Quantum error

Карла быстро спускалась по лестнице на первый этаж, стараясь не наступать полной ступнёй на холодные половицы, от которых мурашки бежали по босым ногам. Назойливый дверной звонок, казалось, вибрировал в самых стенах особняка, наполняя пространство раздражающим гудением. И никто, абсолютно никто не собирался его отключать. Стоило Говарду исчезнуть на сутки, как весь дом впадал в спячку. Карла вообще-то спала — крепко, без сновидений, — и всем существом желала продолжить это блаженное занятие, а не спускаться в предрассветный полумрак к незваному гостю. Уже выглядывая в прихожую, она с облегчением выдохнула: Джарвис, словно призрак, возник из гостиной и опередил ее. Механизм щелкнул, и тяжелая дверь бесшумно отворилась. Однако мечтам о возвращении в теплую постель сбыться было не суждено. На пороге, залитый тусклым светом предзимнего утра, стоял Барнс. И от этого до боли знакомого лица, озаренного улыбкой, будто на дворе стоял не ноябрь 1943 года, а беззаботный летний день, сердце девушки сделало в груди непроизвольную, резкий кульбит. Пришлось ступить на ледяной кафель босыми ногами и сделать несколько шагов вперед. В тщетной попытке привести в порядок взъерошенные после сна волосы, Карла пару раз провела по ним ладонью. «Позвонил бы хоть, — пронеслось в голове, — в лагере-то есть телефон». Джарвис, прочитав ее настроение, тактично удалился вглубь дома, бросив на ходу: «Я позвоню мистеру Старку, предупрежу о визите». Карла подошла к двери, чувствуя, как холод от пола проникает в самые кости. Сержант за порог не переступал — не приглашали. —Доброе утро, — с той самой, сбивающей с толку улыбкой первым начал Баки. — Видимо, я тебя разбудил. —Конечно, разбудил, — буркнула Карла, плечом опираясь на косяк двери и потирая одну босую щиколотку о другую, пытаясь согреться. — Кто же еще станет трезвонить в звонок, словно хочет вырвать его с мясом? Говарда нет дома, ты немного опоздал. —Ушёл недавно? — трагично вздохнул Барнс, разводя руками в театральном жесте. Карла не удержалась и фыркнула. — Но, если честно, я к тебе пришёл. —Ко мне? Мистер, вы явно перепутали дома, — улыбнулась Карла, перекрещивая ноги у щиколоток, — здесь обитает лишь наискучнейшая сестра величайшего Старка. — С Барнсом ее всегда преследовала какая-то необъяснимая легкость, прорывавшаяся сквозь привычную броню осторожности. — Но вообще, стоило наведаться попозже. Или предупредить... —Извини, когда уж отпустили из лагеря, — развел руками Баки, его взгляд на секунду скользнул по массивным часам в прихожей. Он рассчитывал на увольнительную после обеда, но не срослось. После обеда — учения, а затем он вместе со всеми Вюющими, включая, разумеется, Стива, отбывал в Австрию. — Мне до двух надо вернуться. —И поэтому ты примчался сюда, а не к какой-нибудь красотке из Бруклина, — приподняла брови Карла, и в ее глазах заплясали озорные смешинки. — Тебе же не стоит напоминать… —Что тебе семнадцать? Нет, не стоит, — Барнс замотал головой, весело закатывая глаза и на мгновение закусив губу. — Ты напоминаешь об этом при каждой возможности. Так что? Посидим здесь или в кафе? —Здесь, конечно, — Карла цокнула языком и наконец отлипла от дверного косяка. — Куда я в таком виде пойду? — Она оглядела свою пижаму с легким смущением. — Да и ты не то, чтобы для светских выходов одет, — ее взгляд скользнул по его армейской форме, но усмешка была доброй. — Подожди меня пару минут. — Баки кивнул, а Карла, прикрыв дверь, ринулась на лестницу. — Джарвис! Сделай два чая и принеси на зимнюю террасу! Поднимаясь на второй этаж, она сквозь резные балясины балюстрады увидела, как Эдвин быстрым шагом направился на кухню. Шел он из кабинета. Значит, и вправду решил позвонить Говарду. Оставалось гадать: жаловался, предупреждал или просто ставил в известность? Войдя в свою комнату, девушка не смогла сдержать радостную улыбку, которая сама собой расплылась по ее лицу. С момента освобождения Барнса из плена прошло меньше двух недель, но этот нахальный сержант успел занять в ее сердце и мыслях место, которое странно согревало изнутри. Рядом с ним суровые краски войны будто тускнели, уступая место чему-то светлому и беззаботному. Она быстро проделала необходимый минимум: схватила в ванной расческу, на ходу пытаясь укротить непослушные пряди и быстро умыть лицо, и порылась в шкафу в поисках чего-то более презентабельного, чем пижама. Красить ресницы или губы она посчитала непозволительной наглостью — так ее интерес стал бы очевиден сразу, да и Баки ждал на улице. В итоге выбор пал на приталенные брюки и простую серую блузку. «Боже, я надеваю блузку, словно на свидание? — пронеслось в голове, заставляя кровь прилить к щекам. — Это не свидание. Он просто друг зашел». Друг, от одной улыбкого по коже бегали противные, но приятные мурашки. На ноги она надела домашние тапочки — отчаянная попытка сохранить хоть видимость небрежности и сбалансировать наряд. Выходя из комнаты, Карла на секунду задержалась у зеркала, подмечая легкий румянец на щеках и снова приглаживая уже более идеальные волосы. Она стремительно спустилась вниз, замерла у двери, сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в воду, и вышла на улицу. Резкий холод обжег босые ноги. На мгновение она задержала дыхание, оглядываясь. Баки нигде не было видно. Неужели сбежал? —Мисс Старк, мистер Барнс ждёт вас на террасе, — заставил ее вздрогнуть появившийся за спиной беззвучный, как и всегда, Джарвис. В его руках был поднос с двумя дымящимися чашками. —Хорошо, — кивнула Карла, направляясь в обход дома к террасе. Баки сидел спиной к дому, словно больше доверяя его обитателям, чем невидимым глазам за высоким забором. Две фарфоровые чашки стояли на массивном деревянном столе, от них поднимался в холодный воздух легкий пар, а рядом скромно прибилась серебряная сахарница. Терраса не была застеклена — это была просто открытая площадка, с которой убрали