toujours pur

Камень был размером с горошину, и найти его было непросто. Джеймс обошел все углы и рассмотрел все трещины в полу, прежде чем увидел алую рубиновую бусинку, лежащую на верхушке стеллажа между оснований двух кубков. Он подобрал ее и поднес ближе к глазам. Она была неправильной формы и гладко скользила между подушечек пальцев, не оставляя красного следа. Это было неправильно, болезненно и страшно, но Джеймс не мог оставить ее здесь. Слезы кипели в уголках глаз. Его мутило от мысли, что на его ладони лежала капелька крови Регулуса, но он не мог позволить ей лежать где-то ещё; пылиться на полу холодной комнаты, которую время от времени посещали бестолковые студенты, такие же, как он. И он ненавидел себя за то, что искренне так думал, но она действительно была красива. Он не видел ничего подобного… Кроме того раза, когда Сириус показывал ему шкатулку Эрато. О, Сириус. В глазах защипало, и Джеймс дал волю слезам. Отвернувшись к стене, он стыдливо вытирал лицо, стараясь шмыгать носом как можно тише. Уже стемнело, и он сидел на своей табуретке — то есть, на своем стуле с обивкой, — глядя вперёд перед собой. Кубки опротивели ему, и начинало казаться, что стоит ему сейчас взять что-то в руки, он это сломает. Внезапно дверь скрипнула и открылась, проливая жёлтый свет внутрь. Джеймс моментально повернул голову в ту сторону, надеясь увидеть там Регулуса, но это был Питер. Чуть не споткнувшись обо что-то, лежащее на полу, он проворчал Люмос, и от этого глаза Джеймса заболели и снова заслезились. — Сохатый, ты что-то увлекся этими… — он прищурился, тыкая огоньком на конце палочки в лицо Джеймса. — Ты что, плачешь? — Да, — гнусаво отозвался Джеймс. — Здесь так пыльно, я от этого чихаю. — Лунатик сказал, что не может быть такого, чтобы тебя отпустили позже Бродяги, и я пришел посмотреть, чем ты занят. Ты пропустишь ужин. — Я тут… кубки полирую. Говорил же. — Слушай, Джим, — шмыгнул носом Пит, — я не умею говорить это ваше всякое, как Лунатик — ну, ты знаешь, как он умеет. Но я могу просто выслушать тебя, если что-то стряслось. — Спасибо, Хвостик, — отозвался Джеймс, потирая глаза. — Я ценю твою заботу, но у меня все нормально. — Как знаешь. Кстати, зачем тебе мантия? *** Джеймс так и не пошел на ужин; у него совершенно пропал аппетит. Сидя у камина в гостиной, он думал о том, что будет дальше. Неужели он все испортил? Регулус ушел и оставил мантию, а это значит, что завтра он не придет. Также, это значит, что он не сможет вернуть эту паршивую книгу назад в Запретную секцию. Ладно, эта книга не паршивая, она весьма обычная, думал Джеймс. Но страшно было то, что интерес Регулуса к ней происходил из восхищения. Жутко и дико было то, что он продемонстрировал ради подтверждения своей точки зрения. И тем более пугающе было то, что Джеймс теперь мог понять это восхищение и трепет. Он не принимал это. Но ему все было ясно. Есть вещи, которыми приемлемо любоваться. Капелька крови, превращенная в драгоценный камень, — звучит необычно и любопытно, пока ты не вспоминаешь, что она принадлежит кому-то, кто тебе дорог. Нужно придумать, как извиниться. Размышления Джеймса прервались, когда приходящие с ужина гриффиндорцы постепенно стали наводнять собой гостиную. Шум голосов усиливался и давил на виски. Он поднялся наверх, в общую спальню, скинул кеды, стряхнул с себя рубашку и брюки, снял очки. Ему казалось, что кожа болела от соприкосновения с одеждой. Он нырнул под одеяло с головой и вскоре начал задыхаться от духоты своего дыхания, но продолжал лежать так. Одна пустая слезинка вытекла из его правого глаза, тут же впитавшись в подушку. Послышалось эхо голосов из гостиной, затем