Quantum error

Стерильный холод лаборатории, пахнущий озоном и антисептиком, казалось, впитывал в себя все звуки, кроме ровного гудения экранирующего оборудования. В центре помещения, на столе из матового хирургического сплава, лежал ничем не примечательный кусок металла размером с кулак. Он тускло поблёскивал в свете неоновых ламп, отражая искажённое изображение склонившейся над ним Карлы. –Адамантий? – её голос, хриплый от недавнего крика и долгого молчания, прозвучал глухо. Она нахмуренно изучала образец, словно пытаясь силой мысли разгадать его секреты. – Что это? Очередная игрушка ваших спонсоров? Напротив, откинувшись на стуле, сидел мужчина в идеально отутюженной военной форме – полковник Уильям Страйкер. Его поза была расслабленной, но глаза, холодные и вычисляющие, не отрывались от Карлы. –Определенный сплав, – медленно, растягивая слова, ответил он. – Совершенно уникальный. Прочнее стали, легче титана. Практически неподдающийся обработке. –И что мне теперь с этим делать? – Карла фыркнула, жестом, полным презрения, ткнула пальцем в металл. Звонкий, чистый звук, больше похожий на удар по хрусталю, прозвучал неожиданно громко. – Для чего вы привезли сюда этот бесполезный кусок? Чтобы я им в вас кинулась? Не сомневайтесь, при случае обязательно воспользуюсь. Она откинулась назад, заставив заскрипеть свой стул. Её запястья, покрытые свежими и старыми синяками, были скованы узкими браслетами, от которых тянулись тонкие провода. В воздухе вокруг них витало едва уловимое свечение – признак постоянного, подавляющего гамма-излучения. Страйкер проигнорировал её выпад, его лицо не дрогнуло: – ...И мне нужно, чтобы ты нашла способ сделать его жидким на постоянной основе, – договорил он, словно Карла и не перебивала его. Его спокойствие было пугающим. – Не просто расплавить. Стабилизировать в жидком агрегатном состоянии. Найди способ. И я обещаю, твои родственники будут в полной безопасности. Я лично это обеспечу. – Он сделал паузу, демонстративно задумавшись. – Сколько лет твоему племяннику, Карла? Вопрос повис в воздухе, отточенный и ядовитый, как кинжал. Карла почувствовала, как по спине пробежал холодок, но её лицо осталось каменной маской. Она знала эту игру. –Через неделю девять, – ответила она на удивление ровно, глядя куда-то в пространство за спиной Страйкера. – Но ваша «защита» им не нужна. Будет достаточно малейшей весточки, что вы тронули их пальцем, – её голос внезапно стал тихим и обманчиво мягким, – и от вас, вашей организации и всего, что вы построили, не останется даже воспоминания. Я превращу ваши лаборатории в пустоту. Вы же знаете, на что я способна. Угловатая улыбка тронула губы Страйкера. Он бросил взгляд на мерцающие наручники. –Ты постоянно под гамма-излучением, Карла. Думаю, ты ещё слаба для таких грандиозных планов. Очень слаба. –Не переживайте за мои силы, полковник, – Карла медленно наклонилась над столом, её тень накрыла образец адамантия. В её глазах вспыхнул чёрный, нечеловеческий огонёк. – Если понадобится защитить брата или племянника, я вылезу из собственной кожи, разорву эти ваши наручники и раскрою вашу черепную коробку этим самым куском металла. И поверьте, я найду способ его расплавить и залить в какое-нибудь интересное место. Страйкер инстинктивно откинулся на спинку стула, увеличивая дистанцию. Маска непроницаемости на его лице на мгновение дрогнула, обнажив подсознательный страх перед тем, что сидело напротив. Это была не просто женщина. Это была разгневанная стихия в человеческой оболочке. Пытаясь вернуть контроль над ситуацией, он резко сменил тему, его голос вновь стал деловым и холодным: – Я слышал, ты работаешь над проектом «Зимний Солдат». Улучшила формулу сыворотки? Достигнут прогресс? Карла не ответила. Она лишь сузила глаза, и её взгляд, полный немой ненависти, впился в Страйкера. Эта тема была для неё болезненнее любых пыток. Угрозы в адрес семьи были предсказуемы. Но любое напоминание о Баки, о том, во что его превратили, и о её вынужденном соучастии в этом, заставляло её внутренне содрогаться. Она давно перестала бояться за Тони и Говарда в контексте шантажа. Их смерть стала бы для её мучителей началом конца. Они лишились бы главного рычага давления, а она – последних оков. И тогда Материя, которую они так старались подчинить, показала бы свою истинную суть. Они и не догадывались, что её тело, её сущность, уже начинала адаптироваться к излучению. Оно всё ещё причиняло боль, сковывало, но страх перед ним таял с каждым днем. Гамма-лучей было уже недостаточно, чтобы извлечь Материю и вернуть её в родное измерение. Они сами, своими экспериментами, создавали того монстра, которым так пугали друг друга. –Ладно... – Страйкер тяжело вздохнул и поднялся. Его тень удлинилась, накрыв половину лаборатории. Он понимал, что сегодня больше ничего не добьется. – Я оставлю адамантий. – Он постучал пальцем по холодному металлу. – Подумай. Позови, если найдешь решение. Помни о племяннике. Девять лет – прекрасный возраст. Впереди вся жизнь. Он развернулся и вышел, оставив за собой тяжёлую, бронированную дверь, которая захлопнулась с глухим, окончательным щелчком. Карла осталась сидеть в гробовой тишине, уставившись