Quantum error

Карла с трудом досиживала последние пары, буквально чувствуя, как время тянется густой, вязкой смолой. Каждая секунда отделяла её от момента, когда она окажется в пути. В Нью-Йорк. К Баки. Последний раз они виделись в Новый Год — те самые заслуженные три дня, короткие, как один вздох, но такие насыщенные, что хватило бы на целую жизнь. «На дольший промежуток их отпустить не могут», — говорил Говард, и в его глазах читалась усталая тревога. Они вышли на след кого-то главного, какого-то призрака из теней, и теперь каждая минута на счету. Мысли о предстоящей встрече смешивались с беспокойством о подруге. Элла в последнее время вела себя откровенно странно: из её рук вечно всё падало, движения стали неуклюжими, взгляд – отсутствующим. Крис даже пошутила насчёт беременности, но шутка повисла в воздухе, никого не рассмешив. Карла и сама замечала эту перемену. А после того разговора с Барнсом, когда он с подозрительным упорством начал расспрашивать об Элле, ей стало казаться, что за этой неуклюжестью скрывается что-то большее. Напрямую спросить она не решалась – их дружба была хрупким сосудом, который боялась разбить, – поэтому однажды за обедом как бы невзначай упомянула ту самую поездку Эллы в Вирджинию, после которой волосы подруги приобрели странный, выбеленный перекисью оттенок. Мотивация Харлоу работать каким-то агентом оставалась для Карлы загадкой. Элла не была человеком науки, она окончила журналистику. Карла и Крис были на том самом вручении дипломов, видели её сияющее лицо. С чего тогда Баки, с его железной уверенностью, решил, что именно её, Эллу, видел в Европе? Рыжеволосых девушек сейчас пруд пруди. Половина её однокурсниц уже перекрасилась хной в нечто подобие рыжего, хотя цвет, если приглядеться, был скорее тёмно-медным, как у старой монеты. Дорога в машине, любезно присланной Говардом, показалась одновременно и быстрой, и бесконечно долгой. Просторный салон, приглушённая классическая музыка, вежливо молчаливый водитель – всё было идеально для многочасовой поездки, но нетерпение гнало время вперёд. Завтра. Завтра она уже увидит его. Они сходят в кино, съедят тонну попкорна, и тогда, только тогда, она сможет уснуть у себя дома, чувствуя его тёплое, твёрдое тело рядом, под формально-строгим, но на деле полным отеческой заботы взглядом Говарда. Это была не просто мечта, а единственно верное решение вселенной. Проезжая мимо бесконечных зеленых пейзажей – лесов, полей, маленьких спящих городков – Карла мысленно рисовала их встречу. Может, стоит позвонить в лагерь Пегги, узнать, вернулись ли они? Возможно, Баки лучше будет просто отдохнуть этот день. Целый день. Они могли бы понежиться в её широкой кровати, в потоке утреннего солнца. Ей бы снова удалось уснуть на нём, прижавшись ухом к его груди и слушая ровный, убаюкивающий стук сердца. От одной этой мысли по телу разбежались мурашки, и она чуть не промурлыкала вслух, поймав на себе удивлённый взгляд водителя в зеркале заднего вида. Домой она влетела на крыльях, её встречал невозмутимый Джарвис, чьи глаза всё же светились искоркой тепла при виде молодой мисс Старк. –Мисс Карла, как я рад вас видеть. Позвольте. Он ловко подхватил её чемоданы. Говарда, как и ожидалось, не было – он уехал на конференцию и должен был вернуться только к завтрашнему обеду. Это было даже к лучшему. Попросив Джарвиса приготовить что-нибудь лёгкое к ужину, Карла, не переодеваясь, ринулась в сад – к машине времени. Устройство, скрытое чёрным непромокаемым навесом, молчало. Изучив в университете горы информации, она так и не смогла найти ни единого упоминания о «частицах Пима». Что это? Минералы? Сложный синтез веществ, невозможный в её примитивной лаборатории? Эта загадка становилась навязчивой идеей, но сегодня ей было не до неё. Сегодня её вселенная сузилась до одного человека. Следующим утром она собиралась тщательно, с почти религиозным трепетом. Платье, идеально сидящее по фигуре, новые туфли, изящные украшения в волосы, косметика, купленная под влиянием однокурсниц. Она хотела быть для него совершенством. Хотя Джеймсу, если честно, её наряды доставляли больше тревоги, чем радости. Вечная разлука рождала в нём глухую, животную ревность, и при встрече он первым делом старался набросить на неё свой пиджак или китель, смотря в чём был одет сам, как бы пряча её от чужих глаз. Зимой было проще — широкое пальто скрывало «лишние», по его мнению, изгибы, оставляя их красоту только для него. И этой красотой он пользовался с благоговейной, ненасытной регулярностью, заставляя саму Карлу краснеть от воспоминаниях. Возможно, это было следствием вечного воздержания в вылазках. Но с той самой первой ночи Барнс принялся изучать её тело с упорством первооткрывателя — каждый изгиб, каждую родинку, от кончиков пальцев на ногах до макушки. И Карле оставалось лишь удивляться, откуда у него, измотанного перелётами и боями, берутся силы на такую нежность. Их первый раз случился совершенно не случайно, если брать во внимание только Барнса. По мнению Карлы, это было спонтанно и совершенно неожиданно для них обоих. Красиво украшенная комната в квартире Баки, тихая музыка и букет гортензий, которые ему помогала собирать Бекка. Всё случилось в тот день, когда Карле сказали результаты по биологии. –Итак, как всё прошло? – с лёгкой, но нервной улыбкой спросила Карла, всё дальше отходя от офиса Говарда. Её пальцы бессознательно теребили ручку сумочки. – Поймали кого хотели? –Не совсем, всё пошло немного не по плану, – слегка нахмурился Баки, но сразу же прогнал тень с лица. – Нам не надо об этом говорить. Давай лучше о другом. –Хорошо, – медленно протянула Карла, подняв взгляд к заходящему солнцу. Воздух был наполнен запахом асфальта и далёкого моря. Она только что получила заветную бумажку с оценками, и мир казался ей бесконечно прекрасным. – Как дела у Стива? –Думаю, что он с Пегги уже где-то далеко от телефонов и почтовых ящиков, – усмехнулся Барнс, мысленно представляя, что эти двое делают, если Роджерс всё-таки решился. – Хотя, возможно, они просто в кинотеатре. А где Говард? –В офисе тренируется с секретаршей, – засмеялась Карла и слегка прижалась к Баки, беря его за локоть. В другой руке она сжимала маленький, но торжественный букет. – Думаю, его не будет всю ночь. –В чём не сказал? – весело подтолкнул он её, но крепко держал, не давая упасть. –Ну, явно не в стрельбе или в рукопашном бою, – отвела взгляд она, чувствуя, как по щекам разливается румянец. – Скорее, в искусстве поцелуев. –Точно, – кивнул Баки, и его улыбка стала мягче, задумчивее. Он посмотрел на Карлу, на её сияющие глаза и развевающиеся на лёгком ветру волосы. – Не против