дверь хлопнула, закрывшись. — Сохатый, ты тут? — окликнул Сириус, и его шаги стали приближаться. О нет. Джеймс не мог сейчас смотреть ему в глаза. — Тихо, — зашипел Римус. — Он спит. — Но ему надо рассказать, что я видел у Филча! — Господи, Сириус. Отстань от него. Иди лучше почитай что-нибудь к завтрашней контрольной по Чарам. — Я и так все умею, — заявил Сириус, все же снизив свой тон до шёпота. — Мне не нужно ничего читать. За этой репликой последовал глухой звук — примерно как от удара по голове чем-то не очень тяжёлым, вроде книги. Джеймс закрыл глаза и провалился в сон. *** — …И тогда из-за шкафа выбежал крохотный низзл, — сказал Сириус, отрезая кусочек свиной колбаски. — Я тебе говорю, это точно низзл Филча. — Ты хочешь сказать, что Филч способен на любовь к чему-то живому в этом мире? — пробубнил Джеймс, потирая глаза и поправляя очки. — Ни за что в жизни не поверю. — Я бы тоже не поверил, если бы сам не видел. Сохатый, он плюнул на мою отработку и отпустил меня пораньше ради низзла! Я в восторге! — Ты же пёс, — шепнул Питер. — Тебе не положено любить кошек. — Ты думаешь, я не отличу кошку от низзла? Это во-первых. А во-вторых, я не пёс, и я люблю кошек, и я люблю Персефону. Джеймс отпил тыквенного сока из кубка и фыркнул. — Она тебя тоже любит, дружище. Мама писала, что она себе места не находит без тебя. Царапает дверь, чтобы ее пустили спать на твоей кровати. Сириус склонил голову набок и вздохнул. — Она одна меня любит… — А чья ещё любовь тебе нужна? Мы с Хвостом тебя любим. — И Римус, — добавил Питер. Рука Сириуса, которой он держал вилку, замерла на полпути к тарелке. Он положил приборы, вытер рот салфеткой и вышел из-за стола, направляясь к выходу из Большого Зала. Питер нервно поерзал, будто сомневаясь, стоит ли пойти за ним. — Что я такого сказал? — спросил он. Его лицо побледнело — как и всегда, когда Сириус показывал свой характер. — Почему все такие дерганые? — Полнолуние скоро, — мрачно отозвался Джеймс. Пит вздохнул и кивнул, гоняя фасоль по своей тарелке. Римус должен был отбыть завтра утром, раньше, чем все остальные — из-за своей маленькой пушистой проблемы. Он пропускал Йоль в этом году. Рождество он планировал встретить со своей мамой, а после приехать к Поттерам погостить. Но Сириуса это не утешало; он ни за что не хотел оставлять Римуса одного во время превращения, и поэтому он был такой нервный. С другой стороны, то, что Римус оставался на традиционную рождественскую вечеринку гриффиндорцев, уже говорило о многом, а Сириус, ослеплённый своими собственными чувствами, этого не замечал. Кстати говоря, Джеймсу не нравилось, как Римус смотрел на него своим пронизывающим взглядом. Он ещё не успел рассказать ему о произошедшем вчера. Он не знал, как. Но он знал, что Римус заметил, поэтому сказать придется. Возможно, сейчас не лучшее время. Он напишет письмо. — Я пойду, — сказал Джеймс, поднимаясь со своего места. — Впереди ещё несколько часов отработки, жду не дождусь ее начала. Ура. — Встретимся вечером? — уточнил Хвост, не отрываясь от чтения какой-то записки. — Ага. Джеймс повернулся и поплелся в направлении Трофейного зала. Он мечтал о том, как в конце дня он почувствует обжигающий огневиски на языке и туман в голове, и чуть не столкнулся с кем-то в проходе. Подняв голову, он встретился взглядом с серыми глазами Регулуса. Несколько секунд они стояли и молча смотрели друг на друга. Регулус шагнул в сторону, собираясь пройти к столу Слизерина. — Подожди, — сказал Джеймс, и Регулус замер.