбросанной на столе косметике и незакрытой сумочке. Блэр же угадывается в заметках... буквально по всюду. Бумажки тут, бумажки там. Что угодно, чтобы не потерять и не забыть возникшую в голове идею. Прислушиваясь к беседе, Блейн замечает, что все, кажется, начинает подходить к концу. Не скрывая своей радости, он почти поднимается, но тут едва ли не возникает новая перепалка между Марисоль и... Блэр, наверное. Дело точно не в Дилане на этот раз, потому что он стоит абсолютно растерянным и не понимающим, что происходит. Причину стычки Блейн, естественно, прослушал и может теперь лишь догадываться. Чуть ли не проныв во весь голос, будто заскучавший ребенок, Блейн закатывает глаза и хочет заткнуть уши, чтобы только не слышать этот приторно-сладкий голосок Марисоль, который из-за недовольства превращается в звуковую атаку. Нужно отдать Блэр должное: держится она стойко, но как будто даже у нее силы уже на исходе. Все чаще она замолкает, все чаще опускает в бессилии руки и все чаще прикрывает глаза, чтобы хотя бы на пару секунд абстрагироваться. С такими темпами ей явно понадобятся успокоительные. Бегая взглядом от одной девушки к другой, Блейн понимает, что на Дилана надеяться точно не стоит. — Воу, Марисоль, что это у тебя? — пораженный вздох вырывается из Блейна. Марисоль замолкает и направляет на него растерянный взгляд, пока Блэр непонимающе переглядывается с Диланом. — Ну вот тут, на лице. Высыпания? Последнее слово вырывает из Марисоль чуть ли не истеричный вскрик, и она спешит найти зеркальце в сумочке. — Господи... может, аллергия? На здешнюю еду или косметику, — изображая полное участие, выдвигает предположения Блейн. Дилан, будто потерянный щенок, моргает и принимает попытку успокоить ее, но та лишь сбрасывает его руку. Блэр, придя в себя, окидывает Блейна недовольным взглядом, на что он лишь пожимает плечами. — Двайт, я тебя придушу за такие шутки! — топнув, почти рычит Марисоль и захлопывает складное зеркальце. — Какие же это шутки! Выйди на свет, приглядись. Уже что-то нарывает... Блейн почти натурально ужасается, и отчего-то Марисоль, которая его недолюбливает, верит ему на все сто и вновь приоткрывает зеркальце. Конечно, она не дура, в этом Блейн убежден, пусть он и говорит иногда обратное, но идеальное лицо — ее настоящее помешательство. К счастью или сожалению... зато это помогло ее хотя бы на минуту отвлечь. Но Блейн будет сам не свой, если не отыграется. — А, точно! Я даже догадываюсь, отчего вдруг тебя обсыпало так. — Ну... ну, где?.. Опять заливаешь и не краснеешь, урод. — Марисоль, а ты в курсе, что от минета акне может выскочить? Чем больше сосешь, тем больше прыщей. Особенно если сглатывать. Блейн уже не сдерживает ехидной улыбки, наблюдая за ее лицом. Побледневшая, она медленно закрывает зеркальце и окидывает того холодным взглядом. — Вот на этот бред я точно не поведусь. Поджав губы, Марисоль пулей вылетает из трейлера, а Дилан — вслед за ее юбкой. Раздается тяжелый вздох Блэр. Она опускает голову, прикрывает лицо ладонями. — Смею предположить, что ты по собственному опыту судишь, — тихо, но слегка весело отзывается Блэр, намекая на связь акне и минета. — Я все-таки предпочитаю женщин. Блейн бросает на нее взгляд украдкой. Как будто бы ей заметно полегчало, стоило двум неуемным «подросткам» свалить. Она отнимает ладони от лица, скрещивает руки на груди и устало глядит на него в ответ. — Зачем устроил это под конец? Она же почти успокоилась. — Устал слушать ее визги. Ты, как я посмотрю, тоже. — Если она откажется выходить на сцену из-за мифических прыщей, то ты лично будешь плясать на сцене в платье, уяснил? В каком-нибудь красном бархатном мини на бретельках. Превратим трагедию в комедию. Блэр едва заметно хмурится уже по привычке, видно, что она заметно устала. Блейн с улыбкой изумляется: — Мисс режиссер, что с Вами? Какая-то Вы... ворчливая. Помнится мне, что раздражительной женщину... Он наигранно припоминает, приложив пальцы к подбородку, и ловит, как Блэр, закатывая глаза, отмахивается от него. — ...