зайти ко мне? –Нам надо успеть поесть горячий обед, – протянула Карла, останавливаясь прямо перед ним, поднимая на него взгляд. –Думаю, перед обедом нам надо нагулять аппетит, – парень сморщил нос, и в его глазах заплясали озорные искорки. – Пожалуйста, Ребекка старалась прибраться у меня! –Ах! Так ты планировал это! – глаза Карлы заблестели, словно он предлагал ей не просто зайти в гости, а нечто гораздо более важное. –Конечно! Кто поведёт девушку в грязную квартиру? Покажу свои детские фотографии. Их немного, но они безумно милые, – на секунду Барнсу показалось, словно он - маньяк, заманивающий жертву, но вид её счастливого лица развеял все сомнения. –Очень охотно посмотрю на них, – соглашаясь, кивнула Карла. Он слегка повернул её, направляя в сторону Бруклина. Карла с интересом рассматривала улицы, на которых бывала лишь пару раз проездом. Баки вел её уверенно, его рука на её локте была тёплой и твёрдой. Они зашли в невысокую кирпичную многоэтажку и поднялись на третий этаж. Ключ с лёгким щелчком открыл дверь. –Проходи, – Баки чуть подтолкнул Карлу внутрь, когда та застыла в проходе. – Можешь разуваться, можешь нет. –Ну, здесь довольно чисто, – улыбнулась Старк, когда её ноги выскользнули из лодочек. Она отошла к комоду, смущённо пряча руки за спину, дожидаясь парня. –Проходи, – повторил Баки, следом снимая ботинки, и первым прошёл в гостиную. Комната была небольшой, но уютной. Диван, в длину чуть меньше стены, журнальный столик и большой шкаф, половина которого была заставлена книгами. Белые обои делали пространство светлее. На полу блестел отполированный паркет. Баки подошёл к шкафу, позволяя Карле без лишнего смущения присесть на диван. Он оказался на удивление мягким. Парень достал небольшой альбом, аккуратно стирая с него тонкий слой пыли. –Впервые показываю это кому-то, – признался он, садясь рядом. Близость его бедра к её была ощутимой и волнующей. –Рада это слышать, – она чуть прижалась плечом к нему, когда тот открыл альбом. Запах старой бумаги, кожи переплёта и чего-то неуловимо мужского, что было присуще только Баки, окружил её. Они перелистывали страницы, он рассказывал забавные истории из детства, и Карла смеялась, глядя на маленького улыбчивого мальчика со светлыми вихрами. –Это ты? – Карла аккуратно тронула пальцем пожелтевшую фотографию. –Да, – кивнул Баки. – Лет пять мне. –Какой ты милый! Ты выглядишь таким светлым! –Да, с возрастом волосы стали темнеть. Он сглотнул, когда её рука, жестикулируя, случайно легла ему на бедро, чуть выше колена. Электрический разряд пробежал по его коже сквозь ткань брюк. Слишком рано, он немного не так это планировал. –Может, потанцуем? – быстро сориентировался Барнс, закрывая альбом. Его голос прозвучал чуть более охрипшим, чем обычно. – Захотелось потанцевать. Карла поняла его смущение и засмеялась, не злобно, а легко и понимающе. Она встала, и её платье легким колоколом покачнулось вокруг ног. Баки подошёл к радиоприёмнику, покрутил ручку, и комната наполнилась мягкими, томными звуками саксофона. Мелодия была медленной, чувственной, полной недосказанности. Под этот звук Карла начала медленно покачиваться, опустив ресницы. Баки подошёл к ней, его руки легли на её талию – твёрдо, но с нежностью. Она подняла руки и сцепила пальцы на его шее, чувствуя под подушечками короткие, упругие волосы на затылке. Они танцевали молча. Движения их были плавными, почти ленивыми. Щека Карлы прижалась к груди Баки, и она слышала ровный, уверенный стук его сердца. Он пах мылом, кожей и чем-то острым, мужским – запахом, от которого кружилась голова. Его пальцы слегка водили по её спине, рисуя невидимые узоры сквозь тонкую ткань платья. –Карла, – он прошептал её имя, и губы его коснулись её виска. Она подняла на него глаза. В его взгляде не осталось и тени шутки или озорства. Там была сосредоточенность, тёмная, глубокая жажда, которая заставила её дыхание остановиться. Он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился и коснулся её губ. Первый поцелуй был нежным, вопрошающим. Второй – увереннее, глубже. Музыка зазвучала где-то далеко, расплываясь в гуле крови в ушах. Баки одной рукой крепче прижал её к себе, а другой коснулся её щеки, проводя большим пальцем по скуле. –Ты уверена? – он прошептал, отрываясь от её губ на миллиметр. Его дыхание было горячим на её коже. В ответ Карла лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она боялась, что голос её дрогнет. Он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе была вся та страсть, что копилась месяцами разлук и коротких встреч. Он повёл её, не разрывая поцелуя, через гостиную в спальню. Комната была залита мягким вечерним светом. Карла на секунду застыла на пороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Теперь они были в полной тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Они отстранились лишь на секунду, чтобы Баки включил небольшую лампу. Он снова привлёк её к себе, и его поцелуи стали настойчивее, жарче. Его пальцы дрожали, когда он пытался справиться с застёжкой её платья. –Чёрт, – выругался он тихо, когда пуговица не поддавалась. –Давай я, – прошептала она, и её собственные пальцы не слушались. Наконец, ткань упала к её ногам мягким шёлковым облаком. Он замер, глядя на неё. В его взгляде было не только желание, но и благоговение. –Боже, Карла, ты так прекрасна... Он протянул руку и прикоснулся к её обнажённому плечу, и она вздрогнула от прохлады его пальцев на раскалённой коже. Потом его губы снова нашли её, пока его руки изучали каждый изгиб, каждую линию её тела – плавные ключицы, хрупкость рёбер, мягкость бёдер. Он уделял внимание всему, как будто боялся упустить малейшую деталь. Для Карлы мир сузился до прикосновений его рук, до шершавости его кожи под её ладонями, до запаха его волос, в которые она вцепилась, когда он опустился перед ней на колени, целуя её живот, заставляя её дрожать. Она чувствовала, как подкашиваются ноги, и он, словно угадав, подхватил её и уложил на кровать. Его собственная одежда мешала ему, и он сбросил её с какой-то почти отчаянной поспешностью. И вот он был рядом, весь – твёрдые мускулы и горячая кожа, и взгляд, полный такой нежности и такой силы, что у неё перехватило дыхание. –Я буду осторожен, – пообещал он, и в его голосе слышалась лёгкая, сдерживаемая дрожь. Она снова кивнула, не в силах говорить, и обняла его, притягивая к себе. Первый миг был резким, непривычным, и она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину. Он замер, затаив дыхание, осыпая её лицо, шею, плечи короткими, успокаивающими поцелуями. –Всё хорошо? – его шёпот был полон заботы. –Да, – выдохнула она, и по мере того как боль