всю летнюю плетеную мебель, оставив лишь солидные, но неуютные на вид деревянные кресла. Ноябрьский воздух был холодным, колючим и прозрачным. Вдоль перил, подобно стражникам, стояли тепловые пушки. Они гудели тихим, низким басом, и от них расходились невидимые волны тепла, в которых дрожала и таяла утренняя дымка. Карла почувствовала, как леденящий холод сменяется мягким, обволакивающим жаром, и ей стало чуть уютнее в легкой блузке. —Джарвис сказал, что терраса зимняя, — с улыбкой повернулся к ней Баки. — Чем она отличается от летней? — Он кивнул в сторону соседней, видимой отсюда площадки. —Ну... Летняя — та, что с барбекю, и заходить надо с другой стороны, — ответила Карла, слегка хмурясь, будто впервые задумавшись об этом. — А эта... Ну, тут вот, — она сделала жест в сторону пушек, — тепло. Греет. —В чём проблема было сделать одну большую террасу? — приподнял брови Баки, протягивая руку к ближайшей чашке. Из дома донесся приглушенный звонок телефона, и Карла невольно дёрнула головой на звук. Джарвис, должно быть, уже взял трубку. —Понятия не имею, — пожала она плечами, опускаясь в кресло напротив и пододвигая к себе чашку. — У Говарда свои тараканы в голове. Думаю, этим он пытается компенсировать раздутое эго. —Ты не совсем правильно используешь это выражение, — Баки посмотрел на девушку с легкой усмешкой. Его пальцы принялись теребить фуражку, лежавшую у него на коленях, слегка постукивая по козырьку. Он уловил знакомую нотку досады в ее голосе, когда она говорила о брате. — Подобным эго не компенсируют. Хотя... наверное, он пытается произвести впечатление. На тех, кого это может впечатлить. —Какая разница? Говард — позёр, и точка, — отрезала Карла и сделала неосторожный глоток чая, сразу же обжигая язык и небо. Она скривилась. — Боже, как же горячо! —Разве? — слегка нахмурился Баки, делая свой глоток. — Мне показался почти остывшим. Может, Джарвис немного поторопился? — Он пожал плечами. — Но если честно, вот эти изящные чашки... В них даже рот поместить нормально нельзя. Мы же не британцы, в конце концов. —Бакс, мой брат купит всё, что будет кричать о его богатстве и статусе, даже если это непрактично, — Карла откинулась на спинку кресла, и ее взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на секунду дольше, чем следовало бы. —Это видно, — парень кивнул, делая еще один глоток. —Ты еще внутри дома не был, — засмеялась она, и ее смех прозвучал неожиданно громко в утренней тишине, отчего показался ей самой натянутым. Она поспешно прикусила губу. — Глаза слепнут от всего этого сияния и пафоса. Барнс захохотал, поправляя китель. Карла задержала взгляд на его сильных руках, на уверенной посадке. Она облизнула внезапно пересохшие губы, уже предчувствуя, как завтра они будут трескаться из-за ветра и холода. Баки начал рассказывать что-то про вчерашние учения, про глупые проделки рядового Дугана. Карла, слушая, вертела в пальцах серебряную ложечку, следя, как солнечный зайчик пляшет на полированной поверхности стола. Его рассказ был полон привычной солдатской бравады и шуток, но в уголках его глаз, в легкой тени под ними, она увидела ту самую, тщательно скрываемую усталость, которую видела у всех, кто возвращался с передовой. Чай медленно остывал, а время, неумолимое, подкрадывалось к одиннадцати. Через два часа Баки уже должен был быть в лагере. Теперь он был в команде Стива, стал частью «Шоу», и нельзя было ударить в грязь лицом. Она проводила его до калитки, выходящей на дорогу, куда он пригнал старенькую машину. Холодный ветерок трепал ее волосы и заставлял ежиться в тонкой блузке. Карла спрятала замерзшие руки в карманы брюк. Баки держал свою фуражку, бездумно вертя ее в руках. —И когда... когда вы вернётесь? — спросила она, когда он уже подошел к машине. —Не знаю, — честно ответил Барнс, и его улыбка на мгновение стала менее яркой, более настоящей. — Постараемся побыстрее разобраться со всем этим бардаком. Я позвоню. Или приеду. —Лучше позвони, — кивнула Карла, и ее собственная улыбка стала немного печальной. Барнс на секунду замер, глядя на нее, словно что-то взвешивая. Он сделал шаг в ее сторону, его рука даже дрогнула, но вместо слов он просто поднес ее к козырьку в небрежном, почти шутливом подобии воинского приветствия. —Обязательно. —Тогда... пока? — голос Карлы дрогнул, и все ее тело инстинктивно рванулось вперед, к нему, но разум удержал на месте. Неловкие объятия сейчас все испортят. Оба так и остались стоять на расстоянии пары шагов, разделенные невидимой стеной приличий и обстоятельств. —Я передам через Говарда, когда вернемся, — Барнс уже открывал дверь машины, и его голос прозвучал чуть громче, чтобы перекрыть шум мотора. Карла лишь кивнула, сжимая пальцы в карманах. —Буду ждать, — слова вырвались у нее тихим, почти неслышным шепотом, который унесло ветром. Она дождалась, когда он сядет в машину, хлопнет дверью, и древний «Виллис» тронется с места, подпрыгивая на кочках. Прикусив губу, Карла пыталась сдержать разрывающую ее изнутри глупую улыбку — ту самую, которую Баки сдерживать не стал, на прощанье широко улыбнувшись ей через стекло. Машина скрылась за первым же поворотом, и девушка тут же разрешила себе улыбнуться так широко, как только могла. Это было больно, странно и безумно прекрасно, даже несмотря на всю нервозность и неловкость этой встречи. Ветер трепал ее волосы и обжигал холодом голые пятки, но внутри пылало то самое, новое и трепетное тепло, против которого были бессильны все тепловые пушки Говарда Старка. Она развернулась и побежала к дому, на лету придумывая предлог для звонка брату — нужно же было узнать, когда тот вернется. И когда вернутся они. *** Неделя тянулась мучительно долго, каждый день сливался в одно сплошное полотно тревожного ожидания. С того момента, как Барнс и вся команда «Воюющих» поднялись в небо и исчезли за океаном, в жизни Карлы воцарилась звенящая пустота. Писем они не