делает отсутствие регулярного секса, да-да. Повторяешься, Двайт. Не в твоем стиле. Может, таблеточки для памяти пропить? А то ненароком и слова свои прямо на сцене забудешь. И что мы делать будем без нашей звезды? Блейн фыркает и ерзает на стуле. Его легкая раздражительность и дерзость — все это сейчас напускное, когда внутри него теплится какое-то странное, но будто приятное... ожидание чего-либо. Они действительно остались вдвоем, и Блэр даже говорит с ним без ругани. Даже не гонит спустя две минуты. Это, наверное, успех? — Вообще-то, я за наше общее дело здесь пекусь, за репутацию нашего театра, — придав себе строгий и деловой вид, Блейн хмыкает и одергивает куртку вниз, будто поправляет лацканы пиджака. Краем глаза ловит намек на ее улыбку. Хороший знак. — И какая же связь между моим сексом и этим фестивалем? — Откусишь кому-нибудь из нас голову в порыве раздражительности, как богомолиха, — совершенно невозмутимо отвечает Блейн. — А ты, я смотрю, страсть как переживаешь на этот счет, да? Блэр с прищуром разворачивается к нему полностью, и от улыбки остается лишь тень. Блейн выпрямляется, все еще сидя на стуле. Позицию снизу он не любит, но понемногу этот вид начинает его устраивать. Вернее сказать, его все устраивает, пока над ним возвышается именно Блэр. — Боишься оказаться первым в списке? За свое ублюдское поведение. Блейн криво улыбается, в одно движение поднимается со стула, но эта внезапная смена позиции ничуть не сбавляет женский пыл. Блэр стоит не шелохнувшись все на том же месте, едва опираясь одной рукой на стол. Лишь взгляд поднимает выше, сталкиваясь с его потемневшими глазами. Блейну стоит больших усилий и дальше держать нахально-расслабленный вид. Атмосфера тесного душного трейлера, раздражение из-за коллег вкупе с непривычно близким положением к Блэр наводят его на мысли вовсе не о работе. Ее обнаженные плечи и плотно облегающий фигуру топ, украшенный бахромой, ничуть не помогают держать себя в руках. — Боюсь, что нас дисквалифицируют за неполный состав труппы, — его губы все больше растягиваются в хитрой ухмылке, пока его лицо медленно придвигается ближе к ее на каждом слове. — И все твои нервы окажутся потрачены зря. Жалко будет. — Жалко у пчелки, — хмыкает она в ответ, насупившись. Жалости к себе уж точно никогда не терпела и не будет, что Блейн, наверное, тоже по-своему в ней уважает. Строгий взгляд с нахмуренными бровями, на удивление, ей к лицу не хуже улыбки, да только разница в энергии вокруг мисс режиссер в такие моменты существенна. Во втором случае хочется замедлить момент, даже… любоваться как-то ею. А в первом… в первом Блейна тянет оказаться ближе. Хотя бы оказаться ближе, увидеть этот вихрь эмоций прямо перед собой, поймать каждую частичку, а вот все остальное — высшая наглость. Хотя бы быть ближе. Хотя бы чувствовать ее взгляд, направленный прямо на него, а не сквозь него. — Чего прицепился к моей личной жизни? Или что, в добровольцы набиваешься? Колкость звучит как вызов, как предложение, от которого у Блейна что-то стремительно натягивается внутри и лопается в странном предвкушении. Скрывая явное желание, он ловко держит маску легкого безразличия и обезоруживающей наглости. Блейн наклоняется ближе к ней, всего на какие-то жалкие миллиметры. — А может, и набиваюсь. Он выдает это с самодовольной ухмылкой в надежде увидеть… увидеть хотя бы что-то на лице Блэр. Хотя бы какую-то реакцию на него, на его слова. Так звучит не шутка, а настоящее признание в дерзкой обертке. «Заметь меня!» — вновь стучит у него в висках. Несколько секунд Блейн стоит в напряженном ожидании, пока тишина трейлера кажется оглушительной. Звуки фестиваля снаружи и вовсе тонут здесь, в моменте. Блейн стоит, завороженный строгим видом Блэр. Стоит, утопая в ее внимании эти жалкие минуты. Стоит ее губам растянуться в улыбке, как все тело Блейна будто простреливает током. Может быть, ему кажется? Может