утихала, её начало заполнять новое, незнакомое чувство – тёплое, глубокое, нарастающее с каждым его осторожным движением. Она слышала его прерывистое дыхание у своего уха, чувствовала, как бьётся его сердце в унисон с её собственным. Он искал её взгляд, и, встретившись с ним глазами, снова поцеловал – долго, глубоко, пока волны наслаждения не начали накатывать на неё, смывая все страхи и сомнения. Она тонула в нём, в этом ощущении полного единения, и когда пик наступил, она вскрикнула, прижавшись лицом к его шее, а её тело содрогнулось в его объятиях. Через мгновение он последовал за ней с тихим стоном, произнося её имя как молитву. Они лежали, сплетясь, ещё долго, слушая, как за окном темнеет и зажигаются огни Бруклина. Дыхание их постепенно выравнивалось. Баки не отпускал её, его рука лежала на её талии, а губы изредка касались её волос. –Знаешь, – прошептала Карла, ломая тишину. – Говард, наверное, всё ещё тренируется с той секретаршей. Баки тихо рассмеялся, и смех его вибрировал у неё в костях. –А я думаю, – сказал он. – что мы свой аппетит уже нагуляли. Как насчёт того ужина? Но никто из них не двинулся с места. Было слишком хорошо, слишком совершенно, чтобы что-то менять. Они нашли друг друга, и в этот вечер больше ничего не имело значения. Но теперь, глядя на часы, она чувствовала, как по спине бежит холодный пот. Время перевалило за час, потом за два. Баки всё не было. Они договаривались на двенадцать. Сначала лёгкое нетерпение сменилось беспокойством, потом тревога стала острой, колющей, как игла под ребром. Она начала кусать заусенцы, потом перешла на ногти, отчаянно глотая подкативший к горлу ком. Нога нервно подрагивала, выбивая неслышную дрожь по полу. Джарвис, словно тень, появлялся и исчезал, предлагая чай, бутерброды, но она лишь мотала головой, не в силах проглотить ни крошки. Барнс не сообщал о задержке. Говард после обеда стал уверять, что команда должна была вернуться. «Возможно, что-то пошло не так. Что-то, о чём невозможно предупредить». Эта мысль жужжала в голове, как назойливая муха. Она ждала его весь день. Тяжелый, липкий, бесконечный день. Сердце сжималось в тугой, болезненный комок, и она отчаянно пыталась убедить себя, что это просто страх перед долгожданной встречей. Вечер опустился на город тяжёлым, тёмным покрывалом. За окном зажглись одинокие звёзды, и свет их казался насмешкой. Барнса всё не было. Говард, видя бледное, осунувшееся за несколько часов лицо сестры, предпочёл не беспокоить её. Он молча сидел в кабинете, изредка выходя, чтобы бросить бессильный взгляд на её застывшую у окна фигуру. К ночи надежда начала угасать, как свеча на сквозняке, рождая уродливые, ядовитые мысли: забыл? устал? нашёл другую? Что могло быть важнее их встречи? Уйдя в итоге в комнату, Карла с трудом разделась и сходила в душ. Ей было до жути обидно за своё время. Так долго собиралась, надоедала Джарвису, показывая разные платья, под цвет которого выбирала потом пальто. Даже достала ради этого новые туфли. После душа её сморил короткий, тревожный сон, полный обрывков кошмаров. Она проснулась от оглушительного, разрывающего тишину ночи звонка. Сердце прыгнуло в горло. Карла сорвалась с кровати, накинула халат и выскользнула из комнаты. На площадке она столкнулась с Джарвисом, уже одетым, несмотря на поздний час. Его лицо было маской учтивости, но в глазах читалась тревога. Дверь кабинета Говарда с шумом распахнулась, и он появился на пороге, помятый, с нахмуренным лицом. –Кого чёрт принес в такой час? – проворчал он, спускаясь по лестнице. Карла опередила его, почти сбежав вниз. На пороге, залитый лунным светом из открытой двери, стоял Стив Роджерс. Он был в походной форме, но она выглядела странно опрятной, почти парадной. Начищенные до блеска туфли, идеально заправленный китель. И в его руках – небольшой конверт. –Стив, – голос Карлы прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Она подбежала к нему, цепляясь взглядом за его лицо, пытаясь найти там хоть что-то, кроме скорби и усталости. –Карла, извини, что поздно, просто... – он переступил с ноги на ногу, сжимая в руках конверт так, что костяшки побелели. Он знал, что такие вести сообщают иначе, но не мог поступить по-другому. Не мог отправить это в бездушном официальном письме. – Это важно. –Что-то с Баки? – выдохнула она, и всё внутри похолодело. Она знала ответ. Знала ещё до того, как он кивнул. Баки не мог просто так не прийти. Он бы приполз, если бы пришлось. Медленный, тяжёлый кивок Стива был страшнее любого крика. Он протянул ей конверт. Руки Карлы затряслись, когда она взяла его. Конверт был безликим, казённым. Ни адреса, ни имени отправителя. Сердце застучало где-то глубоко в животе, тяжёлыми, неровными ударами. Она с трудом вдохнула, ощущая, как воздух обжигает лёгкие, и аккуратно, с какой-то болезненной точностью, вскрыла его. Внутри лежал один-единственный листок. Тот самый, на котором Баки обычно писал ей короткие, смешные записки, рисуя на полях забавные рожицы. Сейчас он был исписан чужим, строгим почерком. Губы Карлы задрожали. Сделав ещё один, короткий и прерывистый вдох, она повернула листок. «Вооружённые силы Соединённых Штатов Америки спешат уведомить Вас, Карла Старк, о смерти сержанта 107-пехотного полка, Джеймса Бьюкенена Барнса. Приносим искренние соболезнования.» Словно кто-то выключил свет. Звон в ушах заглушил все звуки. Мир сузился до этих нескольких строк, которые жгли глаза своим бессмысленным, чудовищным посланием. Из груди вырвался не крик, а какой-то короткий, надломленный стон, похожий на вой раненого зверя. Она замотала головой, пытаясь отгородиться, отрицать, вернуть всё назад. –Это ужасная шутка, Стив, – её собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека. Она подняла на него глаза, ища в его лице подтверждения своей надежды, но увидела лишь бездну отчаяния, которую он до этого пытался скрыть. –Мне жаль, Карла, – прошептал он, и его голос дрогнул. – Он упал из поезда... Я... я не успел за него схватиться. Упал. Это слово отозвалось в ней оглушительным эхом. Упал. Не погиб в бою, не подорвался на мине. Упал. Как камень. Как ничего не значащий предмет. –Нет... – это было уже не отрицание, а мольба. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из глаз, заливая лицо, падая на бумагу, расплываясь чернилами имени того, кого больше не было. – Нет, пожалуйста, нет... –Карли... – Говард был рядом, он обнял её, прижал к себе. Его рука гладила её по волосам, но она не чувствовала его прикосновений. Всё её тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Она уткнулась лицом в его плечо, и слёзы текли по её запястьям, оставляя на халате мокрые пятна. – Пожалуйста, успокойся... Но успокоиться было невозможно. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний. Слова Крис, которые потом несколько раз повторял Говард вспыхнули в памяти: «Он не доживёт и до тридцати, Карла. Солдаты редко доживают». Зачем он это говорил? Зачем? –Зачем... Почему ты говорил, что он не доживёт? Почему? – её руки сами потянулись к волосам, она с силой вцепилась в них, пытаясь физической болью заглушить невыносимую душевную. Говард мягко, но настойчиво отнял её руки. –Не надо, Карли... –Зачем? Зачем ты говорил это? – она оттолкнула его, и в её движении была вся ярость отчаяния. Она снова закрыла лицо ладонями, и отросшие ногти впились в виски, оставляя на коже красные полосы. Мир рушился. Осколки её счастья впивались в самое сердце. Нет, он не мог умереть. Не мог. Баки жив. Он должен быть жив. –Карла, пожалуйста, Баки не хотел бы... – начал Стив, но, произнеся имя друга, его голос окончательно сломался. Он стоял, сгорбившись, неся на своих плечах весь груз вины. Он обещал вернуть его. Обещал. –Откуда тебе знать, что он хотел, а что нет? – её голос прозвучал резко, хлёстко, как удар плетью. Она подняла на него глаза, полные слёз и ненависти. Говард снова попытался приблизиться, но она отмахнулась от него с такой силой, что он отступил. –Карли, прекрати, – его собственный голос дрогнул. Он видел её боль, но был бессилен. Когда умерли их родители, она была слишком мала, чтобы понять всю глубину потери. Сейчас же её мир раскалывался на части, и он не знал, как собрать его обратно. –Куда ты смотрел? – она сделала шаг к Стиву, и её всю трясло. – Как он выпал оттуда? Почему ты его не спас? –У нас была миссия, мы не могли упустить... – Стив опустил голову, не в силах встретиться с её взглядом. –Какая к чёрту миссия? – она уже стояла прямо перед ним. В её глазах пылал огонь, в котором смешались горе, гнев и беспомощность. – Он твой друг! –Карла... – он вздохнул, и в этот момент она со всей силы ударила его кулаком в грудь. –Он был твоим другом! – следующий удар пришёл с большей силой. – Другом! – ещё удар. Слёзы текли по её лицу ручьями, но она не обращала на них внимания. – А ты даже спасти его не смог! –Карла, спокойно! – резко крикнул Говард, пытаясь встать между ними. Ответом ему был летящий в него ключ, схваченный с тумбочки. Стив, не выдержав, схватил её за плечи, приподнял над полом, чтобы она не могла достать никого. –Ненавижу! Ненавижу! Обоих! – её крик эхом разнёсся по холлу. Она извивалась в его железной хватке, пытаясь вырваться, царапая его руки. – Отпусти меня! –Успокойся, Старк! – он встряхнул её, не сильно, но достаточно, чтобы на мгновение выбить из неё всю ярость. И ярость ушла, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту. Силы покинули её, ноги подкосились. Если бы не Стив, она рухнула бы на пол. Всё, что осталось, – это тихие, бесконечные рыдания, сотрясавшие её истощённое тело. Горе, тяжёлое и безжалостное, накрыло её с головой, и не было видно ни просвета, ни надежды. Только боль. И тишина, в которой уже никогда не прозвучит его смех. *** Ребекка, как самая старшая из присутствующих, не считая Стива и Говарда, командовала абсолютно всем с отточенной эффективностью. Её воля стала незримым каркасом, на котором держались все приготовления. Она пресекала любые возражения и насмешки – которых, впрочем, и не возникало в этом приглушённом пространстве горя, – одним лишь взглядом, полным бездонной усталости. Морально она была более подготовлена к новости о смерти брата; быть может, она, как старшая сестра после Баки, всегда подсознательно готовилась к такому исходу, наблюдая, как он уходит на войну. Поэтому особых эмоций она не показывала, переживая всё где-то глубоко внутри, в запечатанных тайниках души, куда никто не имел доступа. Ей было так проще. Держаться на плаву было её своеобразным долгом. Особенно этот долг ощущался, когда она смотрела на Карлу. Девушка, стоило Ребекке приблизиться, инстинктивно выпрямлялась, быстро и словно украдкой вытирала слёзы и делала лицо более спокойным, почти отстранённым. Ребекка не особо понимала, зачем она так делает. Кому-кому, а ей, ещё несовершеннолетней, можно было показать свою боль. Но, глядя на хрупкую фигурку Карлы, Ребекка осознавала пропасть между их утратами. У них с Баки даже конфетно-букетный период в жизни не прошёл, не прошла первая, ослепляющая влюблённость. Они оба смотрели друг на друга через призму усиленных, обострённых разлукой чувств, идеализируя каждый миг, проведённый вместе. Их роман был яркой, но короткой вспышкой, и теперь его пламя болезненно обжигало Карлу изнутри. Сама Карла стояла, можно сказать в проходе, сгорбившись, и смотрела в одну точку на узоре ковра, стараясь слиться с местностью, стать невидимой, чтобы боль не так пристально разглядывали со стороны. Самое ужасное, о чём она не могла перестать думать, было то, что его тело даже не искали. Не пытались. Она знала, что Ребекке, Мегги и Колу отправили телеграмму с сухим, обязательным пояснением о ситуации. Там, где они были, сейчас начинались отрицательные температуры и безумные снежные ураганы, сметающие и заметающие всё на своём пути. Вероятность найти тело Барнса равнялась нулю. И не факт, что даже если они найдут его, тело будет подлежать транспортировке. Лишний риск, который никому не нужен. А он так и остался там, на холодных камнях, засыпанный снегом, один. Эта мысль была острее любого ножа. Ребекка, проявив железную решимость, заявила, что похороны будут. Хотя бы просто между близкими Баки. Без всяких официальных церемоний на кладбище, без чужих лиц и пустых слов. Она решила установить одно надгробие – символ, место, куда можно принести цветы и где можно выплакаться. Утром, до начала прощания, Карла провела возле него около двух часов, с трудом понимая, что Баки больше нет. Она водила пальцами по холодному, шершавому камню, вчитываясь в высеченные буквы его имени, пытаясь силой воли сделать их ложью. Вроде недавно, всего несколько недель назад, они по телефону, украдкой и быстро, чтобы никто не узнал, договаривались о том, как проведут следующие его увольнительные, строили несбыточные планы на один вечер. А теперь он где-то в снегу, мёртвый и холодный, а она стоит здесь, у пустой могилы. В горле вновь начал образовываться тугой, болезненный ком, не дающий вдохнуть. Карла чуть отвернулась от приблизившейся Ребекки и постаралась сглотнуть, но ком не поддавался, стоял колом. Слёзы, предательские и горячие, снова начали наворачиваться на глаза, застилая мир влажной пеленой. Карла не знала, как их усмирить дольше чем на час. Казалось, нашла отвлекающую мысль, но она тут же, по