на кусок адамантия. Её пальцы сжались в бессильные кулаки. Она ненавидела этот металл. Ненавидела Страйкера. Ненавидела это место. Но больше всего она ненавидела себя за ту искру надежды, которая теплилась в её душе при мысли, что, решив эту задачу, она сможет купить еще немного безопасности для Тони. И эта надежда была самым страшным оружием её тюремщиков. Сознание возвращалось к Карле медленно и неохотно, как будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Ещё до того, как она открыла глаза, её обдало волной тошнотворной слабости, знакомой до боли. В груди лежала тяжесть, мёртвым грузом, сжимала лёгкие и заставляла сердце биться неровно, с перебоями. Она не просто поняла, что это – она знала. Браслет Тони снова начал барахлить. Доказательство лежало вокруг неё, холодное и живое. Материя, тёмная, переливающаяся чёрными и фиолетовыми бликами субстанция, растеклась по полу спальни, как разлитая нефть, но с собственной, зловещей пульсацией. Она покрывала ковер, забиралась на ножки мебели, медленно ползла по стенам. Зрелище было одновременно пугающим и гипнотизирующим. Её собственная сущность, вырвавшаяся на свободу. С тихим стоном Карла заставила себя сесть. Кости ныли, будто после многочасового бега. Она опустила босые ноги на пол, и тут же Материя отозвалась. Словно гигантский, послушный амебоид, она потекла обратно, к своей хозяйке, впитываясь в кожу стоп, голеней, заполняя её изнутри знакомым ощущением силы и целостности. Симбиоз был единственным комфортным состоянием. И этим утром его нарушила неисправность в гениальном, но всё же рукотворном устройстве. Мысленно она поблагодарила Морган. Эта неугомонная девочка с глазами-пуговицами и пытливым умом была главным «поставщиком топлива» для Материи. Пеппер приходила в ужас, а Тони – в скрытый восторг, когда обнаруживали, что Морган с заговорщическим видом таскает из холодильника куски мяса с кровью или, что ещё хуже, подкармливает Материю пойманными на лужайке кузнечиками, жуками и лягушками. «Мне же интересно, куда они деваются!» – оправдывалась малышка, и Карла, скрывая улыбку, была вынуждена согласиться. Для Морган она и её «питомец» были самыми увлекательными загадками вселенной. Пять лет. Целых пять лет относительной свободы. Но «относительной» было ключевым словом. Привыкнуть к этому миру – к голографическим интерфейсам, к тому, что война с нацистами была для всех давно закрытой главой в учебнике истории, – было мучительно сложно. Её тело было молодым, но душа чувствовала себя древней реликвией, выставленной в неправильной витрине. Самым большим психологическим барьером были её собственные дневники. Картонная коробка, набитая потрепанными тетрадями, хранила не только чертежи и формулы. Она хранила боль, страх, отчаяние и призраки тех, кого она потеряла. Тони просил её несколько раз перечитать их – «Может, ты найдёшь что-то, что упустили мы?» – но она не могла. Однажды, придя в её комнату, он увидел, как она, бледная как полотно, смотрит на коробку, словно на гроб с гремучей змеей внутри. Молча, он забрал её и увёз на базу Мстителей. Больше он не поднимал эту тему. А потом был телефон. Этот проклятый, блестящий прямоугольник стал для неё символом всей абсурдности её положения. Она, женщина, разбиравшаяся в квантовой механике, ядерном синтезе, наизусть знавшая каждую все клетки, кости, болячки, чувствовала себя полной идиоткой, пытаясь освоить «мессенджеры» и «социальные сети». Звонки – ещё куда ни шло. Нажал на значок трубки, выбрал имя. Но приложения, которые Тони с энтузиазмом ей установил со словами: «Карла, тут есть отличные рецепты печенья из 21 века!», доводили её до белого каления. Лучше бы он подарил ей паяльник и схему водородной бомбы – было бы проще. Пока Карла стояла под струями прохладной воды в ванной, пытаясь смыть остатки тяжести с лица, в её спальню проник маленький, но очень шустрый диверсант. Миссия была, как всегда, утренней и неотложной. Морган, в своих пижамке с единорогами, вскарабкалась на огромную кровать тёти и с удовольствием растянулась на ней. Эта кровать была её личным аттракционом. Матрас, специально разработанный Тони с учётом «особенностей» тёти, был для Карлы идеально упругим для сна, а для Морган – идеальной площадкой для утренних прыжков. –Тётя Карла! Доброе утро! – протрубила Морган, подпрыгивая так, что пружины жалобно заскрипели. Из ванной донёсся резкий, полуиспуганный-полураздражённый вскрик. Карла выскочила на порог, с полотенцем на голове, и чуть не выпустила Материю на волю чисто рефлекторно. По её рукам пробежала тёмная рябь. –Боже правый, Морган! – она прикрыла глаза, делая глубокий вдох. – Тебе уже сто раз говорили так не делать! А если бы я ещё спала? Испугала бы меня до смерти! –Прости, тёти Карла, – девочка совершенно без раскаяния пожала плечами и плюхнулась на матрас. – Но мне нравится смотреть на Материю, когда она выходит. Она так красиво переливается! Как радужное масло! –А ещё она так же красиво может откусить твою маленькую, любопытную голову, – Карла подошла ближе, скрестив руки на груди, и смотрела на распластавшуюся Морган с показной суровостью. Та в ответ лишь рассмеялась, её смех был самым чистым звуком в этом доме: – Она не съест меня! Она меня любит! Я же её кормлю! –Господи, ну ты и заноза, – не выдержав, фыркнула Карла. И затем, неожиданно для девочки, обрушилась на неё, обхватив руками и принявшись безжалостно щекотать. –Нет! Нет! Отстань! – взвизгнула Морган, беспомощно барахтаясь. – ПЯТНИЦА! Помоги! Нападение! Голос искусственного интеллекта прозвучал невозмутимо и четко: – Опасности не обнаружено, мисс Морган. Уровень адреналина и эндорфинов повышен, что соответствует игровой активности. Карла от души рассмеялась, но смех её внезапно оборвался. Острая, знакомая боль, похожая на разряд тока, пронзила запястье в том самом месте, где сидел браслет. Она замерла, отпустив Морган. По её руке, из-под нарушенного механизма, медленно поползла струйка Материи, тёмная и густая. –Тётя Карла? – Морган тут же перестала смеяться, её глаза расширились от беспокойства. Она уставилась на руку. – Ты ударилась? –Всё в порядке, букашка, – Карла заставила себя улыбнуться, хотя губы плохо её слушались. – Беги к маме, завтракать. Я тебя догоню. Она смотрела, как девочка нехотя, с оглядкой, выскользнула из комнаты. Когда дверь закрылась, улыбка с лица Карлы исчезла. Она подняла руку, разглядывая треснувший корпус браслета. Словно отбрасывая последние сомнения, она вцепилась пальцами в металл и с силой разорвала его. Остатки устройства со звоном упали на пол. Дни, когда ломался браслет, были самыми тяжёлыми. Материя, словно чувствуя приближающуюся бурю, начинала бурлить и вырываться из-под контроля, а Карла оставалась лежать в своей комнате, разбитая и беспомощная, отгораживаясь от всего мира и не подпуская к себе даже самую настойчивую и обеспокоенную Морган. Это была цена свободы. И платить её приходилось снова и снова. –Карла, ты как? – Голос Пеппер, обычно такой собранный и ровный, звучал осторожно, с лёгкой, едва уловимой дрожью тревоги. Она приоткрыла дверь, не заходя внутрь, словно боялась нарушить хрупкое равновесие в комнате. За ней, выглядывая из-за ноги матери, стояла Морган. Личико девочки было сморщено от беспокойства, а щёки надуты, как у сердитого бурундучка – её фирменная реакция на любую ситуацию, когда тётю Карлу уводили от неё. В этот момент Карла сидела на краю кровати, сцепив пальцы так, чтобы скрыть чернеющую, мерцающую кожу запястий. Она заставила мышцы лица расслабиться, выдав улыбку, которая, как она надеялась, выглядела естественно. –Всё в полном порядке, «технический сбой» – её голос прозвучал нарочито легко, почти беспечно. Она поймала взгляд Морган и подмигнула. – Иду за вами следом, обещаю. Сохрани мне лучший кусок тоста с клубничным джемом. Пеппер, опытным взглядом оценив ситуацию, кивнула. В её глазах читалось понимание и безмолвная поддержка. Она знала эти «технические сбои». Аккуратно, но твёрдо, она развернула Морган и повела её вниз, приглушая поток вопросов, которые уже готовы были хлынуть из маленького любопытного рта. Когда дверь закрылась, фальшивая улыбка сползла с лица Карлы. Она подняла руки, повернула их ладонями вверх и с холодным, аналитическим интересом наблюдала, как темнота под кожей медленно расползается, как чернильное пятно на промокашке. Тонкие, похожие на трещинки, чёрные прожилки расходились от запястий, захватывая тыльную сторону ладоней, подбираясь к суставам пальцев. Это был зловещий и одновременно завораживающий процесс. «Все-таки их режим в ГИДРЕ был более… прагматичным», – с горькой иронией подумала она. Там питание Материи было строго дозированным, научно обоснованным: столько-то грамм белка, столько-то живой биомассы, столько-то калорий для поддержания базового симбиоза. Система, лишенная сантиментов. Здесь же… Здесь была Морган. И её восторженные, сияющие глаза, когда она несла «угощение» для Материи. И Карла была не в силах отказать, наблюдая, как эта субстанция, часть её самой, оживала, играла переливами, будто благодарная за внимание. Это был эмоциональный, а не логический выбор. И, как часто бывает с такими выборами, он имел последствия. Шепоток в глубине сознания нарастал. Не голос, не слова, а нечто более примитивное и настойчивое – фоновый гул голода, тихое шипение неудовлетворенного инстинкта. Это было похоже на отдаленный рокот прибоя перед штормом. «Просто переждать, – твердила она себе, закрывая глаза и делая медленные, глубокие вдохи. – Волна накатит и отступит. Всегда отступает». Если нет… если она не справится, Тони появится со своим новым изобретением. Он уже говорил о прототипе браслета нового поколения – не подавляющем постоянно, а выпускающем контролируемые, точечные импульсы гамма-излучения только в моменты пиковой активности. Умная штука. Полезная. И ради того, чтобы избежать дней, подобных сегодняшнему, она была готова на многое. Даже если бы пришлось, как он в шутку предлагал, «залезть в цистерну с радиоактивными слизняками для калибровки». Головная боль, тупая и давящая, начала наконец отступать, уступая место обычной, земной усталости. Шепоток стих, превратившись в едва слышный шелест на задворках разума. Кожа на руках всё ещё была темнее обычного, но уже не выглядела инопланетной, а скорее просто сильно загорелой, с причудливыми тенями. Спускаясь вниз, на кухню, Карла почувствовала