писали — генерал Филиппс официально и строго-настрого запретил любые утечки информации, любые следы, ведущие к спецгруппе. Оставалось только ждать, сжимая кулаки до белизны в костяшках, и надеяться, что тишина — это хороший знак. Говард, обычно всезнающий и вездесущий, на этот раз разводил руками. Информация, если и была, оказывалась скудной, обрывочной и добывалась с таким трудом, будто он вытягивал ее пинцетом из-под завалов военной бюрократии. Про «Воюющих» он не знал ровным счетом ничего, и, по его словам, никто в части также не был в курсе их передвижений. Это утверждение выводило Карлу из себя больше всего. —Как это никто не знает? — шипела она, бесцельно бродя по пустым комнатам особняка. — Это же ненормально! Человека убьют, а узнают об этом только когда группа вернется, словно с почтой из прошлого века! Она нервничала. Тихое, ноющее чувство страха поселилось глубоко внутри и пустило корни. Ей было до смерти страшно, что Баки не вернется. Их ничто не связывало — ни клятвы, ни обещания, только это хрупкое, новорожденное чувство дружбы, окрашенное в романтические тона. И от этой свободы, от понимания, что он мог делать все что угодно и где угодно, становилось только тревожнее. Этот страх начал медленно, но верно заполнять все аспекты ее жизни, окрашивая мир в серые, беспокойные тона. Теперь Карла по-настоящему понимала свою мать, которая изводилась от беспокойства за отца или Говарда, когда те надолго пропадали. Это чувство буквально отравляло существование, мешая спать, есть и дышать полной грудью. —Выглядит... футуристично, — голос Крис прозвучал сзади, возвращая Карлу к реальности. Подруга с нескрываемым удивлением качала головой, разглядывая почти собранный аппарат, возвышавшийся посреди поля. —Осталось только верхнюю полусферу прикрутить, — машинально ответила Карла, указав на лежавший рядом алюминиевый купол, отполированный до слабого блеска. — Но Баки сказал, чтобы без него я эту часть не трогала. Он боится, что я прищемлю палец. —Барнс? — Крис выдохнула, и в ее голосе прозвучала знакомая нота неодобрения. Элла, стоявшая рядом, напротив, с живым интересом разглядывала причудливые контуры прототипа машины времени. Они втроем стояли на отшибе, на том самом поле, что Говард выкупил специально для экспериментов сестры, дабы уберечь от ее «творческого хаоса» свой идеальный ландшафтный дизайн и бассейн. —Что снова не так, Крис? — обернулась к подруге Карла, уже чувствуя, как по телу разливается раздражение, и инстинктивно скрестила руки на груди. —Между вами девять лет разницы, Карла. Девять, — произнесла Крис, словно вынося приговор. —И что? — вступилась Элла, всегда готовая встать на защиту. — У моих родителей разница была еще больше, а познакомились они, когда маме было всего пятнадцать. —Элла, в те времена это было в порядке вещей! — Крис взмахнула руками, словно отгоняя назойливую муху. — Но не сейчас. Все по-другому. —Я не маленькая девочка, Крис, — нахмурилась Карла, чувствуя, как предательский румянец заливает ее щеки. Гнев подкатывал комком к горлу. —Ой, она злится, — тихо, но отчетливо прошептала Элла Крис, хотя та и так все прекрасно видела. —Карла, я не хочу тебя обидеть, — попыталась смягчить тон Крис, но ее слова все равно резали слух. — Но тебе всего семнадцать. А Говарду вообще нормально, что ты так... «дружишь» с его товарищем, другом... Кто он там ему вообще? — На последних словах она снова сделала в воздухе едва заметные, но красноречивые кавычки. —Ну, насчет вас-то он не против! — выпалила Карла, и щеки ее запылали еще ярче. —Да, потому что мы не настолько старше тебя! — Эдрис наклонила голову, пытаясь донести свою мысль, но это лишь сильнее раскаляло обстановку. — И мы не солдаты, которые завтра могут не вернуться! —Крис, прекрати, мы просто общаемся! — голос Карлы дрогнул. — То, что я чувствую к нему симпатию, не значит, что он хочет меня... трахнуть! — это грубое слово, сорвавшееся с ее языка, повисло в воздухе, заставив Эллу замереть, а Крис — возмущенно открыть рот. —Боже правый, откуда ты такие слова вообще знаешь? — ахнула Крис. — Я просто пытаюсь уберечь тебя от ошибки! Пойми, за эти несколько месяцев до твоего совершеннолетия его могут запросто убить! Несколько раз! —Да какая тебе, в конце концов, разница? — сорвалось у Карлы, и голос ее звенел от обиды и злости. — Ты мне кто, мать? В воздухе повисла гробовая тишина, густая и тяжкая, будто заряженная надвигающейся грозой. Элла смотрела на обеих подруг испуганно-удивленным взглядом, не в силах вымолвить ни слова. —Карла, я просто... — голос Крис внезапно дрогнул, и в нем впервые прозвучала не злость, а неподдельная боль и растерянность. —Крис, — быстро подошла к Эдрис Элла, желая прекратить конфликт, и мягко, но настойчиво взяла ее за локоть. — Пошли. Пока не наговорили друг другу лишнего. Извини, Карла. Карла молча отвернулась к своему аппарату, сжимая холодный металл так, что пальцы побелели. Ей было одновременно до слез стыдно за свои резкие слова и горько досадно, что ее хрупкое, едва зародившееся счастье тут же, не спросив разрешения, подвергли жестокому сомнению. Она чувствовала, как по спине бегут противные мурашки от сдерживаемых слез и ярости. С громким выдохом она опустилась на выступ у основания машины. Гнев, горячий и стремительный, быстро сменился тяжелой, давящей горечью. «Им не понять, — уныло подумала она, глядя на уходящие фигуры подруг. — Они не видели, как он смотрит на меня, будто я что-то ценное, а не просто глупая девочка. Не слышали, как он смеется, закрывая глаза, будто на секунду забывая о войне. Для них он просто сержант Барнс, друг Говарда. А для меня...» Закончить мысль она не посмела, испугавшись собственной смелости. Поднявшись с выступа, она еще раз медленно обвела взглядом прототип машины времени. Помимо чисто механических проблем, ее преследовала одна, почти мистическая загадка: частицы Пима. Согласно чертежам из будущего, именно