извилистым тропам памяти, возвращалась к Баки. Любые редкие размышления о чём-то другом совершенно не помогали, а лишь заставляли вспоминать больше моментов, больше деталей, больше его улыбок и прикосновений, которые теперь были лишь эхом. –Карла, пошли, – тихий, бережный голос Говарда вывел её из оцепенения. Он аккуратно прикоснулся к плечу сестры, стараясь её не напугать. Все эти дни его сердце кровью обливалось, когда он видел её горе, которое мог разделить лишь частично, оставаясь для неё опорой, в которую она сейчас не могла и не хотела упираться. – Почти все собрались. –Почти? – немного заторможено, будто сквозь вату, спросила Карла и медленно обернулась к нему. Её взгляд был мутным, неосознанным. Говард смог признаться только Ребекке о том, что Джарвис, по его настоятельной просьбе, накапал успокоительных капель Карле в утренний чай. Вроде накапали даже меньше нормы, опасаясь навредить, но по Карле было видно действие препарата. Она стала заторможенной, реакции замедлились, и уходить в себя она стала ещё чаще, но зато безостановочные, изматывающие рыдания сменились тихой, глубокой апатией. Беспрерывные слёзы сестры было видеть сложнее. Сейчас же она их хотя бы сдерживать могла. Да и, смотря на Ребекку, её собранность и силу, Карла как-то даже незаметно для себя приободрялась, пытаясь подражать её стоицизму. –Да, почти, – кивнул Говард, его лицо было бледным и осунувшимся. Карла зачем-то повторила его кивок, безотчётно копируя жест. – Пегги скоро придёт, её только отпустили с совещания. –Пегги... – пробормотала Карла, и имя прозвучало как что-то далёкое и не имеющее отношения к происходящему. Она повернулась обратно к залу лицом и, не без помощи брата, который мягко поддерживал её под локоть, дошла до своего места рядом с Мегги. Та быстро, почти залпом, выпила стоявший перед ней стакан с виски, её рука дрожала. Вся семья Барнсов была безмерно благодарна Говарду, который настоял и не позволил им оплачивать подобные счета в ресторане. Он организовал всё с присущей ему эффективностью, оставив за скобками лишь одну маленькую оговорочку, что всё это он делает для своей сестры. Ребекка против не была. Плюсом, найти хоть что-то подходящее в их военное время, да ещё и так быстро, было бы тяжело, почти невозможно. С другой стороны от Карлы, с тихим скрипом стула, сел Стив. Он о чём-то негромко говорил Говарду, кивая головой. Говард, сам бледный и напряжённый, оставаться на подобном мероприятии до конца не мог – особенно важные, не сдвигаемые встречи выпали именно на этот день, – поэтому он, попрощавшись, оставил сестру на попечение Роджерса, предупредив, что позже заберёт её Джарвис. Карла осмотрела взглядом зал. Разум, и без того затуманенный горем, начал мутнеть ещё и от действия капель. Девушка стала часто моргать, что хотя бы на недолго помогало прояснить картинку. Голова, до этого беспробудно гудящая от подавленных рыданий, стала затихать, погружаясь в ватную, безразличную тишину. Карла с трудом помнила, как сквозь этот туман слушала поминальные речи, которые говорили Стив и Ребекка. Их голоса доносились будто из-за толстого стекла. А дальше – лишь сплошной туман, в котором тонули звуки, лица и время. Буквально через пару дней Карле пришлось собрать все свои силы в кулак, чтобы сходить к Барнсам. Ребекка позвонила и сказала, что хочет отдать ей кое-какие вещи из квартиры Баки, которую семья, в частности она сама, медленно, с болью в сердце, начала разбирать. Каждый предмет там был напоминанием, и, видимо, Ребекка решила, что некоторые из них должны принадлежать Карле. Как бы Старк ни хотелось избегать этого места, этого мучительного погружения в прошлое, она понимала – надо идти. Отказаться значило предать его память, показаться равнодушной. Она уходила из дома с тяжёлым чувством, словно шла на эшафот. Внутри всё сжималось в комок тревоги. Волнение было так велико, что она, обычно педантичная в своём ритуале приёма лекарств, забыла принять после завтрака успокоительное – ту самую химическую подпорку, что позволяла ей хоть как-то держать эмоции в узде и не давала слезам хлынуть в самый неподходящий момент. Квартира в Бруклине встретила её неестественной, гнетущей тишиной. Обычно, когда здесь жил Баки, из приоткрытых окон всегда доносилась приятная, негромкая музыка – джаз или что-то современное. Теперь же радио, старое, добротное, стояло на одной из картонных коробок с его вещами, молчаливое и бесполезное. Словно Ребекка и сама не решалась его убрать, потому что это значило бы окончательно признать, что хозяина голосов и музыки больше нет. Карла громко, почти слишком, постучала, неловко застыв у порога, боясь переступить его. –О, Карла, ты уже пришла, – из гостиной выглянула Ребекка. На её голове был забавный, небрежный пучок, а на футболке виднелись пыльные разводы. Она пыталась улыбнуться, но улыбка получилась уставшей, натянутой. – Извини, что так встречаю. Всё вверх дном. –Всё в порядке. Это мне стоило предупредить заранее о своём визите, – попыталась улыбнуться в ответ и Карла, машинально потирая нервно шею. В горле снова стоял предательский ком. –Нет, не стоило. Это квартира Баки. Ты здесь всегда желанный гость, – Ребекка постаралась рассмеяться, но звук получился коротким и надломленным. Она тут же сменила тему, смахнув невидимую пылинку с футболки. – Извини. Это нервное. Никак не отойду с похорон. Кажется, всё понимаю головой, а вот здесь, – она прижала руку к груди, – всё ещё жду, что он сейчас войдёт с улицы, громко топая. –Да, я тоже, – тихо вздохнула Старк и поджала губы, чтобы они не задрожали. – Ты говорила про какие-то вещи... которые я забыла. –Да, конечно. Разбирала шкаф и нашла твои вещи, – женщина показала на небольшой бумажный пакет, аккуратно стоявший на одной из коробок. Там, как позже обнаружила Карла, лежала её кофта, оставшаяся после одного из визитов, и книга, которую она ему давала почитать. –Спасибо, – закивала Карла, чувствуя, как по щекам разливается краска. Она быстро, почти выхватила пакет, словно боялась, что он обожжёт ей руки. Ей хотелось поскорее уйти, чтобы не разрыдаться здесь, на глазах у его сестры. –Ты с водителем? – спросила Ребекка, закусывая нижнюю губу. После того как Мегги и Кол уехали обратно, в доме воцарилась пустота, и ей, старшей сестре, пришлось остаться одной с этим горем. Было видно, что она не хочет отпускать Карлу, что ей нужна была хоть какая-то связь с миром, который помнил Баки таким, каким знала она. –Да, Говард не отпускает меня надолго одну, – ответила Карла, и в её голосе прозвучала лёгкая раздражённая нота. После этих слов послышался искренний, почти живой смех Ребекки. –Твой брат нисколько не отличается