запах свежесваренного кофе, тёплого хлеба и чего-то сладкого. Это был запах нормальности, домашнего уюта, который она все ещё не могла воспринимать как должное. Завтрак проходил под неусыпным наблюдением маленькой сиделки. Морган, облачившись в роль самоназначенного помощника, была невероятно серьёзна. Она с важным видом принесла Карле высокий графин с апельсиновым соком, так осторожно, словно несла Святой Грааль. –Держи, тётя Карла. Это полезно, – объявила она, водружая графин на стол с лёгким стуком. Через минуту она так же торжественно унесла его обратно, хотя Карла едва пригубила. Затем последовало жалобное, полное драматизма выражение лица: огромные глаза, чуть опущенные уголки губ. Выражение чистейшего щенячьего сочувствия, смешанного с желанием помочь и полным непониманием, как именно это сделать. –Может, тоста? – шептала она, пододвигая тарелку. – Или йогурта? – тут же предлагала следующее, замирая в ожидании. Карла, преодолевая остаточную слабость и умиление, ела под этот шелестящий, заботливый спектакль. И в эти моменты, глядя на сосредоточенное личико Морган, она снова и снова ловила себя на мысли о поразительном сходстве. Не внешнем, а сущностном. Та же неугомонная энергия, тот же блеск в глазах при виде непонятного механизма или явления, та же безрассудная преданность тем, кого они считали своими. Эта маленькая девочка была живым, дышащим напоминанием о её брате. И в этом напоминании была и боль утраты, и странное, исцеляющее утешение. Тони появился в доме на закате, когда длинные, косые тени от сосен ложились на лужайку, окрашивая всё в тёплые золотисто-багровые тона. В воздухе витал запах скошенной травы и вечерней прохлады. Он вошёл тихо, без обычного грохота и броских фраз, и сразу почувствовал особую, натянутую тишину. Пеппер встретила его у дверей, её лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость от заботы. –Карле снова плохо. Она в своей комнате, – тихо сказала она, кивнув наверх. – Морган… наблюдает. Тони поднялся по лестнице, шаги его были мягкими на толстом ковре. Он услышал довольное бормотание Карлы ещё до того, как подошел к двери. Приоткрыв её, он замер на пороге, наблюдая за сценой, которая была одновременно трогательной и тревожной. Карла сидела в центре просторной комнаты, скрестив по-турецки ноги, окруженная радужным хаосом. Она с огромной, почти церемониальной любезностью попросила у Морган коробку мелков – не фломастеры, не краски, а именно восковые мелки, толстые, пахнущие детством и парафином. Зачем они ей понадобились, она вряд ли могла бы объяснить. Но теперь, с сосредоточенным видом учёного, проводящего важнейший эксперимент, она выводила на светлом паркете широкие, размашистые штрихи. Ярко-синие, огненно-красные, кислотно-зеленые линии пересекались, накладывались друг на друга, образуя абстрактный, бесформенный узор. Она не рисовала. Она высвобождала что-то – внутреннее напряжение, остаточную энергию Материи, хаос в собственной душе. Её движения были лишены всякого художественного замысла, это был чистый, почти медитативный процесс. Карла, всю жизнь говорившая языком формул и чертежей, впервые общалась с миром через такие примитивные, детские каракули. Чтобы «помогать» и следить за тётей, Морган, по договоренности с мамой, устроилась на наблюдательном пункте. Она забралась в свой домик на дереве, откуда через большое окно как на ладони была видна комната Карлы. Зажав в руке радиоуправляемую машинку, подарок отца, она водила ею по ветке, но её внимание было приковано к окну. Вид тёти, поглощенной странным, но безобидным занятием, немного успокоил девочку. Тони видел больше. Его взгляд, привыкший замечать малейшие детали, зафиксировал то, что ускользнуло бы от других. Руки Карлы. Они не просто держали мелки. Пальцы были окутаны тонкой, переливающейся пленкой Материи, будто она черпала цвета не из воска, а из самой своей сущности. Тёмные, почти чёрные прожилки всё ещё просвечивали под кожей запястий, и с каждым движением они будто пульсировали. Недавно, готовясь к созданию нового стабилизатора, Тони решился на тяжелый шаг – он просмотрел рассекреченные архивные записи ГИДРЫ. Холодные, бесстрастные кадры экспериментов над ней. Вид того, как её тело ломали и наблюдали за восстановлением, как пытались подчинить и изучить Материю, оставил в его душе глубокую, холодную ярость и острую, почти физическую жалость. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда эта жалость смешивалась с устрашением её силой. Он не хотел, чтобы Морган видела больше. Но маленький «агент» слишком болел душой за свою тётю. –Эй, Карла, – мягко произнёс Тони, переступая порог. Его голос, обычно такой уверенный и резкий, сейчас был тихим, бережным. Карла вздрогнула и медленно подняла голову. Её глаза, обычно такие острые и аналитические, были затуманены, взгляд плавал, не фокусируясь. –О, Тони, – она произнесла его имя как-то прыгуче, нараспев, словно была под кайфом или в полусне. На губах играла странная, беззаботная улыбка. – Я… знаешь, тут такие интересные линии получаются. Смотри. Тони подошел, стараясь не наступить на цветной хаос. В руке он держал браслет – не новый прототип, а старую, резервную модель, более