они должны были уменьшать человека до размеров атома. Фантастика! Как до этого вообще додумались? Какие безумные эксперименты проводили? И как выяснили, что один год в настоящем равен всего одному часу там? У Карлы было слишком много вопросов и катастрофически мало ответов. Единственной опорой была слепая вера в то, что в будущем действительно существовали технологии, позволившие провернуть подобное. —Мисс Старк! — послышался спокойный голос Джарвиса. — Обед уже на столе, ждут только Вас! —А? Да, конечно, спасибо, — Карла обернулась к дворецкому, силясь прийти в себя. В последнее время он казался особенно задумчивым и печальным. Она знала — он скучал по своей Анне, застрявшей где-то в военной Европе. Старк было искренне жаль Эдвина. Из-за старой истории, связанной с Анной, он потерял свой статус, звания и вынужден был работать дворецким, хотя его острый ум и выдержка могли бы принести куда больше пользы на фронте. Девушка подошла к нему ближе, и они вместе направились к дому. — Говард уже вернулся? —Да, мистер Старк дома уже около часа, — кивнул Эдвин, бросив взгляд на карманные часы. —И даже не соблаговолил сообщить, — недовольно буркнула девушка. —Он не хотел Вас отвлекать от важной работы, — вежливо, но твердо поправил ее Джарвис. Он слегка обернулся, и его взгляд на секунду задержался на причудливом сооружении во дворе, в его глазах читалась смесь любопытства и легкой тревоги. Подходя к парадной двери, Джарвис открыл ее, пропустил Карлу вперед, и они вместе направились в столовую. Карла, как всегда, мысленно закатила глаза при виде этого помещения. Роскошь, граничащая с безвкусицей. Будь их родители живы, они бы наверняка отчитали Говарда за такую показную помпезность. —Наконец-то! Карла, что можно делать на улице в такую погоду целый день? — Говард, уже сидевший во главе стола, взял в руки столовые приборы, но она заметила, что тарелка перед ним была нетронута. Он ждал ее. В его глазах читалась не только привычная снисходительность, но и глубокая, запрятанная далеко внутрь усталость, которую он приносил с бесконечных заседаний и совещаний. —Работать, — парировала Карла, снимая рабочую куртку и садясь рядом. — Знаешь, Говард, когда нормальные люди хотят есть, они не ждут полчаса и не отправляют дворецких на поиски пропавших сестер. —Карла, прекрати, не порти мне аппетит, — вздохнул он, но в его вздохе слышалось больше заботы, чем раздражения. Затем он достал из внутреннего кармана пиджака помятый солдатский конверт и протянул его через стол. — Но сегодня я вернулся не с пустыми руками. Вообще-то, я принес кое-что для тебя. —Что это? — сердце Карлы замерло. Она взяла конверт, ощущая шершавую бумагу под пальцами. На нем не было обратного адреса, только ее имя, выведенное знакомым торопливым почерком. — Говард! Ты читал?! —Вини его самого! — начал оправдываться Старк, но его ухмылка на этот раз не дотягивала до привычного масштаба. Он внимательно, почти не моргая, следил за ее реакцией. — Барнс вручал его с таким умоляющим выражением лица, будто передавал государственную тайну! Как я мог устоять? И вообще, как он смог узнать, что я буду его читать? —Наверное, потому что у тебя это на лице написано, придурок, — выдохнула Карла, но упрек прозвучал беззлобно. Ее пальцы заметно дрожали, разворачивая мятый листок. Она ловила на себе взгляд брата и понимала: он волнуется не меньше нее. Эта записка была крошечной, но такой желанной ниточкой, связывающей их с теми, о ком они оба молчаливо, но отчаянно тревожились. После обеда Карла снова вышла к прототипу. Она медленно обошла его кругом, проводя ладонью по холодному, гладкому металлу, в котором отражалось блеклое ноябрьское небо. Она закрыла глаза и представила, как стоит здесь с Барнсом, как он, смеясь, качает головой над ее безумными чертежами, но потом берет гаечный ключ и с сосредоточенным видом помогает затянуть очередной болт. Вспомнила, как он морщился, отпивая тот самый «холодный» чай из нелепой фарфоровой чашки. Эти воспоминания стали ее личным сокровищем, тайником, куда не могли залезть ни Крис с ее предостережениями, ни Говард со своей опекой, ни даже самые страшные мысли о войне. И теперь, с этим письмом, прижатым к груди, этот тайник становился осязаемым, реальным. Она зажмурилась, пытаясь угадать, о чем он мог написать. О грязи окопов? О чужом небе? Или, может, о том, что тоже помнит звук ее смеха, раздавшийся в тот холодный ноябрьский день? Она глубоко вдохнула и развернула листок. Почерк был торопливым, неровным, слова местами наползали друг на друга, словно он писал на колене, в тряске грузовика или в короткие минуты затишья. «Карла, Пишу это в спешке, пока есть минутка. Здесь всё серое: небо, здания, даже лица. Иногда кажется, что единственное цветное, что у меня осталось — это воспоминание о твоей серой блузке на фоне дурацких оранжевых кресел Говарда. Выглядело это чертовски элегантно, если что. Стив ведёт нас в самое пекло, но не переживай — мы знаем, что делаем и как. Скажи Говарду, что его штуковина работает как часы, и что я его... э-э-э... уважаю. (Он же всё равно прочтёт, верно?) *Держи глаза и уши в тепле. И свой острый язычок тоже. *Возвращаюсь к тебе. Твой Баки». Слово «твой» было зачёркнуто, а потом снова написано сверху, с большим нажимом, почти продавившим бумагу. Карла прижала листок к груди, словно это могло остановить бешеный стук её сердца. Теперь у неё была не просто ниточка. У неё было обещание. «Возвращаюсь к тебе». Слово «твой», с таким нажимом выведенное на бумаге, стало для Карлы щитом. Оно защищало её от холода пустого дома, от раздражения в глазах брата, от собственной беспомощности перед бытом. Она носила это письмо с собой, как талисман, и первые дни чувствовала себя почти счастливой. Обещание, данное в письме, стало для Карлы опорой, но для Говарда, казалось, превратилось в раздражающий фактор. Теперь, когда самая страшная неизвестность