– Можно тебя на минутку? — Я занят, Поттер. Найди себе кого-то еще, кто тебя повеселит. — Ты не… Я хочу поговорить с тобой. Уголок губ Регулуса изогнулся в надменной усмешке. — А я не хочу ни о чем разговаривать. Хорошего дня. — Он нарочито вежливо откланялся и продолжил идти, не оборачиваясь. Джеймс снял очки и помассировал переносицу. Он ненавидел себя. *** Макгонагалл лично пришла сообщить Джеймсу, что освобождает его от отработки в честь праздника. Интересно, что она подумала, когда увидела отсутствие энтузиазма на его лице. Его пальцы болели от порошка, с которым он натирал медали, но идти к Мадам Помфри не хотелось. Хотелось поскорее добраться до какого-нибудь кресла, откинуться на спинку и просто забыть обо всем. Когда он, наконец, вернулся в гостиную, он понял, как ошибался, спешив туда. Первое, что мог заметить человек, вошедший в гостиную в этот момент — музыка. Кто-то крутил маггловские пластинки с диско на граммофоне, усиленном Сонорусом. Из-за этого было невозможно услышать ни себя, ни кого-то ещё, и все вокруг перекрикивали музыку и друг друга, и это только добавляло шума. Джеймс оглянулся, выискивая в толпе кого-то, кто был уже навеселе. Когда какой-то шестикурскник указал ему на Марлин, все встало на свои места. Кому ещё могли доверить такую важную работу. Она непринужденно стояла в углу у стола с закусками и рождественским пуншем, покачивая чайную чашку в руке. Вместо приветствия Джеймс кивнул ей, и та кивнула в ответ. — Что у тебя в чашке? — спросил он. — Что! — она нахмурились и сощурила глаза, пытаясь максимально отразить в мимике, что она ничерта не услышала. — Что у тебя в чашке! — повторил Джеймс, тыча указательным пальцем. — А-а-а! — прикрыла глаза она и потянулась за такой же чайной чашкой, как у нее. — Сейчас! Марлин присела на корточки, настороженно поглядывая из стороны в сторону. Через пару секунд она снова поднялась, цепляясь за край стола, а затем вручила ему напиток. Джеймс отсалютовал ей и повернулся, выискивая взглядом Сириуса — и не находил его. Он видел Лили, сидящую на коленях у Мэри. Она задыхалась от смеха, и сидящие рядом с ними шестикурсницы переглядывались, дёргая бровями. Только что мимо прошла Алиса Фортескью и помахала ему своей маленькой ладонью. Питер сидел у камина и пил пунш, качая головой в такт музыке. Джеймс решил подняться наверх, чтобы дождаться в спокойной обстановке, когда всех младших разгонят по спальням, а музыка станет тише. В их комнате было тихо — Римус, как и Джеймс, спрятался здесь, выжидая более спокойного момента вечеринки, когда останутся только ученики их года. — Привет, — мягко сказал он, ерзая на кровати с кружкой горячего шоколада. — Ага, — кивнул Джеймс. — Как ты? — Как и всегда. Кости ломит ужасно, и хочется умереть. Я сказал, что точно умру без чего-то обезболивающего, и Сириус пошел к Помфри. — М-м, — Джеймс улыбнулся, и следом зажмурился, отпив из своей чашки. — Знаешь, он сегодня расстроился, что его любит только наша кошка. Ах, если бы он знал… — Я скажу ему, — Римус опустил глаза, рассматривая содержимое кружки, — но не сейчас. Я сейчас… думаю о каких-то страшных вещах. И курить хочется. Что там у тебя с Ре- — Ничего, — перебил Джеймс, и снова сделал глоток. — Точнее, кое-что. Но не хочу сейчас рассказывать. Тоже думаю о всяких страшных вещах. — Что ж, можем думать о страшных вещах вместе. Возможно, от этого они станут менее страшными. Они сидели в спальне вдвоем, устало болтая о чем-то бессмысленном, и это было самое приятное, что Джеймс мог сейчас делать. Возможно, он был бы даже не против уснуть так. По его телу медленно разливалось тягучее тепло, и трещание бревен в печке казалось таким убаюкиващим… Когда Сириус вернулся из Больничного крыла с флаконом зелья, напевая Black is black, Джеймс уже отключился, не удосужившись даже раздеться.