toujours pur

Утро Рождества наступило только после полудня. Поздний завтрак снова собрал обитателей и гостей дома Поттеров за одним столом, но не сумел задержать их вместе надолго — все разбрелись по срочным делам, появившимся неизвестно откуда. Скучающе качая ногой, Джеймс сидел в гостиной совсем один. Взглядом, полным желания и тоски, он смотрел на коробки и свёртки, сложенные в пирамидку под елью. Его руки зудели от порывов снять упаковку с коробочек, подписанных его именем — он уже проверил, которые из них предназначались ему. Однако он считал, что несправедливо оставлять всю радость себе; кроме того, ему самому нравилось смотреть, как улыбки освещают лица его близких в момент, когда они разворачивают свои подарки. Он даже думал уже подняться наверх, чтобы не травить себе душу, но тут в гостиную вошёл Регулус. Он выглядел странно по-домашнему в обычных черных брюках и голубой льняной рубашке, но его обыкновенная грациозная манера оставалась при нем несмотря ни на что. Практически бесшумно опустившись на кушетку, он выдохнул: — Счастливого Рождества. — Да, — кивнул Джеймс. — С Рождеством. Было ли Рождество Регулуса счастливым? Джеймс не мог сказать точно, но ему казалось, что не очень. Можно ли быть счастливым, вынужденно покинув дом, в котором ты провел все детство? Даже Сириус плакал ночами. — Я не придумал, что положить тебе под ёлку, — добавил он, потирая шею. — Но у меня все же есть идея, что подарить тебе. — О? — Регулус поднял бровь, якобы из праздного любопытства, но искорка в глазах выдавала его с головой. — Не стоит, правда. В конце концов, я так и не подарил ничего тебе. — Я буду ждать как хороший мальчик, когда мы вернёмся в Хогвартс, — ответил Джеймс, и щеки Регулуса слегка порозовели, — и тогда я получу свой подарок, верно? — Верно. Но тогда у тебя будет один подарок, а у меня два. Едва ли это справедливо. — Почему два? — Джеймс нахмурился, будто пытался сосчитать что-то в уме.– Разве ты не оставил свои перчатки, ну… Там? — Нет, — Регулус тряхнул головой, заставив завитки черных волос подпрыгнуть. — Они были в кармане моего халата. Но даже оставь я их, я уже получил этот подарок. И он мне… очень понравился. Спасибо. Очень внимательно с твоей стороны. В груди у Джеймса стало невероятно тепло, и он понял смысл выражения «бальзам на душу». Он почувствовал, как уголки его губ ползут вверх, и на лице Регулуса тоже появилась робкая улыбка. *** Когда, наконец, все по очереди спустились вниз, мама объявила, что пора открывать подарки. От родителей Джеймс получил колдокамеру MP50 — он давно о ней мечтал. Сириус тут же взял ее и нацелил на него объектив, чтобы заснять открытие своего свёртка. Что ж, лицо Джеймса того стоило, ведь как только что-то сферическое выпало на его ладонь, оно взорвалось и исчезло, оставляя после себя облака синего дыма вокруг. Щелкнул затвор фотоаппарата. Откашлявшись, Джеймс замахал руками перед носом и тут же услышал смех вокруг. — Что это было? — спросил он, протирая очки о собственную футболку. Сириус захихикал и спрятал колдографию в карман, подальше от света. — Помнишь, когда тебе понравились мои розовые волосы? Я не мог лишить тебя такого незабываемого опыта… Поэтому теперь у тебя синие волосы. Та-да! Римус фыркнул, и Юфимия, сидевшая рядом, приобняла его одной рукой за плечи. — Готов поспорить, тебе сейчас необходимо зеркало, — добавил Сириус, вкладывая ещё одну коробку в руки Джеймса. Тот медленно разорвал упаковку и распечатал нечто, обернутое слоями в бархатную ткань. Под ней скрывались два ручных зеркальца с медными рамками. Бродяга тут же схватил одно из них и стал смотреться в него. Когда Джеймс схватил второе, то увидел, как довольное лицо его друга смотрит на него. — Ой, прости, ты, наверное, хотел увидеть себя! — Звук двоился, доносясь одновременно сбоку и из зеркала. — Сквозное зеркало, детка. Джеймс рассмеялся и отложил волшебный предмет, устремившись к Сириусу. В такие моменты он не мог не чувствовать благодарность судьбе за то, что та свела его с Мародерами. От Римуса он получил несколько листов с маггловскими переводными татуировками, маггловскую взрывную карамель, а также большую баночку исчезающих чернил. От Пита пришло только письмо с поздравлениями и рассказами о его каникулах, где он писал, в том числе, как дорого оттуда послать сову. Тетя Мария привезла для него книгу об особенностях крылатых созданий, прокомментировав, мол, это полезное чтиво для тех, кто любит полеты. Джеймс читал по-гречески в лучшем случае сносно, но книга заинтересовала его. Кроме этого, Лили прислала ему что-то, как и Марлин, и оставался ещё свёрток от Альфарда, но все это он решил изучить позже, потому что ему не терпелось понаблюдать, как все остальные откроют то, что им предназначается. С чувством приятного онемения он сидел на полу, на ковре, глядя на то, как Сириус зачарованно изучает нож, открывающий любые замки; как Римус, густо краснея, принимает от Флимонта эссенцию Аконитового зелья в полностью черном пузырьке, и как Флимонт знающе