от моего, – от смеха у женщины затряслись плечи, и на мгновение в её глазах исчезла печаль. – Придурки, считают, что мы без них на улице пропадём. Карла неожиданно для себя рассмеялась в ответ, это был первый естественный звук, вырвавшийся из её груди за последние дни. Она даже прикрыла улыбку рукой, словно стесняясь её: – Боже мой, Ребекка! –Извини-извини, – улыбка Барнс медленно сползла с лица, как маска. – Просто... я пытаюсь думать о том, что Бакс жив, и просто в какой-то долгой командировке. Знаешь, как раньше бывало. Тяжело осознавать что-то... другое. Окончательное. –Я тоже пытаюсь так думать, – тихо согласилась Старк, и в её голосе прозвучала такая тоска, что Ребекка инстинктивно протянула к ней руку, но не дотронулась. –Прости, наверное, я задерживаю тебя, – спохватилась она, беря в руки безмолвное радио и бесцельно переставляя его с места на место. – Рада была видеть тебя... По-настоящему. –Я тоже, – кивнула Карла. С этими словами она вышла из квартиры, тяжело вздыхая, как будто только что подняла неподъёмный груз. Она почти бегом спустилась по лестнице и нырнула в ожидавшую машину, где водитель, поглядывая на часы, недовольно пробормотал что-то о следующем поручении мистера Старка. Карла лишь с раздражением закатила глаза, стараясь лишний раз не смотреть на кирпичный фасад дома, который теперь был просто домом, а не его домом. Обратная дорога показалась мгновенной; она провела её в ступоре, глядя в окно и не видя улиц. Вернувшись домой, Карла, скинув туфли у входа, сразу же направилась на кухню. Ей отчаянно нужен был её допинг – те самые успокоительные капли, что возвращали ей хоть какую-то видимость контроля. Руки слегка дрожали, когда она достала из ящика пузырёк и начала отсчитывать капли в ложку. В этот момент позади что-то зашуршало. Карла обернулась. На кухне, спиной к ней, у стола стоял незнакомый мужчина. Старк нахмурилась, с лихорадочной быстротой перебирая в памяти всех домочадцев и слуг – нет, этого высокого, широкоплечего силуэта она не узнавала. Ледяная волна страха прокатилась по её спине. Она застыла на месте, сердце заколотилось где-то в горле. Её взгляд упал на кухонный островок. На нём лежал нож для хлеба, а рядом – массивная дубовая доска для резки. Она была достаточно тяжёлой, чтобы стать оружием, если бы пришлось обороняться. Разум, затуманенный горем и отвыкший от реальных опасностей, с трудом соображал, но инстинкт самосохранения забил тревогу. Действуя почти на автомате, медленно, чтобы не спугнуть незваного гостя, Карла подошла к островку и бесшумно взяла в руки тяжёлую доску. Она сделала несколько крадущихся шагов и с силой, какая только у неё была, ударила мужчину по голове. Сделать это было трудно из-за его высокого роста, удар пришёлся скорее по затылку и плечу. Незнакомец с глухим стоном рухнул на пол, что было совершенно неудивительно, учитывая вес дубовой доски. Карла, тяжело дыша, осторожно присела и повернула лицо мужчины к свету. И тут её собственное дыхание остановилось. Перед ней, с закрытыми глазами и со слегка отросшей щетиной, лежал Баки. –Чёрт... – это было не слово, а выдох ужаса и полного крушения реальности. Она отшвырнула доску, та с грохотом улетела под стол, а сама Карла отползла к столешнице, упираясь в неё спиной. Она громко, пронзительно закричала, когда тело Барнса перед ней дрогнуло, и он начал поднимать голову, издавая тихий стон. Паника, слепая и всепоглощающая, затопила её. Она схватила первое, что попалось под руку – тот самый хлебный нож. Острая боль пронзила ладонь – в ужасе она сжала лезвие, и оно впилось в её кожу, оставляя глубокий, кровоточащий разрез. Карла с отвращением и страхом перехватила нож за рукоять, инстинктивно прижимая его к себе, и бросилась бежать из кухни. Она неслась по коридору, вздрагивая от каждого шороха, от собственного отражения в тёмных окнах. В панике, пытаясь схватиться за собственные плечи, чтобы остановить дрожь, она случайно провела лезвием по плечу, оставив ещё одну, менее глубокую, но кровавую полосу. Добежав до своей комнаты, она с силой захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Ярко-алая кровь начала обильно капать с её порезанной ладони на паркет, образуя маленькие, зловещие лужицы. Внизу, словно насмехаясь, зазвонил телефон. Его настойчивый трезвон резал слух. Карла, вся дрожа, поднялась и подбежала к комоду, начав судорожно, обезумевшими пальцами, перебирать его содержимое. Нож казался ей теперь ненадёжным, бесполезным против призрака. Ей нужно было что-то более стоящее, настоящее оружие. Кровь продолжала течь, размазываясь по дереву комода, пачкая бельё, делая её поиски жуткими и беспомощными. Она посмотрела на свои окровавленные, трясущиеся руки. И тут до неё начало доходить: надо остановить кровь. Надо промыть раны. С трудом развернувшись, она опёрлась на кровать, и в глазах у неё потемнело, комната поплыла. Карла, зажав ладонью более глубокую рану на плече, поплелась в сторону ванной. Она попыталась подставить порезанную ладонь под струю холодной воды. Вода смешивалась с кровью, окрашивая раковину в розовый цвет, но кровотечение не останавливалось, оно лишь сильнее заливало всё вокруг. Карла словно впала в транс, застыв и глядя на эту воду, на свою кровь, на отражение в зеркале – бледное, испуганное, с безумным блеском в глазах. Она не помнила, сколько простояла так, отключившись от реальности. Что-то понимать она начала только тогда, когда перед ней, перекрывая вид на кровавую раковину, возникла фигура Пегги Картер. А за её спиной, в дверном проёме, стояли Говард и Стив, и на их лицах были застывшие ужас и шок, когда они увидели её, окровавленную, бледную, с дикими глазами, и всю в крови комнату. После коротких, отрывистых команд Картер все вчетвером молча поехали в больницу. Карлу сразу же забрали в процедурный кабинет, чтобы обработать и зашить глубокий порез на ладони. Говард же, с трудом справляясь с нахлынувшими на него эмоциями – виной, страхом, отчаянием, – стал метаться по больничному коридору, как тигр в клетке, вышагивая взад-вперёд. Доктор вышел к нему только через час. –Мистер Старк? – попытался остановить его уставший мужчина в белом халате. Говард тут же подскочил к нему, обводя его взглядом. – Успокойтесь, пожалуйста. –Как мне быть спокойным, когда моя сестра там, с перерезанными венами?! – почти крикнул Старк, резко махнув рукой в сторону закрытой двери. –Успокойтесь, – твёрже повторил доктор. – Вены целы. Глубокий порез на ладони, неглубокий на плече. Всё с ней физически в порядке. Но... – он сделал паузу, глядя на Говарда с профессиональным сочувствием. – Нервное истощение, признаки галлюцинаций, чрезмерное употребление