была снята, его неодобрение проявилось с новой силой. Он не говорил о Барнсе прямо, но его критические замечания сыпались как из рога изобилия: «Опять за своим дурацким аппаратом?», «Не слишком ли ты оживилась, получив какую-то бумажку?», «Настоящая работа не терпит таких отвлечений». Эти колкости Карла переносила относительно спокойно, пока они не касались практических вопросов выживания. Но однажды вечером, когда она, уставшая и голодная, попыталась разогреть консервированный суп и чуть не устроила пожар, а Говард лишь усмехнулся с гаражного порога: «Что, великий конструктор не справляется с кухонной плитой?», — терпение лопнуло. Эта насмешка стала последней каплей. Взаимные упрёки по поводу беспорядка, немытой посуды и пустого холодильника переросли в затяжную холодную войну. Ноги Карлы горели огненной болью, каждая ступня отзывалась тупым, ноющим стуком, будто налитая свинцом. После пятичасового утреннего марафона по магазинам с Эллой даже простое движение вперед казалось подвигом. Она шла за братом, волоча ноги по глянцевым плиткам пола супермаркета, и все ее существо вопило о единственном желании — добраться до дома и рухнуть в мягкое, прохладное постельное белье. Не есть, не читать, просто лежать, уставившись в потолок и наслаждаясь тем, что больше не нужно двигаться. Вместо этого она, ковыляя, следовала за Говардом по бесконечным рядам, толкая перед собой безобразно тяжелую тележку. Её наполняли отнюдь не продукты для ужина, а какие-то странные коробки с болтиками, мотки проводов и прочий хлам, который её брат с важным видом сгребал с полок. Роль вьючного осла не входила в её планы на вечер. «С каких пор мы вообще этим занимаемся? — зло размышляла она, с завистью глядя на других покупателей. — Где Джарвис, которому за эту пытку доплачивают?» —Нам долго ещё? — её голос прозвучал хрипло и устало, больше похожий на стон, чем на вопрос. Она с силой толкнула тележку, и из-за угла, из-за стеллажа с молочными продуктами, внезапно появилась женщина, рассматривающая этикетку на йогурте. Карла чудом успела затормозить, и в её глазах на мгновение вспыхнула такая молчаливая ярость, что женщина, не глядя, поспешила ретироваться. — Зачем нам это всё? — снова начала Карла, настигая брата. — Отдал бы Джарвису список, и дело с концом! —Он уехал, — не отрываясь от какого-то загадочного листочка, который он таинственно прятал от сестры, бросил Говард и резко свернул в сторону мясного отдела. Карла, с трудом развернув неповоротливую конструкцию, едва расслышала ответ. —Куда он уехал? Впереди Рождество! — её голос взвизгнул от неподдельного ужаса. — Ты же не хочешь сказать, что нам придётся готовить, убирать и украшать весь дом самим? —Мы не будем отмечать Рождество в этом году, — ответил Говард с ледяным спокойствием, остановившись напротив витрины с охлаждённым мясом. Это заявление повисло в воздухе, ударив Карлу по сознанию с той же силой, с какой она сама въехала тележкой в спину брата. Говард ахнул, едва удержав равновесие, и на пол с глухим стуком полетели пару упаковок чая и сетка с апельсинами, покатившиеся в разные стороны. —Аккуратнее, Карла, ты в порядке? Может, глаза откроешь? — прошипел он, потирая ушибленную спину. —В смысле не будем? — проигнорировала его вопрос сестра. Губы её дрожали, щёки надулись от возмущения. — Мы отмечаем Рождество каждый год! Это… это святое! Это традиция! —Я обещал этот месяц Джарвису ещё год назад, — развёл руками Говард, изображая на лице маску терпеливого объяснения. —Пару недель он бы подождал! — парировала Карла, уже наклоняясь, чтобы подобрать рассыпавшиеся продукты. Её спина протестовала против каждого движения. — Украсил бы дом, приготовил какого-нибудь гуся, и тогда свободен — на все четыре стороны! —Слушай, ты бываешь настоящей заразой, знаешь ли? — Говард с силой провёл рукой по лицу, взъерошивая идеальную причёску. — Джарвису тоже нужно отдыхать. У него есть своя жизнь. —С каких это пор ты, Говард, образец человеколюбия, отпускаешь дворецкого в канун самых главных праздников? — Карла прищурилась, её взгляд стал острым и подозрительным. Она знала брата как облупленного. —Потому что он хотел провести выходные с Анной, — начал он, но под её безжалостным, выпытывающим взглядом сдался, его плечи обмякли. — Ладно! Хорошо! Я проиграл Роджерсу в карты, а играли мы на желание. —Что, прости? — девушка нахмурилась так, что между бровей залегла глубокая складка. Её мозг лихорадочно перерабатывал информацию. — Ты хочешь сказать, что Стив и… то есть, Баки… они вернулись? —Мы не о них разговариваем, — сквозь зубы процедил Говард и медленно, демонстративно повернулся к витрине со свининой, делая вид, что пристально изучает отрубы. —Когда? Почему мне ничего не сказали? — Карла с новой силой рванула тележку и пошла за ним по пятам, как тень. —Карла, они вернулись пару дней назад. Им нужен покой, отдых, — бросил он через плечо, не глядя на неё. —Ага, конечно! Отдых! — её смех прозвучал резко и фальшиво. — Ты с Крис спелся, да? Водите меня за нос! Значит, Джарвис — просто лишний свидетель, которого нужно было убрать с глаз долой, чтобы я случайно не узнала, что Барнс вернулся в город! —Нет! С чего ты взяла, что я должен был сговариваться с твоей подругой? — его голос неожиданно срывается, становясь выше. —Видишь? Видишь? — она торжествующе ткнула пальцем в воздух в его сторону. — Когда ты врешь, ты начинаешь тараторить, как заводной! Говард, какого чёрта? Он резко обернулся, и в его глазах читалась неподдельная тревога. —Карла, просто… Мне это не нравится. Барнс — он, конечно, прекрасный солдат и товарищ, но… Ты в курсе, сколько у него было девушек? В одном только Бруклине, я уверен, от него шарахаются кошки! —Логично, что у него были девушки, Говард, ему не пятнадцать! — Карла взмахнула руками в отчаянии, на пару секунд отпустив ручку тележки. Её лицо пылало. — Так, ты хочешь сказать, что из-за своей паранойи ты отправил