Кенотаф

      Эта ночь в Энмалесте была совершенно иной, нежели прежние. Беспокойная, суетная, шумная. Город шумел так же, как шумит лес на сильном ветру — пока всё не затихнет, и не поймёшь, насколько это громко. В данном случае всё было наоборот: Смит знал, каким это место бывало тихим. Теперь же повсюду что-то происходило. Кто-то спорил, ругался, собирался куда-то, шуршала одежда, слышались шаги — город ожил.       В отличие от прежних ночей, продолжало гореть и уличное освещение. Ранее свет в Энмалесте гасили. Светились также и окна мэрии: похоже, внутри кто-то находился. Как это ни странно, но из-за новых источников света стало больше теней и особо тёмных мест. Да и сами тени как будто ожили и следили за агентами на всём их пути.       Чей-то взгляд, вернее взгляды, Смит чувствовал с того момента, как вышел из общежития. По всей видимости, спокойным прогулкам по безжизненным улицам Энмалеста пришёл конец.       Тот, кто устроил провокацию, убив разведчиков, добился своего. Мало того, что Организация обратила внимание на это богом забытое место, так ещё и сам Энмалест пробудился. Оставалось понять, в чём состояла конечная цель всех этих действий. Та явно не ограничивалась содеянным — по факту мелким хулиганством. Всё шло к открытому столкновению. И вряд ли кто-то всерьёз мог ставить на энмалесцев. Это противостояние было обречено на поражение, и проиграть предстояло отнюдь не Организации.       Смит знал далеко не всё о своём нынешнем месте работы, но знал достаточно. Не с первого, так со второго и точно с третьего раза Энмалест будет зачищен от всего живого в самом широком смысле. Если понадобится, Организация оставит от города дымящиеся руины, назовёт произошедшее техногенной катастрофой, построит вокруг очередную зону содержания, после чего будет скрупулезно изучать останки.       Вряд ли такого будущего желали себе здешние обитатели, но их, похоже, никто и не спрашивал. Агент «С» хорошо знал по прежней своей жизни, как оно бывало, из-за чего случалась подобная несправедливость. Стоит только чуть-чуть отпустить вожжи жизни — и сам не заметишь, как проснёшься на помойке в компании существ, которых и людьми нельзя назвать.       Свои вожжи энмалесцы не просто отпустили. Они ещё и отрезали их на всякий случай. А теперь пожинали плоды в виде назревающей войны на уничтожение, и пропавшего, вероятно, уже мёртвого Оранова.       Профессор хоть и являлся, по всей видимости, важным членом сообщества, но жил отнюдь не в центре города, а на южной его окраине. На контрасте с увиденным на северной половине, Смиту удалось заметить лёгкую, почти незаметную разницу между внешним видом домов.       Коренных отличий не наблюдалось — всё такие же запущенные, как будто заброшенные хибары. Только эти были украшены немного иными узорами на рамах; то тут, то там можно было разглядеть сквозь ночь висящие над входом подковы и даже иконы; встречалась символика СССР. По итогу южная половина Энмалеста показалась агенту «С» роднее, нежели северная. Хотя жить он бы предпочел где угодно — хоть на помойке — но не здесь.       Дом профессора Оранова представлял собой абсолютно невыразительную постройку без каких-либо примечательных черт. Таковые отсутствовали как у самого одноэтажного строения, так и в его дворе, заполненного всяким хламом и ржавчиной. Отличить сам дом от рядом расположенного сарая можно было исключительно по тому факту, что, перекошенный во все стороны сразу, сарай вообще не производил впечатление жилого помещения.       Прежде чем продолжить путь, Кортни остановилась и, покуривая, демонстративно осмотрелась, походя спросив у Данте:       — Здесь ты, хм, пришёл в себя?       — Не могу знать, милая донна. Сама же видишь, как серы и унылы эти улочки. Потанцуй со мной, одари милостью — я в них и сейчас потеряюсь, — ответил маг, лучезарно улыбаясь. — Вот будь мы на улочках моего родного Форли…       Глядя на его улыбку, Смит невольно отметил, что, хотя у них с Джеком было одно лицо на двоих, у Данте получалось лучше. Очаровательнее, причём ещё и искреннее. Странно это было осознавать, но, похоже, его «любовь» не имела второго или третьего дна. Не существовало подвоха, который бы перевернул всё с ног на голову. Только странная по современным меркам прямолинейность в плане выражения своих чувств.       — Ты бы заблудился и там, — зло буркнула агент «К» и решительно направилась внутрь.       То, что здесь успело побывать огромное количество людей, было видно невооруженным глазом еще по состоянию дороги у дома. Дальше оказалось только хуже. Входную калитку фактически сорвали с петель или, во всяком случае теперь, она держалась на последнем издыхании. Во дворе повсюду были следы не очень-то аккуратных ног, затоптавших все иные следы, какие только имелись.       Вели следы вовсе не в жилой дом, как можно было бы ожидать, а в тот самый убогий сарай. На поверку оказавшийся ничем иным как убогой лабораторией. Заброшенной и к тому же разгромленной. Судя по слою пыли там, где она осталась, Оранов в последние десятилетия сюда заходил нечасто и никаких опытов не проводил.       Тем не менее именно здесь его настиг нападавший или нападавшие. Бой был недолгим, но яростным. То тут, то там имелись следы, которые не смог бы оставить ни один человек при всём желании. Порезы как когтей, глубокие вмятины, оставленные кем-то крупным. Причём следов хотя бы относительно человеческих не наблюдалось. Помимо того, в помещении будто бы взорвался баллон с некой тёмной жижей. Она покрывала слоем почти весь пол, стены и даже потолок. Можно было бы подумать, что это некая кровь, но Смит пришёл к иному выводу. Помогла консистенция и лёгкие, едва заметные маслянистые разводы на поверхности жижи.       — Краска!       — Ага, — согласилась Кортни и добавила, пробуя на вкус. — Краска с кровью.       — Здесь что-то стояло, — заметил Данте, указывая на одну из стен.       И вправду. Возле одной из стен сарая целый участок, широкий прямоугольник, оставался совершенно чистым.       — Тут что-то стояло, а нападавший забрал это с собой, — дополнила агент «К».       Смит пригляделся к краю чистого участка, который ничем не отличался от других, за исключением отсутствия жижи, и покачал головой.       — Он это принёс с собой. Если бы тут что-то стояло, то не было бы пыли, паутины и всё такое.       — Какой ты наблюдательный, Смит. И что, по твоему, это было? Зеркало?       — Картина, — предположил Данте и в подтверждение указал на край прямоугольника. — Рама резная, с неким узором, поэтому края слегка кривые.       — У зеркал тоже бывают рамы, — резонно возразил агент «С», которому не понравилось, что его славу пытались замарать сомнениями.       — Зеркала ставят на ножки, а на полу след от рамы!       — Нихуя не понятно, но очень интересно, — подвела итог спору Кортни, ещё раз осмотрелась и махнула рукой. — Пошлите в дом.       Напоследок Смит ещё раз огляделся в надежде что-то заметить. Увы, всё, что он заметил, вернее, понял — что многочисленные визитёры до них начисто стёрли картину произошедшего. А ведь такое количество жижи, особенно на полу, вкупе с пылью и паутиной, не могло не запечатлеть развернувшейся здесь сцены.              ***              Оранов существовал — иное слово было просто неуместно — в безликой халупе с фактически отсутствующим внутренним убранством. Если, конечно, не считать за таковое перекошенную, уродливую мебель с порванной обивкой и ржавую, всю в паутине жестяную посуду. Само жильё было крошечным: прихожая, где трое не разминутся; кухня чуть побольше, которой никто не пользовался лет эдак десять минимум; и удивительно обширный на их фоне рабочий кабинет, занимавший две трети внутреннего пространства дома. Помимо размеров его выделяли также наличие следов жителя.       Уродливые стены хибары здесь были спрятаны за книжными полками. Причём было видно, что книги периодически как минимум доставались. На полу лежал классический советский ковёр с малопонятным узором. Присутствовала даже некая койка, напоминавшая диван, правда, ныне заваленная кипами бумаг. Они же покрывали собой густым слоем рабочий стол.       — Оралов продолжает заниматься какой-то мутной хуйнёй, — оценила Котрни, бегло осмотрев пару листов. — Только ею и занимался.       Сложно было с ней поспорить. Бумаги были почти целиком покрыты формулами, расчётами, графиками и таблицами. Редко, но встречались записи от руки, аккуратным, очень деловым почерком. Такой почерк мог быть только у человека, искренне и всецело убежденного, что пометки от руки — это самое главное в любом тексте. Увы, но понять, в чём же суть, Смиту не удалось. Как и остальным. Больно путанными и хаотичными были записи. Хотя несколько слов и выделялись из-за своего постоянного упоминания: «Теофагия», «Завеса» и «Налка». Так или иначе, чем бы там ни занимался профессор, но подходил к этому с позиции твёрдой науки.       