хлопает его по плечу; как мама звонко целует Сириуса в щеку, а затем прикладывает к своим волосам волшебную заколку, тут же заплетающую волосы в сложную эффектную прическу. Ему хотелось застыть в этом времени; все имело смысл, и его близкие были рядом. Он подумал о том, что не хочет взрослеть, и в этот же момент встретился взглядом с Регулусом, скромно держащим в охапке коробки от своего дяди и от родителей Джеймса. Такие дни вспоминают, чтобы вызвать Патронуса, да? *** После ужина они вчетвером — Джеймс, Регулус, Сириус и Римус — расположились в гостиной. Уплетая домашние сладости, они лениво переговаривались под песни с новых грампластинок. — На кой черт мне сдался твой ошейник, — закатил глаза Римус, толкнув Сириуса плечом. — Что за грешные речи в день рождения Христа? — подначил тот. — Тебе разве не стыдно? — Нашёл к чему придраться. Уж тебе-то не наплевать на Христа, дорогой друг? Это маггловский прикол. — Но Иисус был волшебником, — тихо возразил Регулус. Глаза Римуса опасно сверкнули, и Сириус захохотал своим лающим смехом. — О нет, только не начинайте это снова, — застонал Джеймс, поднимая руки вверх в умоляющем жесте. — Я не вынесу слушать это ещё раз. Я не вынесу! — Да ладно, Джим. Давай послушаем, что скажет Регги на этот счёт. Регулус, судя по его выражению лица, осознал, что задел чувствительную тему, и решил занять позицию наблюдателя, поглядывая то на Римуса, то на Сириуса. — Да, Джим, — Римус сложил руки на груди, — давай послушаем. Джеймс вздохнул и наклонился к Регулусу. — Не обращай на них внимания, — он закатил глаза. — Они противные и спорщики. Пусть спорят между собой. Регулус приподнял уголки губ и прищурился. — Но это все знают. Что Иисус… — Во всех чистокровных семьях так считают, — поправил Джеймс, затем шепотом добавил, — а Рем… — А Рем? — повторил Римус, поджав нижнюю губу. — А наш Римус — полукровка, и это совершенно нормально, — закончил Джеймс, выделяя последнее слово, и Сириус хихикнул. — И он считает, будто это какой-то другой тип волшебства, — Сириус оскалился и указал на Римуса большим пальцем, заработав этим тычок в бок. — Будто на небе есть ещё какой-то волшебник, бла-бла-бла. — Ты понимаешь своим собачьим мозгом, что такое представление об Иисусе противоречит догме христианства? Да даже если бы он… Римус заводился, и это выглядело смешно. Загибая пальцы, он вел счёт своих аргументов; краснота постепенно перебиралась с его ушей на щеки, пока все его лицо не порозовело. Сириус растянулся на полу и высказывал свою точку зрения в потолок — и, возможно, был прав в том, что выбирал не смотреть в глаза Римусу. Регулус закашлялся и прикрыл рот кулаком. Джеймс наклонился к его уху и прошептал: — Мне кажется, нам нужно оставить их вдвоём. Молча кивнув, младший из Блэков поднялся на ноги, и Джеймс вслед за ним. — Идём. Я обещал тебе что-то интересное. Пока они поднимались наверх, он вдруг обратил внимание на волнительное ощущение, поднимающееся из живота и пенящееся в груди. Ему хотелось удивить своего гостя, и, кажется, ему это удалось. Стоя в дверном проёме, Регулус заглядывал внутрь комнаты, приоткрыв рот. — Это мамина мастерская, — гордо заявил Джеймс, кланяясь в приглашающем жесте. — Она разрешила нам побыть здесь. Не то чтобы это было запрещено, но… Она просто любит, когда спрашивают разрешения, так что… Комната освещалась тусклым оранжевым мерцанием свечей. Сразу у двери их встречала огромная позолоченная арфа с подвижными барельефами в виде пухлощеких купидонов, а неподалеку от нее — блестящий черный рояль с опущенной крышкой и ворохом нотных листов на ней. У противоположной стены возвышался массивный комод с множеством ящиков, без сомнения, наполненных разными любопытными мелочами, а рядом был книжный шкаф, уставленный томами в кожаных переплетах. В глубине комнаты у окна стоял укрытый тканью мольберт в окружении нескольких табуретов. Осматриваясь, Регулус медленно прошел вперёд. — Цирцея. — Рабочий кабинет отца через стену, — сообщил Джеймс, кивая влево. — Иногда он работает, а мама пишет или играет. Она сказала, что ты в любой момент можешь прийти сюда и пользоваться чем угодно, если захочешь рисовать. Просто я рассказал ей, что тебе нравится. — Почему ты не говорил, что твоя мама художница? — Регулус покачал головой, разглядывая наброски Юфимии, скрытые под драпировкой. — Это невероятно. — Ну, потому что она не профессиональная художница; это ее хобби. Хотя ей тоже нравится заниматься всем этим. Она фанатка искусства, вроде того. — Джеймс прошёл к роялю и осторожно собрал в стопку ноты, а затем сел на банкетку и откинул клап. — Она и меня пыталась научить, но я скорее люблю любоваться картинами, чем их писать. Но зато я отлично играю на пианино! — Правда? Глаза Регулуса загорелись, и Джеймс кивнул, широко ухмыляясь, затем приосанился и поставил руку на клавиатуру. Неаккуратно спотыкаясь, он заиграл мелодию. — Twinkle, twinkle little star, — начал он. Смеясь, Регулус продолжил, прикрыв глаза и небрежно дирижируя указательным пальцем:

— Ce qui cause mon tourment.

Papa veut que je raisonne,

Comme une grande personne.

Moi, je dis que les bonbons

Valent mieux que la raison.

Он подошёл ближе к роялю, и Джеймс подвинулся, чтобы он мог сесть рядом. — Ты только по-французски знаешь? — спросил Джеймс. — Нет. По-английски тоже. Но мне привычнее по-французски. Когда я был маленьким… — Регулус осекся и уставился на свои ладони. — М-м… с нами много говорили по-французски, и… — Не думай, — Джеймс поправил очки. — Прости если заставил тебя вспомнить что-то… ну, знаешь. Э-э-э. А ты не играешь? — Играю, — тут же кивнул Блэк. — Если честно, я больше люблю играть, чем слушать пластинки. — Да? Ну, раз у тебя нет любимой пластинки, то, наверное, есть какие-то любимые песни. Сыграешь? Регулус прикрыл глаза, вздохнул и опустил руки на клавиши, построив минорный аккорд. Ногой он нащупал педаль, и, зажимая ее, заиграл тягучее печальное арпеджио.

— Ne me quitte pas… il faut oublier

Tout peut s'oublier

Qui s'enfuit déjà

Oublier le temps des malentendus

Et le temps perdu.

Его голос был тихим и нежным, несмотря на небольшую осиплость. Тонкие пальцы порхали по клавишам, заставляя их слезливо стучать капельками воды.

— Moi je t'offrirai des perles de pluie

Venues de pays où il ne pleut pas,

Je creuserai la terre

Jusqu'après ma mort

Pour couvrir ton corps

D'or et de lumière.

Je ferai un domaine

Où l'amour sera roi,

Où l'amour sera loi,

Où tu seras reine.