громоздкую и менее эффективную. –Остался только этот, с запасного склада, – сказал он, протягивая устройство. Его лицо было серьёзным. – Новому нужно ещё пару дней на финальную сборку и тесты. Там… там кое-какие нововведения, которые должны помочь. –Ла-а-дно, – протянула Карла, её пальцы, всё ещё отдающие лёгким тёмным свечением, схватили браслет с внезапной ловкостью. Она надела его на запястье почти не глядя, с привычным, отработанным движением. Щёлкнула застежку. – Лучше, чем ничего. Гораздо лучше. Почти сразу же пошел почти неслышный гул браслета. Светящиеся прожилки под кожей стали блекнуть, отступать, как морской прилив. Взгляд Карлы прояснился, туман рассеялся, и в её глазах вновь появилась знакомая Тони острая, живая искра. Она отползла в сторону, на чистый участок пола, и впервые осмотрела результат своих трудов. Перед ней лежал не рисунок, а нечто среднее между картой несуществующей галактики, схемой нервных импульсов и детской психоделической фреской. Она не закончила, и потому смысла в этом не было никакого. Только эмоция, застывшая в воске. –Я напугала её? Морган? – спросила Карла тихо, устало потирая ладонью глаза, на которых уже не было и следа того странного блеска. Её голос снова звучал нормально, лишь с легкой хрипотцой на исходе сил. –Скорее, она переживает за тебя, как мать-наседка, – ответил Тони, присаживаясь рядом на корточки. Он легонько, по-братски щёлкнул её по кончику носа. – Но мне следовало проверить тебя утром, перед тем как уходить. Моя вина. Давай, вставай, осторожно. Он помог ей подняться, чувствуя, как она слегка пошатывается, и бережно подвел к кровати, усадив на край. Карла вздохнула, обхватив руками колени. –Последнее время Материя… слишком распоясалась, – произнесла она с кривой, усталой улыбкой. – Третий браслет за месяц. Похоже, я становлюсь неудобной родственницей. Тони сел рядом, положил руку ей на плечо. Его ответ прозвучал мягко, но с лёгким, знакомым ей подтекстом братской насмешки: – По-моему, дело не в Материи. Дело в том, что кое-кто здесь слишком падок на большие, умоляющие глаза и просьбы маленьких девочек, которые таскают для нее жуков и лягушек. Надо учиться говорить «нет», тётя. Карла слабо хмыкнула, прислонившись головой к его плечу. На полу угасали яркие пятна мелков, а в комнате, под жужжание стабилизатора, воцарялся хрупкий, но настоящий покой. *** На следующее утро Карла первым делом пошла к речке. Не то чтобы ей было особенно нужно умыться – система фильтрации в доме работала безупречно, как и всё, что когда-то касалось рук Тони. Но шум течения, ровный и неумолчный, успокаивал её нервную систему лучше любой таблетки из старых запасов. Он заглушал тишину – ту огромную, всепланетную тишину, что наступила после Щелчка и так и не смогла до конца заполниться даже за пять лет. Звук воды был живым, вечным, и он напоминал, что мир, в сущности, продолжает работать по своим законам. Из-за чёрного зубчатого гребня дальних деревьев, ещё сливавшихся с уходящей ночью, поднималось солнце. Сначала просто размытое свечение, затем ослепительная верхушка, режущая глаза. Карла щурилась, наблюдая, как первые лучи превращают росинки на траве у её ног в крошечные алмазы, а туман над рекой – в струящуюся, золотую парчу. Воздух был не просто свежим; он был на вкус чистым, без привычной городской примеси асфальта, выхлопов и миллионов чужих жизней. Он бодрил, как удар током, заставляя кровь бежать быстрее. Карле нравилось, что её новым – и, видимо, окончательным – местом обитания стал этот дом в лесу, а не какая-нибудь брошенная квартира в Манхэттене, где из стен росли бы деревья, а по пустым коридорам гулял бы ветер. Хоть даже и в городах теперь было относительно спокойно. Угрозы не было. Людей не было. Именно эта мысль всё ещё вызывала ледяной комок в груди: людей не было. За последние пять лет оставшимся удалось немного стабилизировать инфраструктуру: кое-где снова горел свет, работали насосные станции, изредка в эфире можно было поймать чей-то голос. Но это был каркас цивилизации без её плоти, манекен в пустом музее. Карла опустилась на колени на гладкий, отполированный водой камень и погрузила руки в ледяную струю. Вода обожгла холодом, заставив её резко вдохнуть, но она не убрала ладони. Она водила ими по течению, ощущая, как мощный поток пытается унести её пальцы, сопротивлялась ему, смотрела, как белая кожа на костяшках розовеет, а ногтевые пластины, намокая, становятся полупрозрачными, молочно-перламутровыми. Ей нравилась эта хрупкость, это наглядное напоминание о собственной физичности. В мире, где так многое было виртуальным, металлическим или утраченным, такие простые ощущения – холод, боль от холода, шершавость камня под коленями — казались островками невероятной, детской реальности. Возможно, именно поэтому ей было так легко с Морган. Они постоянно общались, и Карла всему новому – искренности, спонтанным проявлениям любви, простым играм – училась вместе с этой маленькой девочкой. Это наполняло её странной, сладковатой смесью из детской наивности и болезненной остроты восприятия. Она ловила себя на том, что может полчаса смотреть, как падает лист, или смеяться до слёз над глупой шуткой про