успокоительного. Организм и психика кричат о помощи. Ей категорически нужен отдых. И я настоятельно рекомендую заменить эти успокоительные капли на обычное снотворное. Меньший вред в её состоянии. Можете зайти к ней, но ненадолго. Ей нужен покой. Говард, не дослушав, тут же рванул в палату. Карла лежала на белой больничной койке, неестественно бледная, с перевязанной рукой и плечом. Её взгляд был стеклянным, устремлённым в одну точку на потолке, и он проходил сквозь него, в какой-то иной, недоступный никому мир. Домой она смогла вернуться только через пару дней. Таблетки ей, конечно, поменяли. И дни, лишённые даже призрачного успокоения от капель, стали ещё более блёклыми, плоскими и безвоздушными, словно её погрузили в аквариум с густой, мутной водой, где все звуки доносились издалека, а краски мира окончательно померкли. И примерно так проходили все последующие дни Карлы. Один сплошной, серый, безвременный туман. В университет она так и не вернулась. Говард, видя её состояние, смог договориться с ректором, подарив тому бутылку исключительно старого и дорогого виски, чтобы на некоторое время сестру оставили в покое, не доставали с вопросами и пересдачами. Сейчас Карла сидела за учебниками в библиотеке особняка, в десятый раз перечитывая один и тот же вопрос, но слова не складывались в смысл, упорно ускользая из сознания. Сегодня был ровно месяц, как Баки умер. Утром она снова сходила к его могиле, если одинокое надгробие в тихом углу кладбища можно было так назвать. Время стало лететь незаметно и в то же время тянуться мучительно медленно. Не было ни секунды, чтобы подготовиться, чтобы примириться с мыслью. Каждый уголок дома, каждая знакомая вещь напоминали Карле о Баки. Вот диван в гостиной, где они однажды сидели, разбирая чертежи, и Карла со смехом почти издевалась над парнем, говоря разные слишком умные слова. Вот окно, в которое он смотрел, задумавшись. С каждый днём она жалела всё больше и больше о том, что два года назад согласилась пойти с Говардом в тот злополучный бар, где впервые увидела его улыбку и услышала его глупую попытку флирта. Теперь эта память, бывшая когда-то сокровищем, стала источником непрекращающейся боли. Этот месяц Карла даже не подходила к машине времени, спрятанной в саду, не желая даже прикасаться к ней. Частицы Пима она так и не нашла, а как воссоздать их она не имела ни малейшего понятия. Параллельно, чтобы отвлечь мозг, она пыталась теоретически осмыслить другую проблему: возможно ли перемещаться в будущее, а не только в прошлое? То есть, как вернуться обратно, она вроде бы поняла. Ей просто-напросто надо будет переключить на костюме передатчик, который в мгновение увеличит их обратно и позволит вернуться в своё время. Но под ещё большим вопросом стоял момент со временем. Если одна минута в квантовом мире равна году здесь, значит, Тони как-то смог сделать так, чтобы стало наоборот, или время и там и здесь стало течь синхронно? На этот счёт всё ещё надо было думать, но сил на эти мысли не оставалось. Горе съедало всю её умственную энергию. Внезапно лампа на её столе на пару секунд погасла, затем снова зажглась, и в доме на несколько мгновений повисла гробовая, неестественная тишина. Свет снова выключился, теперь уже надолго. Карла вздохнула, с раздражением откинувшись на спинку стула. За последнее время это было уже в третий раз, словно сама вселенная, или кто-то другой, настойчиво пытался обратить на что-то её внимание. Она с неохотой встала из-за стола, чтобы сходить до Джарвиса. Возможно, он даже не заметил этой перебоя и уже спал. Выходить на улицу, в ночь, до генератора, ей не хотелось – холод проникал не только под кожу, но и в душу. Запахнув халат посильнее, пытаясь укрыться от внутреннего холода, Карла вышла из комнаты и медленно, словно сонная, стала спускаться вниз по лестнице. В этот момент парадная дверь с шумом распахнулась, и дом резко наполнился лёгким, холодным ветерком и чересчур энергичным присутствием Говарда, который буквально влетел внутрь. Карла нахмурилась, с удивлением наблюдая за его ночным визитом, и подошла к парадной двери поближе, не успевая у брата ничего спросить. –Карла, прости, мне некогда, – сбивчиво, почти задыхаясь, начал Говард и прошёл в зал, даже не скидывая пальто и не обращая внимания на грязь на дорогой обуви. – Попросишь Мэри или Марию убрать всё! –Эй! На дворе ночь, так-то, — недовольно, с лёгким упрёком протянула Карла и пошла вслед за братом, её сонливость как рукой сняло. — Что случилось, что ты понёсся сюда как гиппопотам? Ты разбудишь всех. –Я тебе чуть попозже расскажу, хорошо? – попытался отмахнуться Говард, его взгляд метался по комнате, выискивая что-то. В его глазах читалась не знакомая ей прежде паника, смешанная с решимостью, что пугало больше всего. Говард всегда был воплощением контроля. – Обещаю, всё объясню. Но сейчас... сейчас мне нужно кое-то найти. Срочно. С этими словами он бросился к старому шкафу, встроенному в стену, и начал лихорадочно перебирать его содержимое, отбрасывая в сторону ненужные бумаги и папки. Его движения были резкими, почти судорожными. Он не просто волновался – он был на грани. Наконец, его пальцы нащупали то, что он искал. Говард резко выдернул из потаённого ящика небольшую связку ключей странной, нестандартной формы, и, не говоря больше ни слова, побежал обратно к выходу, его пальто взметнулось за ним. В его руках Карла успела заметить эти ключи. Они были не от машины и не от офиса. Они были другими – тяжёлыми, старинными, отдававшими тайной. И этот образ, наложенный на дикую спешку брата, врезался в сознание острым, тревожным осколком. Непонимание происходящего, наложенное на вечно тлеющую в душе боль от мыслей о Баки, обрушилось на Карлу с новой, сокрушительной силой. Она застыла посреди холла, слушая, как затихает за дверью рёв двигателя его автомобиля. Никто никогда не убегает так просто, потому что «хочет». В её мире, который уже однажды рухнул, подобная спешка могла означать только одно – катастрофу. Кто-то в опасности? Снова кто-то умер? Сердце её сжалось в ледяной ком. Карла медленно, будто неся на плеча невидимую тяжесть, опустилась в ближайшее кресло, вжавшись в его бархатную обивку. Она смотрела в пустоту, стараясь понять: вытерпит ли она ещё чью-то смерть? Хватит ли у её разбитого сердца сил на новую боль? Казалось, ещё один удар – и оно рассыплется в прах. Мысли, как рой разъярённых ос, принялись атаковать её, жалить, не оставляя ни секунды покоя. Она не могла оставаться здесь, в этой тишине, наедине с этим нарастающим ужасом. Карла поднялась с кресла и быстрыми, механическими шагами направилась на кухню, решив, что единственным