в отпуск единственного человека, который хоть как-то держал этот дом в порядке, на несколько недель? Ради сомнительной игры в карты? —Ага, — он кивнул, избегая её взгляда. — До десятого января. —До десятого… Ты отпустил его на целый месяц? — Карла замерла на месте, её глаза расширились от чистой, немой арифметики катастрофы. — Боже мой! — её шёпот был полон ужаса. — Идиот! Ты законченный, беспросветный идиот! Боль в ногах, усталость, раздражение — всё это смешалось в один клубок и вырвалось наружу. Резко развернувшись, она отошла от тележки, бросив её посреди прохода, и быстрыми, решительными шагами направилась к выходу, оставляя за собой шлейф изумлённых взглядов покупателей. Говард только и успел, что протянуть за ней руку и бессильно опустить её. Он отпустил Джарвиса. На целый месяц. Человека, который был настоящим позвоночником всего их хозяйства, его тихой и неукоснительной работой держался хрупкий порядок в этом доме. Для Карлы это был конец. Абсолютный, беспросветный, предсказуемый, как крах домино, если выдернуть ключевую костяшку. Исходя из горького опыта последних лет, можно было мысленно прощаться с комфортом, а там, глядишь, и с самим домом. Ведь ни она, ни Говард ничего не делали сами, кроме экспериментов. Возможно, в ту далекую, почти сказочную пору, когда родители еще были живы, они и пытались, изображали бурную деятельность, делали вид, что действительно справляются с большинством работы по дому. Но это было единственное, что у них получалось блестяще — делать вид, что они что-то делают. Чтобы не ехать с Говардом в одной машине, дыша одним воздухом и чувствуя на себе его молчаливое, но густое неодобрение, Карле пришлось ловить такси и отдать за поездку к их дому сумму, от которой дрогнуло бы сердце даже у менее экономного человека. Всю дорогу она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не могла дождаться, когда же окажется в относительной безопасности своего дома, чтобы, схватив трубку, излить накопленное раздражение Элле. Целый месяц без нормальной, приготовленной с душой еды. Единственное, что оба Старка умели готовить без риска устроить пожар — это блинчики, да и те чаще всего выходили комом. На любое другое блюдо у них вечно не хватало то терпения, то внимания. Их всегда что-то отвлекало — звонок телефона, внезапная идея, необходимость срочно куда-то позвонить, — после чего на сковороде оставалось лишь дымиться нечто, напоминающее черные угольки. И самое ужасное, что им никогда не было за это по-настоящему стыдно. Ни капли. Говард платил деньги за всё. За чистоту, за порядок, даже за приготовление банального яичницы или подогрев супа. Деньги были их волшебной палочкой, решавшей любые бытовые проблемы. И самый жуткий вопрос, который иногда проскальзывал в сознании Карлы, был: а как бы они выжили без денег Говарда? Ответ был очевиден и пугающ. Давно бы уже питались собственным организмом. А это, к слову, теоретически возможно. Карла, в свое время увлекавшаяся медициной, изучала немногочисленные, но пугающие исследования по этой теме. Она знала, что организм при длительном голодании начинает пожирать сам себя. Сначала в ход идут запасы гликогена из печени и мышц, но этого скудного резерва хватит от силы на три дня. Потом настанет черёд расщепления жиров, а затем начнется катаболизм мышечной ткани. А итог всегда один — мучительное, необратимое разрушение жизненно важных органов. Метафора, идеально подходившая к их нынешнему положению. Карла с силой толкнула тяжелую дубовую дверь, недовольно отметив про себя, что та не заперта. Они привыкли оставлять ее открытой, зная, что Джарвис в любом случае дома, он все слышит, все видит, он — своеобразный страж. Теперь придется переучиваться, ломать годами наработанные привычки, чтобы из дома банально ничего не украли. Люди, конечно, сумасшедшие, но в дом миллионера, пусть и с дурной репутацией, вряд ли бы осмелились сунуться. Наверное. Девушка скинула туфли прямо у порога, а пальто небрежно повесила на ближайшую вешалку, смахнув на пол капли дождя. После разговора с подругой надо было бы спуститься в подвал и затопить котел, потому что внутри чувствовалось промозглое дыхание начала зимы, становилось все холоднее. Карла скользнула взглядом по огромным окнам, таким абсолютно прозрачным и безжизненным без привычных штор и украшений, местонахождение которых девушка даже не знала. С громким, театральным вздохом она плюхнулась на диван в гостиной, взяла в руки тяжелую телефонную трубку и, зажмурившись, набрала номер Эллы, беззвучно надеясь, что та никуда не ушла и застанет её в расположении духа, способном выслушать очередную жалобу на брата. —Слушаю, — послышался немного грубый, низкий голос, который Элла старательно культивировала в себе, подражая кинодивам. —Ты знала, что Крис рассказала всё Говарду? — выпалила Карла, без каких-либо прелюдий и приветствий, наматывая на палец длинный, извилистый шнур телефона. — Всё, абсолютно всё, что я ей наболтала. Харлоу замолчала на пару секунд, обрабатывая в голове голос и стремительный поток информации, сопоставляя его с теми, кто мог бы ей звонить в такой час. —Погоди, Карла, ты серьёзно? — наконец выдавила она, и в ее голосе послышалось неподдельное изумление. — Всё-всё? Про Барнса и про... всё остальное? —Абсолютно. Говард из-за Баки чуть ли не с ума сошел, — невесело поддакнула Карла, закидывая ноги на бархатный подлокотник дивана. — В качестве воспитательной меры он устроил мне недо-истерику, а потом, в качестве наказания для нас обоих, отправил Джарвиса в отпуск на целый месяц. Представляешь? Месяц! Даже интересно, что же такого Крис наболтала ему. —Господи, Карла, это уже переходит все границы, — фыркнула Элла. Её смешок прозвучал не столько нервно, сколько с оттенком чёрного юмора. — Что, Говард научился сам набирать номер домработниц и поваров? Или ему Джарвис оставил подробную инструкцию на десяти листах, кому куда звонить