Фонарь: Отражение персиковых цветов

—— Исконный Феникс, облик величайшего зла. Чжоу Хуэй оттащил всех за спину и тихо сказал: — Как только появится проход — сразу уходите. Не оглядывайтесь. Заберите с собой и того хорька. Девятихвостый (九尾狐) тихо спросил: — Разве не говорят, что у Феникса нет образа гнева (忿怒像 — иероглифы: 忿怒 — ярость, 像 — образ; в эзотерическом буддизме — гневные, устрашающие формы божеств, призванные карать злых)? — У Феникса-Мингвана (凤凰明王) нет. Но у Исконного Божественного Зверя (太古神兽 — иероглифы: 太古 — древнейшей эпохи, 神兽 — божественный зверь) — есть. Сейчас его силы слишком слабы. Такой образ зла он не может поддерживать долго, но пока действует — крайне опасен. Не лезьте в это. Девятихвостый взглянул в сторону, где лежал хорёк, и, будто сочувствуя себе подобному, неуверенно протянул: — Хуан Фатзы («Толстый Хуан») он… — Не сейчас! Быстро уходите! — оборвал его Чжоу Хуэй. Чу Хэ развернулся и направился к Ма́хе, пригвождённому к стене. Его лицо уже не напоминало обычное. Татуировка феникса пронзала полтела, перо лежало на щеке, излучая странный золотисто-красный свет, контрастируя с ледяной белизной кожи — это выглядело особенно зловеще. Глаза были чёрными, безжизненными, как неодушевлённый камень, и смотрели на Ма́ху без тени эмоций. Ма́ха раскрыл рот, но не издал ни звука. Он крепко зажмурился. В следующую секунду зелёная стрела, пронзившая живот, была вырвана — наконечник унёс с собой полосу плоти, разбрызгав кровь по полу. Следом за этим горло сдавили, и Ма́ху швырнули вперёд! Его тело, как снаряд, пролетело сквозь извилистый тоннель и скалы, «бах!» — и врезалось в сеть из девяноста миллионов санскритских печатей. В тот же миг фигура Чу Хэ исчезла с места. Когда Ма́ха от рикошета начал подниматься, Чу Хэ уже стоял перед ним, молниеносно схватил и снова швырнул обратно в пещеру! — Бум! — грохот прошёл по всему тоннелю. Вокруг пещеры обрушились глыбы земли и камней. Ма́ха рухнул в груду разломанных скал, выше человеческого роста, и начал тяжело, прерывисто дышать. Сквозь кровавую пелену он видел, как Чу Хэ шаг за шагом приближается. Вокруг него в пустоте извивалось гигантское сине-зелёное пламя. Оно было настолько яростным, что стены и пол пещеры трещали от жара. Он понял, что всё плохо, как только хорёк испустил дух. Убить кого-то при Чу Хэ — совсем не то же самое, что просто съесть несколько «закусок», подкинутых отцом. Это имело совершенно иной смысл. Он знал свою мать. Чу Хэ — человек, в душе которого заперто слишком много тайн. Он жил слишком долго — десятки тысяч лет сформировали у него собственные принципы, и его взгляд на добро и зло, на благородство и низость отличался от обычного. Например, он никогда не считал, что происхождение Чжоу Хуэя из Кровавого Моря (血海) делает его низким. Он никогда не осуждал Чжоу Хуэя за отказ принять буддизм или даосизм. Даже когда Ма́ха совершил преступление, караемое Небесами (天谴 — иероглифы: 天 — небо, 谴 — наказание), Чу Хэ, пережив шок и горе, сразу же全力 защитил его, не выказав ни гнева, ни непонимания. Но некоторые вещи — иные. Некоторые вещи в его глазах имеют другое значение. Ма́ха попытался встать, стиснув зубы, и отступил. Как только его нога коснулась земли, всё тело дёрнулось — пол был неимоверно горяч. Камни от перегрева стали хрупкими, и под его весом треснули. Оба его меча были утеряны. Если Чу Хэ подойдёт — ему нечем будет даже отразить удар. Но на самом деле уже не имело значения, защищаться или нет. Чу Хэ пристально смотрел на него, и в его взгляде была такая колоссальная, всепоглощающая давящая сила, что Ма́ха, отступив несколько шагов и упёршись спиной в стену, автоматически замер. — Мать… — хрипло прошептал он. Чу Хэ подошёл, ничего не сказал и просто ударил его по лицу. — Этот удар ничем не отличался от удара Буддийской Ладони (佛掌 — иероглифы: 佛 — Будда, 掌 — ладонь; образ из буддийской космологии — ладонь Будды, покрывающая небеса), обрушивающейся с девяти небес. Ма́ха подумал, что уже улетел. В ушах зазвенело, из носа, глаз и ушей хлынула тёплая жидкость — кровь. А потом наступила холодная пустота — холод, вызванный потерей крови, пронзил до костей. Ему показалось, что прошёл целый век, прежде чем он пришёл в себя. На самом деле — всего несколько секунд. Он не улетел. Он просто полностью, до последнего сантиметра, впечатался в каменную стену. Его глаза залились кровью, и он не видел, насколько великолепно и ужасающе выглядела теперь пещера. — Стена, колонны, пол — всё, что видел глаз, покрылось трещинами. Глубокие разломы, исходя от него, с треском расползались по всем стенам, даже вышли за пределы пещеры и протянулись в тоннели снаружи. Хорошо, что он не