Ne me quitte pas!

Регулус почти плакал. Действительно ли он плачет, или просто это очень эмоциональная песня — Джеймс не знал. Не владея французским, он мог только догадываться, о чем была эта песня, но он знал, что такое l'amour. Он наклонился ближе, пытаясь получше разглядеть выражение лица Регулуса. Нет, на его щеках не было слез. Увидев, как Джеймс изучающе уставился на него, он расслабился, заставляя морщинку между бровями разгладиться, и тряхнул волосами, чтобы убрать их от лица. С этого расстояния Джеймс мог рассмотреть две крошечные родинки справа от его губ. Его зубы были обнажены не в улыбке, но чем-то, больше напоминающем оскал, и он играл, глядя наверх, как будто молился.

— Je ne vais plus pleurer,

Je ne vais plus parler,

Je me cacherai là

A te regarder

Danser et sourire

Et à t'écouter

Chanter et puis rire.

Laisse-moi devenir

L'ombre de ton ombre,

L'ombre de ta main,

L'ombre de ton chien,

Ne me quitte pas.

В конце он перешёл почти на шёпот. Темп его игры замедлился, а затем клавиши утихли, и он сам, преисполненный драмы, замолчал, опустив голову. Джеймс смотрел, задержав дыхание. Ему казалось, что он стал свидетелем чего-то, что дано увидеть не каждому; чего-то мимолётного, тоскливого и сокровенного. Но затем Регулус фыркнул, вновь открывая свое лицо. — C'est ça, — лучисто улыбнулся он, хлопнув в ладоши, и пожал плечами. — Думаю, это моя любимая песня — Ты меня обманываешь, — Джеймс скептически прищурился. — Ты просто выбрал то, что у тебя получается лучше всего. — Нет, — поправил Блэк, — она неплохо получается из-за того, что я ее люблю. — О чем она? — О любви. И разлуке. Ne me quitte pas. Не покидай меня. Ты не говоришь по-французски? — Нет, — Джеймс покачал головой. — Но мой папа говорит по-французски и по-немецки. Он мгновенно станет твоим фанатом, если услышит, как ты поешь. Это просто… Фантастика. — Я не буду петь твоему отцу. — Почему? — Мерлин… Пожалуйста, не говори о своих родителях сейчас. — Почему? — настаивал Джеймс, а затем Регулус резко повернулся к нему, и их губы встретились. Джеймс распахнул глаза, уговаривая себя очнуться, если это сон. Но даже несколько раз моргнув, он не мог проснуться. Регулус осторожно дотронулся до его шеи слева, пытаясь прижаться ближе. Очки Джеймса неловко съехали, и он отстранился, глупо уставившись на парня перед собой. Испуганно округлив глаза, тот часто дышал. Заправив прядь волос за ухо, он смог сказать: — Извини. Я… — Ты… Действительно имел в виду то, что сделал? — осторожно спросил Джеймс, и когда Регулус кивнул, он снял очки, и они снова поцеловались. Он чувствовал пульс Регулуса и жар, исходивший от его лица и шеи. Его губы были сладкими, с пятнышком сахарной пудры в уголке. Джеймс провел по ним языком несколько раз, но Регулус не двигался — только цеплялся холодными пальцами за воротник его футболки, притягивая к себе. — Открой рот, — прошептал Джеймс, проведя носом по носу Регулуса, и тот послушно разомкнул губы, впуская язык Джеймса. Его собственный язык двигался неловко. Он не умел целоваться. Мерлин, это был его первый. Джеймс почувствовал прилив нежности. Он нашел рукой талию Регулуса и бережно обнял его, прижимаясь близко, так близко, что чувствовал его сердце в своей собственной груди. Он не видел и не слышал ничего кроме Регулуса, весь мир сузился до точки, и в этой точке были они, вдвоём. Поэтому он не услышал шагов, глухо грохочущих на ступеньках. — Сохатый, я подарил Лунатику!.. — завопил Сириус, заглядывая в мастерскую, однако его голос моментально утих, стоило ему их увидеть. Джеймс вздрогнул, резко разорвав поцелуй. Сириус смотрел ему в глаза несколько секунд прежде чем развернуться и выйти из комнаты.