и что им говорить, чтобы не сесть в лужу? —Понятия не имею, но это явно перебор, — Карла провела рукой по лицу, чувствуя, как накатывает усталость. — Баки не влияет на меня плохо, не пытается затащить в постель и, что самое главное, не просит у Говарда денег. Для чего тогда все эти театральные старания, эта... эта опека с диктаторским уклоном? —О, милая, это же элементарно, — с лёгким ядом протянула Элла. Карла услышала, как на том конце провода щёлкнула зажигалка. — Обычная братская ревность, приправленная щедрой порцией эгоизма. Говарду, сколько, двадцать семь? А постоянной девушки, которая была бы хоть чуточку от нас с тобой, у него нет. Одни пустышки с огромными сиськами. Вот он на тебе и отыгрывается. Мол, «я, Говард Старк, знаю, что у этих парней в головах, а сестренка моя — неразумное дитя». Твой брат — эгоист. Я давно тебе об этом говорила. Надейся только, что твои будущие племянники не унаследуют эту фамильную черту. С двумя такими Говардами в одном доме будет твориться кромешный ад. Карла не могла с этим не согласиться. Мысленно перелистывая страницы прошлого, она вспоминала отца — человек он был строгий, но справедливый, не эгоист. Зато их дедушка был вылитый Говард, только в более старой, патриархальной оболочке. Застолья, когда эти двое сходились под одной крышей, превращались в настоящее испытание на прочность. Один другого упрямее и самовлюбленнее. Правда, Говард долго держал марку, пытался бороться с наследственностью. Но с основанием компании что-то в нём надломилось, и эта черта характера стала проявляться с удвоенной, а то и утроенной силой. Девушки обсуждали Говарда, его безапелляционность и непробиваемое самодовольство ещё добрых двадцать минут, пока в прихожей не послышались шаги, а затем и голос самого виновника их беседы. Брат был явно не в духе; на его лице, помимо привычной усталости, застыла маска недовольства и легкого, но отчётливого гнева. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Карле, развалившейся на диване с телефонной трубкой. —Уже жалуешься? — бросил он с порога, не снимая пальто. — Или составляешь план моего свержения? Карла, не удостоив его ответом, лишь закатила глаза и, бросив в трубку: «Мне пора, перезвоню позже», поспешила ретироваться в свою комнату, чувствуя, как по спине бегут мурашки от его напряженного молчания. Дверь в ее спальню закрылась с тихим, но красноречивым щелчком, оставив Говарда одного в наступающих сумерках холодного, пустующего без своего хранителя дома. *** Карла лежала на голом и холодном бетонном пола камеры. Вечный, изматывающий голод материи был не просто ощущением — он был физической болью, сводившей желудок спазмами, заставлявшей её чуять металлический привкус крови на языке, которой там не было. Её швырнули сюда после того, как очередные эксперименты снова не увенчались успехом. Материя в последнее время вела себя странно и непредсказуемо, будто чувствуя приближение чего-то глобального. Она не давала даже поставить обычный укол, отталкивая иглу за мгновение до контакта с кожей. Всё приходилось делать неожиданно и резко, хотя даже это переставало работать. С трудом перевернувшись на бок, Карла дотянулась до живой крысы, которую в качестве своеобразной «милостыни» запустили в камеру вместе с ней. Надо было слегка подпитать материю, чтобы та не давала сбоев и хоть как-то притупила вечный голод, терзавший её изнутри. Крепко схватив дрожащее животное, Карла сжала его горло. В следующий миг тело крысы начало быстро покрываться чёрной, вязкой субстанцией, а у Старк на лбу, от виска к брови, зловеще расползалась толстая чёрная вена, словно ядовитый корень. Крыса бесследно исчезла в её руке, не оставив даже пепла. Девушка тихо, бессильно вздохнула и ударилась лбом о холодный бетон пола. Ужасное, тошнотворное ощущение. Оно было всегда после убийства, даже таких ничтожных существ. Карла предпочла бы питаться теми, кто держал ее здесь, в этой клетке. Но все её тюремщики давно усвоили главное правило безопасности. Чтобы Карла не смогла никого поглотить, ей нужно сломать запястья. Без возможности схватить — она была почти безобидна. Этим пользовались часто, учитывая тот факт, что переломы на ней заживали в течение трёх часов, если дать «подкормиться». Сегодняшние эксперименты обошлись без переломов, но оставили привычную ломоту во всем теле. Карла вздохнула, пытаясь устроиться по удобнее на твёрдой поверхности. –Старк, сегодня останешься без ужина. Стараться надо было лучше, – издевательски-весёлый голос агента Джека Роллинса раздался у стальной двери. Он подошел к глазку, но открывать его не собирался. Слишком велик был риск исчезнуть в той самой тьме. –Как же я тебя ненавижу, Роллинс, – прошипела Карла, её голос был хриплым от жажды и бессилия. –Я не осуждаю тебя за это, – Джек ухмыльнулся где-то за дверью. – Но в следующий раз я сломаю тебе не две, а семь костей. Посмотрим, как быстро ты тогда восстановишься. –Они заживут, а вот ты сдохнешь. Рано или поздно, – с злобным прищуром, полным обещающей мести, ответила Карла. И в этот самый момент произошло Нечто. Весь мир будто содрогнулся от оглушительного, низкочастотного щелчка, который прозвучал не снаружи, а где-то глубоко внутри, прямо в костях, в самой материи вселенной. Лампа под потолком камеры мигнула и погасла, погрузив помещение в полумрак аварийного освещения. Одновременно с этим Карла почувствовала резкий, пронзительный спазм внутри — Материя внутри неё взволновалась, словно огромный зверь, почуявший землетрясение. Заскулив, девушка мелкими урывочными вдохами пыталась подавить боль. Ей показалось, что по её коже на секунду пробежали миллионы иголок, а в ушах зазвенела абсолютная, беззвучная тишина, сменившаяся нарастающим гулом. Роллинс на секунду замолчал, и сквозь стальную дверь донесся его удивленный возглас, обращенный к охранникам: «Эй, вы это видели?..» Карла, действуя на чистом инстинкте и адреналине, резко