видел этого. Иначе у него не осталось бы даже сил сопротивляться. — Ты хочешь убить меня… мать? — задыхаясь, проговорил Ма́ха, сквозь хлещущую кровь. По лицу текли бесчисленные ручьи крови, голос прерывался и искажался: — Тогда… давай… убей меня. Разве Небесный Путь (天道 — иероглифы: 天 — небо, 道 — путь; даосско-буддийская концепция космического закона) не учит: «не подчиняешься — карается смертью»? Гнев Ваджры (金刚怒目 — иероглифы: 金刚 — ваджра/алмаз, 怒目 — гневные очи; образ гневного божества, поражающего зло), поражение в пустыне… Чу Хэ одной рукой сдавил его горло и вырвал из стены. Мелкая каменная крошка посыпалась вниз. — Мне не следовало отдавать тебя Небесному Пути, — сказал он, глядя на сына. — То, чем ты стал, — моя вина. Он снова поднял руку — и ударил. На этот раз голова Ма́хи резко запрокинулась назад, затылок с силой врезался в стену, и почти половина пещеры мгновенно обратилась в пыль под оглушительным грохотом! Ма́ха истекал кровью. Ему казалось, что он уже мёртв. Смерть, похоже, ничем не отличалась от этого. Его душа взлетела ввысь и с холодным равнодушием смотрела вниз на своё изуродованное тело, медленно уносящееся к Бэйсюй (归墟 — иероглифы: 归 — возвращение, 虚 — пустота; в китайской мифологии — мифическая бездна в дальнем океане, куда стекаются все воды мира, символ окончательного возвращения в первобытный хаос), за пределы Тридцати Трёх Небес. Бесчисленные осколки воспоминаний, словно искры, всплыли из реки времени, как миллионы кружащихся бабочек, и нежно сложили крылья. Он рос на Небесном Пути. С детства он учился перед Буддой. Белоснежная ряса, бескрайнее лотосовое море, ежедневные звоны утренних и вечерних колоколов. Он читал сутры три тысячи лет. Он не знал, почему его отправили на Тридцать Три Небеса, пока однажды не спросил у Будды. Тогда он узнал: его отец всё ещё в Кровавом Море глубиной восемь тысяч чжан. Феникс-Мингван опускал руку, чтобы спасти миллионы демонских душ, — но лишь одну не мог спасти. Этого демона. — А мать? — спросил Ма́ха. Будда не ответил. Долго молчал и лишь сказал: — Феникс не может тебя научить… — …он уже не верит в Небесный Путь. Он уже не верит в Небесный Путь. Ма́ха открыл глаза. Глазные яблоки почти растворились в крови. Кости по всему телу были сломаны по частям. На миг он не понял, почему ещё жив. — Если сам сомневаешься, зачем заставляешь меня верить? Он очень хотел спросить, но изо рта лишь хлынула кровавая пена. Голос звучал, будто из глубин океана — неясно и глухо. Он знал, что выглядит ужасно, но в этот момент ему было всё равно. На миг ему даже захотелось: «Пусть так и будет. Пусть я умру на руках матери, так и не узнав ответов». Он вспомнил давний день, когда с таким благоговением шепнул Фениксу: — Я хочу стать таким, как ты. Я хочу стать таким, как ты. Я хочу верить в то, во что веришь ты. Как тогда отреагировал Феникс? — Он не улыбнулся, как обычно, не потрепал его по щеке и не поцеловал в лоб. Он просто смотрел на него, неподвижно, с глубоким, сложным выражением, в котором, при ближайшем взгляде, читалась даже грусть. — Не надо так, Ма́ха. — Ты станешь монстром. Небеса поразят тебя молнией. Ты будешь разорван на части… Небеса поразят тебя молнией. Ты будешь разорван на части. Настоящий момент его небесного наказания настал тогда, когда Феникса поразили молнии. Феникс встал под бурей молний, обрёл истинный облик, закрывший небо и землю. Его перья и хвост падали, как дождь. Крылья и плоть сгорали. Даже кости трещали от Небесного Огня. Феникс сжёг собственное тело, чтобы защитить его — и сохранил ему последнюю искру жизни. Чувство абсурда и иронии захлестнуло Ма́ху. Он вдруг захотел спросить Чу Хэ: «Сейчас ты жалеешь?» Ты вложил в потомка веру, которую сам уже не мог держать. Жалеешь ли теперь? Ты пожертвовал всем, чтобы едва спасти это дитя — а оно стало злом, которое даже ты теперь боишься. Жалеешь? Много раньше, ты отказался от возможности стать Буддой, сошёл с Тридцати Трёх Небес и соединился с демоном из Кровавого Моря… Наконец-то пожалел? Ма́ха, тяжело дыша, поднял окровавленную руку, будто желая дотянуться до Чу Хэ. Но Чу Хэ в третий раз поднял руку — и ударил. — Хлоп! Его руку схватили в воздухе. Он поднял взгляд. Золотисто-красная татуировка феникса на лице и теле уже исчезла. Он снова был обычным — безэмоциональным и холодным. В его зрачках отразилось лицо того, кто остановил удар. — …Фаньло (梵罗), — хрипло, слово за словом, произнёс он. Владыка Демонов Фаньло (魔尊梵罗 — иероглифы: 魔尊 — Владыка Демонов, 梵罗 — имя, звучащее как санскр. «Брахман») наклонился с воздуха, схватил его руку и улыбнулся: — Раз теперь это просто обычная пощёчина, то бить или не бить — уже неважно, верно?