пони. И, чёрт возьми, какая же Морган была маленькой хитрюгой! Карла улыбнулась про себя. Девочка, несомненно, умела виртуозно играть на её чувствах, обвивая тётю вокруг пальца с лёгкостью, достойной её отца. Морган точно держала тётю под своим мягким, но безотказным контролем. Рядом с Карлой на камень плюхнулась маленькая фигурка в пижаме с рисунками динозавров и тяжело, по-взрослому, вздохнула. Карла взглянула на наручные часы – голографическое табло, одно из немногих её личных «устройств». Сейчас было довольно рано для того, чтобы Морган, сова и лежебока по натуре, не спала. Она любила валяться в постели до полудня, особенно когда снились хорошие сны. –По-моему, этот маленький пони должен спать, – Карла мягко улыбнулась, отрывая взгляд от воды. Её пальцы сами потянулись к знакомой игрушке, и она аккуратно взяла потрёпанного плюшевого пони из рук девочки. Его грива была давно вычесана до состояния тонких нитей. – Он же ещё не выспался. –Я сегодня плохо спала... — голос Морган был тихим, сиплым от недавнего, подавленного плача. Она уткнулась взглядом в свои босые ноги, покрасневшие от холодного камня. – Мне всю ночь снились кошмары. Что папа... что он снова улетает. И что... что он умирает в своём костюме. Он зовёт на помощь, а я не могу его найти. Последние слова сорвались с дрожащим, плаксивым звуком, и Карлу резко кольнуло в сердце. Она отложила игрушку в сторону, на сухой мох. –Иди сюда, солнышко. Она широко раскрыла руки, и Морган, словно только и ждавшая этого разрешения, буквально вплыла в её объятия. Карла притянула лёгкое тельце на свои колени, укутав полами своего толстого свитера. Девочка прижалась к ней, обняла за шею, и Карла почувствовала, как по её собственной футболке растекается влага от детских слёз. –Морган, милая, – тихо, почти шёпотом начала Карла, гладя девочку по спутанным утренним волосам. – Ты же помнишь, что твой папа – Железный Человек? Самый умный и самый упрямый из всех, кого я знаю. Он справлялся с целыми армиями. Он... он подарил тебе этот мир. Слово «подарил» застряло у неё в горле. Цена этого подарка была выжжена в её памяти навсегда. –Но во сне он был один, – прошептала Морган в её шею. – И костюм был чёрный, сломанный. И не летел. Карла закрыла глаза, чувствуя, как по её спине пробегают мурашки. Это было не просто детское воображение. Детали, которые Морган не могла знать, но которые её подсознание, быть может, ловило в обрывках взрослых разговоров, в слишком долгих паузах, в выражениях лиц. –Морган, – Карла отодвинула девочку, чтобы посмотреть ей в глаза, серьёзные, наполненные недетской тоской. Она мягко провела большим пальцем по её мокрой щеке. – Милая, ты очень часто стала о таком думать. И мне это не нравится. Знаешь почему? Девочка молча покачала головой. –Потому что твой папа, наверное, очень злится, когда ты грустишь. Он хотел, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты строила крепости из подушек, гоняла по огороду жуков и училась кататься на велосипеде. А не... не грустила о нём каждую ночь, – Она сделала паузу, поймав над рекой луч солнца, который теперь пригревал их спины. – Как насчёт того, чтобы сегодня мы сделали что-то весёлое? Что-то, что он бы точно одобрил? Например, испечём те самые блины с кленовым сиропом, которые ты любишь? А потом... может, сходим в старый гараж? Там ещё кое-что осталось от его... от его старых проектов. Безопасных, конечно, – поспешно добавила она, видя, как в глазах Морган вспыхнула искорка интереса, затмившая на миг печаль. Нужно было занять её ум, её руки. Наполнить день реальными, осязаемыми вещами. Чтобы ночные тени отступили перед светом настоящего, пусть и такого тихого, утра. Морган сидела за кухонным столом из светлого дуба, с удовольствием уплетая стопку ещё тёплых блинчиков. На её тарелке образовалось маленькое золотисто-коричневое озерцо кленового сиропа, в которое она старательно обмакивала каждый кусочек. Карла, стоя у широкой керамической раковины, домывала последнюю кастрюлю, в которой всего полчаса назад разводила тесто, и украдкой поглядывала на довольную племянницу – внучатую, если быть точной. Эта мысль всё ещё вызывала лёгкое головокружение. Щёчки девочки надувались с удивительной, почти механической ритмичностью, а в уголках губ собирались крошечные капельки сиропа. Это зрелище было настолько чистым, таким безмятежным, что Карла чувствовала, как какая-то внутренняя, вечно натянутая струна в её груди наконец ослабевает. Тень в дверном проёме заставила её на миг оторвать взгляд от мыльной пены. Тони стоял там, прислонившись к косяку, наблюдая за дочерью с той особой, слегка усталой нежностью, которая появилась у него только после Морган. На нём были простые тренировочные штаны и старая футболка с логотипом какой-то давно не существующей рок-группы. Он двинулся бесшумно, научившись за годы тихо ходить в доме, где каждый скрип мог разбудить младенца. Подойдя к столу, он неожиданно опустил свои ладони на тонкие плечики дочери и громко, по-медвежьи, сказал: «Бу!» Эффект был мгновенным. Морган вздрогнула всем телом, её вилка с кусочком блина со звоном упала на тарелку. Она закричала – не испуганно, а скорее возмущённо – и перевела свой широко