рванулась к двере. Цель была одна — успеть просунуть руку в кормовое окошко, пока они в замешательстве. Её пальцы успели лишь на долю секунды зацепить рукав формы Роллинса. И тут она почувствовала нечто невероятное. Вместо привычного ощущения поглощения, рукав в её руке… рассыпался. Не испарился в чёрной материи, а буквально превратился в мелкую пыль, которая тут же развеялась в воздухе. Карла инстинктивно отдёрнула руку и, затаив дыхание, прильнула к глазку. Коридор был пуст. Абсолютно. Ни Роллинса, ни двух всегдашних охранников по бокам от двери. Не было даже их оружия, брошенного на пол. Только тишина, нарушаемая тревожным гудком сирены где-то вдалеке, да мерцающий красный свет аварийной лампы. Сердце Карлы забилось чаще. Это было не похоже ни на что из того, что она видела раньше. Это не была её сила. Это было что-то другое. Нечто глобальное. И впервые за долгие годы плена в её душе шевельнулось незнакомое чувство — надежда. Ад превратился в хаос, а в хаосе можно было попытаться сбежать. Она отступила от двери, её взгляд упал на собственную руку. Чёрная вена на лбу пульсировала, Материя внутри будто ликовала, ощущая внезапную свободу от привычных ограничений. Голод никуда не делся, но теперь у него была цель. Карла сжала руки в кулаки, до белизны сжимая костяшки, и уставилась на массивную задвижку двери. Изнутри она была гладкой, без видимых креплений или рычагов. Даже если бы у неё были инструменты, справиться с этим монолитом в одиночку было бы невозможно. Мысли начинали метаться, нащупывая логику в этом хаосе. Ну смогла бы она открыть дверь. А потом? Куда идти? Лабиринт знакомых до боли серых коридоров маячил в ее воображении. Вверх, к выходу, который мог быть за километры отсюда? Или вниз, в технические уровни, где, возможно, уцелели системы? А сигнализация? Видеонаблюдение? Все это должно было работать, даже если часть персонала… испарилась. Мысль об исчезновении заставила её снова взглянуть на пустой коридор через глазок. А если пропали только Роллинс и эти двое? Локальный инцидент. Неудачный эксперимент на каком-нибудь другом объекте, вроде неё, чья способность внезапно вышла из-под контроля и просочилась сквозь стены? Или... или это была её Материя? Та самая, что вела себя так странно все последние недели. Усовершенствовалась? Эволюционировала без её ведома, пока её мучили тестами? Но тогда почему она не чувствовала за этим своего управления? Это было похоже на стихийное бедствие, а не на осознанное действие. С трудом девушка подавила подкативший к горлу крик — крик не столько страха, сколько полнейшей беспомощности. Ирония была горькой, как полынь: неизвестность снаружи, за этой дверью, страшила её теперь больше, чем любые, даже самые жестокие эксперименты здесь, на базе. Здесь был предсказуемый ад. Там — хаос, в котором можно было бесследно сгинуть, даже не поняв, куда и зачем бежишь. К тому же, Карла с ужасом осознала, что не знала ни число, ни месяц, ни год. Время внутри её камеры текло по-другому, измеряемое лишь циклами кормежки и болью от переломов. «Если Тони жив, куда идти? Где он живёт? — эти вопросы налетели, как рой ос, жаля и кружась в голове. — Помнит ли меня? И вообще дожила ли я до того самого момента путешествия? Пережила ли я его?» Она прислонилась горящим лбом к ледяному металлу двери, пытаясь выудить из памяти хоть что-то конкретное. Карла не помнила, что именно Тони говорил ей тогда, в сорок третьем. Слова стёрлись, осталось лишь общее ощущение — тревога, срочность и его упрямая, почти безумная уверенность. Так же как и не помнила содержимое папки. Точнее, она его помнила, но не в деталях, обрывками формул и схем, как старую, выцветшую фотографию. За это время, в этом аду, она забыла даже как называлось то вещество, которое ей так и не удалось воссоздать. Остался только его образ с фотографи — сияющий, неземной и невозможный. Внезапно её собственная Материя, та самая чёрная субстанция внутри, дрогнула. Это была не боль, не голод, а нечто новое — короткий, мощный импульс, похожий на указующий и. Он исходил не извне, а из самых её глубин, и был направлен куда-то вниз, в основание комплекса. Туда, где, как она смутно помнила, располагались самые старые, заброшенные сектора и главный энергореактор. И тут до неё дошла простая и ужасающая истина. Она могла остаться здесь, в своей клетке, и ждать, пока кто-то новый — возможно, ещё более жестокий — не придет на место Роллинса. Или она могла шагнуть в этот хаос. Использовать его как прикрытие. Голод внутри вскричал в ответ на это решение, одобряя его. Теперь у него была не просто цель. Теперь у него был путь. Она отступила от двери на два шага, сосредоточившись. Её взгляд упал на стальную задвижку. Она не могла её сдвинуть физически. Но то, что Материя отреагировала на щелчок, изменилась. Могла ли она теперь делать больше, чем просто поглощать? Карла вытянула руку, кончики пальцев направила на массивный стальной запор. Чёрная вена на виске запульсировала горячее и быстрее. Она не пыталась схватить. Она попыталась представить, как сталь расстворяется в Материи полностью. Она приказала. Сначала ничего. Потом — лёгкая дрожь в кончиках пальцев, и тончайшая, почти невидимая дымка чёрной материи, похожая на испарение, коснулась поверхности задвижки. Металл в точке контакта не исчез, но потемнел и на мгновение стал матовым, будто покрылся мгновенной коррозией. Этого было недостаточно, чтобы открыть дверь. Но этого было достаточно, чтобы надежда внутри неё вспыхнула с новой, ослепительной силой. Что-то изменилось. Не только с миром. Но и с ней. Она повернулась от двери, её взгляд скользнул по голым стенам, ища слабое место, вентиляционную решетку, люк в потолке — что-нибудь. Ад закончился. Начиналось нечто новое. И она была готова проложить себе путь через это, даже если для этого придется превратить в пыль всю эту проклятую базу. Как же в прошлом всё было проще...