быть, у нее защемило нерв, и на самом деле ей хочется поджать губы и дать ему пощечину, а не улыбнуться? Но своего удивления Блейн не выдает. Лишь держит ухмылку, переглядываясь с Блэр. — Значит, мне нужно воспринимать это как прямое предложение? — наконец разрезая тишину, заговаривает она. Ее голос звучит негромко, только для них двоих, но с нотками непривычной мягкости, легкости и даже игривости, которые Блейн впервые слышит от нее, так еще и в свою сторону. Чуть наклонив голову, он рассматривает ее черты, что играют для него в новом свете, и отвечает слегка сбитым голосом: — Более чем. Мисс режиссер. Последнее он произносит с особым нажимом, смакует это прозвище, довольный, что теперь Блэр явно замечает вложенный смысл. Ее улыбка становится все более притягательной и интригующей, что Блейн едва не порывается спросить, не напекло ли ей голову во время репетиции, но вовремя прикусывает язык. Он бросает быстрый взгляд на ее плечи и цепляется за изворотливые линии татуировки на ее правой руке. Все время хочется рассмотреть ее подробнее, попытаться понять, что двигало Блэр набить это, что это могло для нее значить. Странное желание, но, наверное, это как его личное отражение. Иногда ему хочется понять и самого себя: набил тату по собственному желанию или как попытку ощетиниться? Но вся эта лирика уходит на второй план, когда Блэр делает уверенный шаг вперед. Шаг к нему. — Воу, — со смешком выдыхает Блейн от ее неожиданного напора, но послушно отступает, как ей того и хочется. — Никогда не думала, что… привлекаю тебя. — Не представляешь насколько, — склонившись к ее уху, шепчет он, позволяя ноткам симпатии и похоти прорваться сквозь маску безразличия. — И скрывал, ублюдок. Блэр тихо смеется, но это звучит это так пленительно, что Блейн едва сдерживает свои порывы. Он в ответ может лишь ухмыльнуться, но в следующую секунду начинает сомневаться в собственной выдержке: женская ладонь по-хозяйски падает на его ремень. Блейн торопливо сглатывает, ощущая себя подростком-девственником. Это не должно ощущаться так, не в его чертовы тридцать. Реакция на Блэр и ее внимание, наконец обращенное к нему и на него, слишком яркие, самые яркие за последние несколько лет. — Вот так быстро? — подначивает он нее. Подкол в ее сторону, но лишь вялая попытка вернуть себе самообладание и хотя бы мнимый контроль над собой и собственным телом. Получается это из рук вон плохо: Блэр не отвечает ему, а лишь с ухмылкой смотрит и ведет ладонь по его животу вверх с ощутимым нажимом. Блейн, мир которого за несколько минут сузился до несчастного трейлера, сдерживает вздох, продолжает играть в самоуверенность. Как будто бы в ситуации ведет он, а не она. И Блейн в очередной раз начинает верить в собственный вымысел. Блейн, не выдерживая, склоняется ближе к ней, и вот ее ладонь уже проходится по его груди, цепляет ворот футболки, щекочет шею. И в один момент их лица больше не разделяют сантиметры. Теперь между ними красуется средний палец. Ее средний палец. Обескураженный Блейн наконец фокусирует взгляд вновь на лице Блэр и сталкивается с холодным отчуждением. — С отражением своим потрахайся, мальчик, — отчеканивает она. Не успевает он и рта раскрыть, как Блэр упирается ему в грудь и немилосердно отталкивает от себя. В его голове мимолетно выскакивает вопрос, когда дверь трейлера успела открыться, и вот, буквально через несколько секунд он обнаруживает себя на ступеньках снаружи, едва удержавшим равновесие, в полной растерянности. — Думал, помолчишь весь день в тряпочку, будто бы хороший, поулыбаешься мне похабно, и я тут же лягу под тебя? Размечтался. Гуляй дальше, сердцеед. Смерив его взглядом, Блэр захлопывает дверь прямо перед его носом. А Блейн… Громко выдохнув от неожиданности и внезапности, медленно спускается по ступенькам нетвердыми шагами и в растерянности оглядывается на трейлер. По привычке с языка хочет сорваться «дура», но тут же в голове всплывает дополнение: «Но и я, конечно, придурок».