раскрытый взгляд сначала на Карлу, которая не смогла сдержать смех, прикрыв рот мыльной рукой, а потом на отца, чьё лицо сейчас светилось самой довольной ухмылкой. –Это не смешно! – недовольно закричала девочка, топая ногой под столом. – Ты меня испугал! –А сколько раз я тебе говорил не пить сладкий сок вместе с кленовым сиропом? – Тони тихо усмехнулся, и его взгляд упал на почти полный стакан ярко-оранжевого сока рядом с тарелкой. – Это сахарная бомба. Твоя тётя слишком добрая душа. – Он ловко взял стакан, прежде чем Морган успела среагировать. –Папа! Не честно! Отдай! – Девочка спрыгнула со стула так резко, что он заскрипел, и бросилась за отцом, который с деланной неспешностью направился к раковине. С лёгким плеском содержимое стакана исчезло в сливе. –Не честно использовать доброту тёти Карлы, – парировал Тони, поворачиваясь и легко щёлкая дочь по носу запачканным в сиропе пальцем. – Она не устоит перед твоими щенячьими глазками, а я – устою. Морган, оставшись ни с чем, посмотрела на Карлу огромными, полными немой мольбы и надежды глазами, ожидая, когда та, как союзник, нальёт ей ещё один стакан. Но Карла лишь выразительно подняла брови и развела руками, демонстрируя полную капитуляцию перед отцовским авторитетом. «Папины правила на кухне, солнышко. Я тут просто шеф-повар на подхвате.» Девочка обиженно надула губы, которые теперь могли бы посоперничать с блином по округлости, фыркнула и быстро, семеня босыми ногами по прохладному полу, куда-то убежала – скорее всего, в свою комнату, чтобы пожаловаться плюшевому пони на несправедливость мира. Тони плюхнулся на стул, который только что покинула Морган, с видом человека, одержавшего небольшую, но важную победу. Он взял один оставшийся блинчик, свернул его в трубку и откусил. –Слабачка, – усмехнулся он, смотря в сторону, куда скрылась дочь. – Снова повелась на щенячьи глазки. Я тебя знаю, Карл. Ты бы ей и второй завтрак сейчас состряпала, если бы она попросила. Карла вытерла руки о полотенце, повешенное на ручке духовки, и обернулась к нему. Улыбка не сходила с её лица. –Тони, у меня, в отличие от некоторых, не было возможности понянчиться с детьми. Не было ни крестников, ни младших кузенов. Война, потом... всё это. Морган для меня – отдушина. Возможность наверстать упущенное в тишине и покое. Дать ей то, что я не смогла дать... другим. –Но отец говорил, что у Пегги были дети, – нахмурился Тони, откладывая недоеденный блин. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он вылавливал информацию, как всегда. – Картеры. Вы же должны были... –Я не общалась с Пегги близко, – тихо перебила его Карла, её улыбка потускнела. Она подошла к столу и села напротив него, складывая руки перед собой. – Те записи о Золе, о ГИДРЕ, эксперименты... я отдала их ей, потому что это был самый безопасный канал. Никто из властей не подумал бы на директора ЩИТа Но лично... лично я держалась на расстоянии. Я не знала её детей. А что касается семьи Баки... Она замолчала, глядя куда-то мимо Тони, в солнечное пятно на полу. –Я читал отчёты, – тихо сказал Тони, и в его голосе впервые за этот утренний разговор прозвучала не просто любопытство, а нечто более серьёзное. –Читать и пережить – разные вещи, Тони, – резко мотнула головой Карла, как бы отгоняя навязчивую картину. – Ребекка, его младшая сестра... Она ехала из роддома. Их машину расстреляли из проезжающего автомобиля. Я понимаю, почему хотели убить Луиса, её мужа... но ни Бекка, ни её новорождённый сын не заслужили этого. Ни капли. Тони сжал в руках пустой стакан так, что костяшки пальцев побелели. Он перевёл на него взгляд, избегая глаз тёти. –За что хотели убить Луиса? Он же, насколько я помню из архивов, был просто помощником сенатора, потом – политическим советником. Не главная фигура. –Он хотел провести реформу по жилищному кредитованию для чернокожих ветеранов, чтобы уровень дискриминации хоть немного снизился, – поджала губы Карла, и в её глазах вспыхнули старые, знакомые Тони угли гнева. – Определённым кругам это очень не понравилось. Он ездил с охраной и на бронированной машине, но в тот день... Бекку решил забрать из роддома сам. По-семейному. Без кортежа. В кухне повисло тяжёлое молчание. За окном пролетела птица, отбрасывая быструю тень на стол. –А остальные? – наконец спросил Тони, голос был глухим. –Мегги погибла через год после того. На неё напал грабитель в Бруклине. Неудачно отпустила сумку, упала, ударилась виском о выступающие кирпичи на тротуаре. «Несчастный случай», – процитировала Карла с ледяной интонацией. – Кол слег с инфарктом, попал в больницу. И там... там перепутали дозировку морфина. Ошибка медперсонала. – Она глубоко вздохнула, и её плечи слегка опустились. – Был ещё один... Джек. Тони поднял глаза. – Это который был у отца главным по безопасности в первые годы ЩИТа? Карла лишь кивнула, её пальцы бессознательно выводили на столешнице какой-то невидимый узор. –Мы познакомились с ним в сорок пятом, когда твоего отца несправедливо обвиняли в госизмене, – губы Карлы дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке. – Представляешь атмосферу? Только-только прошли похороны Баки... вернее, пустые похороны. Мероприятие в память о