спасением будет снотворное и забвение сна. Иначе этот внутренний шторм будет бушевать до самого утра, если не до следующей недели. Взяв из аптечки маленькую белую таблетку, она запила её тёплой водой, чувствуя, как по горлу скользит безвкусный комок, несущий обещание покоя. Эффект должен был прийти через минут пятнадцать, и это время тянулось мучительно долго. Карла поспешила принять душ – быстрый, почти ритуальный, чтобы смыть с себя липкую паутину тревоги, – и наконец упала в кровать. Таблетки действительно помогали. Они погружали её в глубокий, бездонный сон без сновидений, в чёрный вакуум, где не было ни боли, ни воспоминаний. Они давали телу высыпаться. Правда, мозгу от этого легче не становилось. Напротив, утреннее пробуждение каждый раз было похоже на возвращение из небытия в камеру пыток. За весь предыдущий день сознание, вынужденное постоянно бороться с горем и подавлять панику, уставало до предела, и потому головная боль, тупая и давящая, стала своеобразным маркером жизни для Карлы. Если болит голова – значит, она еще жива. Лёжа в постели, она чувствовала себя настоящим психом, и где-то в глубине души это осознавала. Уже какую неделю подряд она, почти не задумываясь, брызгала на постельное бельё духами Баки. Это стало навязчивым ритуалом, скорее рефлекторным, чем осознанным. Ей отчаянно нужен был его запах – острый, пряный, мужской. Этот аромат был последней, самой тонкой нитью, связывающей её с ним. И чтобы не сойти с ума окончательно, она пыталась убедить себя, что Барнс просто в госпитале, что к нему никого не впускают, что он жив, просто его нет рядом. Эти спасительные иллюзии работали лишь несколько секунд, но в эти мгновения напряжение действительно спадало. А потом накатывало с новой силой, когда она с жестокой ясностью понимала, о чём только что думала. Ещё Говард как-то осторожно заметил, что Карла начала произносить мысли вслух. Неосознанно, сама того не замечая. Она могла сидеть в тишине и вдруг чётко сказать: «Он же обещал вернуться», или «Надо было не отпускать его в тот день». А когда на это обращали внимание, она лишь отмахивалась, с искажённым от смущения и раздражения лицом, крутя у виска пальцем, мол, вы тут все идиоты, а я ничего и не говорила. После таких сцен она сразу же скрывалась в своей комнате, как раненый зверь в нору, и не выходила до самого вечера. Джарвис услужливо приносил ей воду и еду на подносе, стараясь, чтобы девушка не слишком изводила себя голодом. Но находиться в её комнате чуть дольше необходимого было невыносимо. Буквально всё помещение было пропитано густым, почти осязаемым запахом парфюма Барнса, который Карла, бывало, наносила на простыни и подушки с щедростью, граничащей с одержимостью. Джарвис, едва удавалось уловить пару минут, когда комната пустовала, сразу же распахивал там окна, впуская внутрь свежий, холодный воздух. Иногда Говард вступал в молчаливый сговор с ним, намеренно отвлекая Карлу разговорами в столовой или просьбами помочь с чертежами, пока дворецкий старался проветрить её святилище горя. Но со временем мужской парфюмерный шлейф, смешавшись с пылью и запахом мебели, словно впитался в самые стены, в ткань штор, в волокна ковра. Он перестал поддаваться проветриванию, заставляя горничных, Мэри и Марию, прибираться в комнате с удвоенным рвением и какими-то специальными растворами по нескольку раз в неделю, что они делали, перешёптываясь и бросая на дверь жалостливые взгляды. Карла же ничего этого не замечала, будучи постоянно погружённой в водоворот своих мыслей и воспоминаний. Для неё в комнате всегда пахло только свежестью и, как слабый, дорогой фон, – им. И этот фон был её единственным утешением. Лишний раз выветривать последний материальный след покойного парня она не хотела, поэтому инстинктивно, даже во сне, старалась окна не открывать, будто боясь, что вместе со сквозняком улетучится и его призрачное присутствие. На следующее утро Карла проснулась ближе к полудню, чувствуя себя чуть более собранной, чем вчера. В теле была знакомая тяжесть, но острая боль в висках отступила. С кровати, правда, вставать было всё так же трудно, будто гравитация увеличилась втрое. Её взгляд упал на соседнюю половину кровати, где лежало скомканное в несколько слоёв одеяло – жалкий заместитель Баки, которое она обнимала по ночам, впиваясь в ткань пальцами. Для неё это было залогом хоть какой-то иллюзии безопасности, необходимой для сна, даже под действием снотворного. Взглянув на часы на прикроватной тумбочке, Карла удивилась. В такое время Джарвис обычно уже заходил к ней в третий раз, с вежливым, но настойчивым напоминанием, что спать чересчур долго вредно. Сегодня же было непривычно тихо. Лёгкое беспокойство заставило её подняться. Карла быстро умыла лицо ледяной водой, которая заставила её вздрогнуть, почистила зубы, смотря на своё бледное, осунувшееся отражение в зеркале, и, накинув халат, вышла из комнаты, чтобы найти дворецкого. В животе уже тихо, но настойчиво начинало урчать, напоминая о пропущенном завтраке. Она направилась в столовую. Первое, что бросилось ей в глаза, – стоявшая на полированном столе почти полная бутылка дорогого коньяка. Рядом с ней – два пустых бокала. А потом её взгляд упал на сгорбленную фигуру за столом. Это была Картер. Она сидела, опустив голову на сложенные на столе руки, и её плечи слегка, почти незаметно подрагивали. Это была не та Пегги, которую все знали – собранная, неуязвимая, стальная. Это была сломленная женщина. –Уже проснулись, мисс Старк? – Тихий голос Джарвиса заставил Карлу вздрогнуть и обернуться. Он стоял в дверях, его лицо было невозмутимо, но в глазах читалась тревога. – Извините, но Вам стоит пройти обратно в свою комнату. Я принесу Вам Ваш завтрак туда. –Что случилось? – прошептала Карла, снова бросив взгляд на потрясшую её сцену. Она машинально позволила Джарвису мягко, но настойчиво вывести её из столовой в коридор. – Почему Пегги здесь? И почему она... такая? И где Говард? –Мистер Старк расскажет Вам всё чуть позже, – кратко, как отрезал, ответил Эдвин. Его голос не допускал возражений. – Сейчас здесь не самое подходящее место. Прошу вас, пойдёмте. С этими словами он скрылся на кухне, а через пару минут вышел с аккуратно сервированным подносом, на котором дымился ароматный чай и лежали свежие тосты. –Прошу, мисс, пойдёмте в вашу комнату, – повторил он, и в его тоне была не только служебная почтительность, но и искренняя, отеческая забота. В его глазах читалось непростое сообщение: то, что происходит в столовой, – не для её глаз. Или, что более вероятно, её сердце, и без того разбитое, не должно было сталкиваться с новой порцией такого знакомого горя.