Стиве. Всё было в трауре. И тут на голову сваливается это обвинение против Говарда. Словно снег на голову в середине июля. –Видел его на фото в архивах отца, – кивнул Тони, его аналитический ум уже сопоставлял данные. – Смазливый. Серьёзный такой, военная выправка. –Если честно, мне тогда было плевать на его выправку, – призналась Карла, и её голос стал резче. Она откинулась на спинку стула. – У меня было своё горе, моё личное, чёртово, сокрушительное горе. А тут ещё и единственного оставшегося брата втянули в какую-то паутину подозрений. Но я помогла им! А он в ответ... назвал меня «ребёнком, который лезет не в своё дело»! – Она произнесла это с такой обидой, как будто это случилось вчера. – Потом, в сорок седьмом, мы... сотрудничали. Притворялись парой на одном светском мероприятии, чтобы усыпить бдительность одного негодяя. Он потом даже обещал мне кое-что... в шутку, наверное. –Вы встречались? – уголок рта Тони дрогнул в полуулыбке. История начинала приобретать пикантные детали. –У нас было пару свиданий. Настоящих. Кофе, кино... – Карла говорила сейчас тихо, почти мечтательно, но затем её лицо омрачилось. – А потом я назвала его Баки. Случайно. Он что-то сказал, рассмешил меня... а я была, наверное, на пике какой-то эйфории. И мне на миг показалось, что передо мной он. Что он смеётся, живёт... это просто вылетело. Непроизвольно. Она замолчала, сжав губы. Больше мы не смогли никуда сходить вдвоём. Он стал холодным, как лёд, и я поняла, что наступила на мину. –Так это была... одержимость Барнсом? – спросил Тони, уже без тени улыбки. –Любовь, Тони, – поправила его Карла, и в её глазах стояла недетская печаль. – Первая, наивная, всепоглощающая любовь девчонки, которая только-только выпускалась из школы. Я была готова, кажется, детей в его честь назвать. А потом он исчез, и это чувство... оно так и осталось висеть в воздухе, незавершённое. Не на что было его переключить. –И что... отец думал об этом всём? – спросил Тони осторожно. –Он боялся за меня, – просто ответила Карла. – Однажды... я изрезала себе вены. Сама не поняла как. Увидела что-то, что напомнило... или мне померещилось. Я увидела вместо Джарвиса в дверях Баки и просто побежала. А когда появилось это... — В её ладони на мгновение материализовалась и тут же рассыпалась на мерцающие частицы небольшая сфера из Материи. — ...я просто решила для всех окончательно сойти с ума. Легче было быть сумасшедшей, чем несчастной. Тони наблюдал за исчезающим светом. Его ум уже работал в другом направлении. –В твоих дневниках... там много непонятных иероглифов. Откуда ты взяла этот язык? Он ни на что не похож. Карла хитро улыбнулась, и в её взгляде промелькнул огонёк былого озорства. –Во время войны я, чтобы отвлечься, увлеклась разными языками и криптографией. В дневниках написано на японском. Вернее, на его основе. –Я переводил их с помощью ПЯТНИЦЫ, – не отступал Тони. – Такого языка не существует. Есть внешне похожие символы из катаканы и хираганы, но это не связный текст. –Японский... вверх ногами, – призналась Карла, слегка покраснев, как школьница, пойманная на шалости. – И написала я не слова, а их звучание. То есть как слово звучит по-английски, но записано символами, похожими на японские. Своя собственная фонетическая транскрипция. Двойной слой глупости, – она цокнула языком и чуть прикусила губу, глядя на его лицо. Тони замер, осмысливая эту информацию. Это было гениально и безумно просто. Как ребус ребёнка. И идеальная защита для самых сокровенных мыслей. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то, возможно, даже похвалить эту изобретательность, но в этот момент снаружи, со стороны сарая, где стояли старые «хламные» проекты, донёсся приглушённый, но отчётливый грохот, будто что-то тяжёлое и металлическое упало со стеллажа. Все обыденность моментально испарилась с лица Тони. Его взгляд стал острым, сфокусированным. –Я пойду проверю, что там наша маленькая мстительница устроила, – сказал он, уже вставая. Его поза была расслабленной, но Карла, знавшая его отца всю жизнь, видела мгновенное напряжение в плечах. –Удачи, – лишь кивнула Карла, тоже поднимаясь со стула и возвращаясь к раковине, как будто этот звук был чем-то обыденным – упавшей кастрюлей, а не возможным сигналом о чём-то большем. Тони вышел через заднюю дверь. Карла стояла у раковины, смотря на мыльную воду, но не видя её. Она прислушивалась. Тишина. Затем, спустя пару минут, послышался отдалённый, но чистый звук заводимого двигателя, почти игрушечного моторчика. Уголки её губ дрогнули. Морган. Она либо завела какой-то из его старых прототипов на мини-реакторе, либо... Карла закрыла глаза, мысленно представив картину: Тони, найдя дочь целой и невредимой, но явно что-то набедокурившую, решает отвлечь её, показав что-то безопасное и интересное. Старый карт, может быть. Или лодочный мотор. Шум двигателя нарастал, затем стал удаляться, смешиваясь с пением птиц. Они поехали кататься. Мир, казалось, снова встал на свои места. Но в тишине кухни, остававшейся после их ухода, эхо давнего разговора висело в воздухе, плотное и невесомое, как сироп на дне стакана. –Тони! – послышался голос Стива, заставивший Карлу нахмуриться.