Прямо над столом, на оставшемся свободном от шкафов участке, висели два портрета — единственное во всём жилище, что по праву можно было назвать убранством. Сталина не узнать было невозможно. Личность на втором портере Смит определил контекстуально — это был Трофим Лысенко.       — Ещё один культист Плоти, ошибочно полагающий, что вечное гниение лучше смерти, — прокомментировал увиденное Данте, загадочно улыбаясь.       — «Культист Плоти»? — переспросил Смит, заинтересованный новым словосочетанием.       В Организации в целом не отрицали существование различных враждебных сущностей, культов и даже конкурирующих структур. Однако в конкретику не углублялись, видимо, резонно подозревая, что агентам будет сложно предать, если они не будут знать, в чью пользу предавать.       — Саркиты, сами себя именуют «Налка», — они же адепты Мясных богов, — добавила Кортни и, встретив полное непонимание, отмахнулась. — Значит и не надо оно тебе. Воспринимай их как каннибало-вампиро-оборотней.       Что бы ни случилось с Орановым, оно очевидно случилось именно в сарае, а не здесь. Кабинет, конечно, пребывал в крайне запущенном состоянии, но «естественно» запущенном. То, что многочисленные визитёры не привнесли сюда особого разгрома, говорило о том же самом — их это помещение не заинтересовало.       Самым интересными в этом всём бумажном хламе оказалась вырезка газетной статьи. Заметка о пропаже семьи Нестеровых. Оранов счёл нужным её сохранить, но, конечно же, не оставил каких-то особых указаний насчёт того, зачем он это сделал.       Смит, закончив осмотр, уже собирался сказать, что им тут нечего больше искать, но, как оказалось, он всё это время стоял на самом важном. Единственном, что во всём жилище представляло какой-то интерес.       — Данте, убери эту безвкусную хуйню с пола! — кивнув на ковёр, приказала агент «К».       Тот, а точнее его узор, оказался не так прост, как могло показаться. Маг, морщась, присел и принялся разглядывать ткань, при этом бормоча:       — Руна третьего уровня, замаскированная под персидское шитьё. Да, назвать это безвкусицей — похвала дилетантизму творца! — Он с неодобрением покачал головой. — Ну что за скорбный, убогий век! Как это могло прийти на смену нам…       — Джек правда настолько старый, что они где-то пересеклись? — не то чтобы скрываясь, но всё равно шёпотом спросил Смит.        — Нет, конечно, — ответила Кортни. — Хуй его знает, где они повстречались и как «срослись». Но было это, самое большее, лет тридцать назад.       Почему её ответ был таким бессодержательным, ясно говорила отсутствующая реакция самого Данте. Он, несомненно, слышал разговор за своей спиной, но ничего не сказал, не конкретизировал и не опроверг. Зато, когда маг закончил возиться с руной, то сразу же громогласно, с самодовольством заявил:       — Вот и всё. Проще простого! Ради тебя, моя донна, готов на что угодно! В награду прошу лишь один…       — Один пошёл нахуй, — закончила за него Кортни, откидывая ковёр в сторону.       Там обнаружилась небольшая дверка. Вовсе не в подвал, как полагал Смит, а всего-навсего небольшой тайник. В нём находился старый «Наган», портупея под него и один-единственный патрон. Именно он, а вовсе не само оружие, удостоилось наибольшего внимания от Кортни да ещё какого:       — Хо-хо-хо! — с нескрываемым восхищением посмеялась она. — Кое-кто скомуниздил себе «Второй шанс»! Смит, знаешь, что это такое?       — Э-э-э, пуля к «Нагану»? — дал заведомо неверный ответ агент «С». — На случай, если серые будни станут невыносимыми.       Последнюю часть он добавил шутки ради. В том числе желая сгладить свою неосведомленность. Но именно благодаря шутке оказался удивительно близок к истине:       — Эта пуля к чему угодно из стрелковки, и она может вышибить тебе мозги. Насовсем. Хочешь попробовать?       Агент «С», прикидывая что к чему, облизал губы. Соблазн отделаться от Сима и Организации был велик, но чувствовался подвох. То, что пуля сработает именно как было сказано, сомнений у него не возникало никаких. Реакция Данте это подтверждала — тот отошёл подальше, словно боясь, что в него случайно выстрелят.       — Это херня похуже даже иного существования, — пояснила Кортни, не дожидаясь вопроса. — Ты не умираешь, но и не живёшь. Навсегда остаёшься в моменте предсмертной агонии. После «Второго шанса», хе-хе, второго шанса уже не будет.       — Творение чистого зла! — сказал Данте, перекрестившись.       — Тот, кто создал эту штуку, — больной ублюдок, — оценил агент «С».       — Не поспоришь, — разглядывая пулю вблизи, согласилась агент «К». — Но какова же мощь…       — Это переплавленный клинок отца убийства — Каина, — сообщил Данте с нескрываемой тревогой в голосе.        — Если так — неебаться у него был мечище. — Кортни распрямилась и вдруг сказала: — Я разочарована. Как так, Максим-Максимыч? Настолько надоела крошечная пенсия и бабки в поликлинике?       Фраза обращенная вроде бы в пустоту нашла своего адресата, всё это время стоявшего в дверях кабинета. Просто до поры никак этого не обозначавшего.       — Ох, как примитивна твоя мысль, — раздался в ответ скрипучий старческий голос. — Верно твой любовничек сказал — убогий век влечёт убогое мышление, существование влачащих убожеств.       — Просветите напоследок убогую меня?       — И кино-театр этот ваш убог-ц, если учит мыслить такими вот пошлыми-ц образами.       Максим-Максимыч неторопливо, по-хозяйски, зашёл в кабинет. Ожидание, что это будет скрюченный в три погибели старик с лицом, напоминающим изюм, нисколько не оправдалось. Стереотип оказался предельно далёк от реальности.       Это был деятельный мужчина лет шестидесяти, почти без следов седины на чёрных, как смоль, волосах. Телосложением он напоминал палку — такой же худой и высокий. При этом роста в нём было без малого два метра. Фактически скелет, обтянутый нездоровой тёмно-желтого цвета кожей. Но при этом всём удивительно подвижный скелет. Когда агент-предатель двигался, создавалось впечатление, что у него все тело соединено между собой хорошо смазанными шарнирами. Что ещё чуть-чуть — и вместо того чтобы, например, повернуть голову слева-направо, он просто сделает ею полный оборот вопреки анатомии.       Немало такому впечатлению способствовали определенные «птичьи» черты во внешности. Длинный крючковатый нос, вытянутая шея, заметно выступающий кадык, жёлтые неровные зубы, большие глаза золотистого цвета, растрёпанная козлиная бородка.       Смиту Максим-Максимыч напомнил петуха. Не того, который волею современной культуры прочно сросся с образом уголовника, а птице, уважительно называемой в деревнях «кочет». Такая и за глупыми курами приглядит, и шального кота вздрючит, и хитрую лису отгонит.       Агент-предатель явно это всё понимал. И потому дополнил образ шапкой с бордово-красным пером. Такое могло принадлежать не просто петуху и даже не выдающемуся кочету, а целому богу-покровителю всего куриного рода.       — Давай-ка сюда-ц, что нашла!       Кортни совсем не сопротивлялась, пока у неё забирали патрон, и даже не вздрогнула в тот момент, когда худая ладонь, изогнувшись под немыслимым углом, потрепала её за волосы, словно сделавшую полезное дело внучку. Никак себя не проявил и Данте — стоял истуканом в углу кабинета. Агент «С», пускай и смутно, но понимал причину такой их реакции.       Это Максим-Максимыч привёл агентов сюда и по сути вынудил вскрыть тайник. Они были на известной ему территории и играли по известным ему правилам. В связи с чем оставалось только смириться и наблюдать. Наблюдать так, чтобы к следующему столкновению, если таковое будет, сделать как можно больше выводов.       Патрон предатель положил в карман, не проявляя никакого желания им воспользоваться здесь и сейчас. К «Нагану» он также не проявил интереса. Зато демонстративно осмотрел агентов.       — Ищь, в какие костюмы-ц вырядились! Это от вас ныне требуют, аль сами-ц инициативу проявили?       Сам же агент-предатель не то чтобы был одет разительно иначе. В хороший некогда, а ныне поизносившийся костюмчик-тройку. Который придавал Максим-Максимычу несколько залихватски-бандитский вид с нотками сверхъественного.       — Сами, — коротко ответила агент «К».       — Похвально, коль-ц так серьёзно относитесь. Хотя тебе, девка, платье бы пошло лучше-ц. Негоже бабе-ц срамом светить. И волосы-ц бы прикрыть.       Говоря, он постоянно, довольно неприятно цокал языком. Это не было дефектом речи. Скорее намеренной привычной. И похоже, Максим-Максимыч искренне наслаждался тем, что окружающим эта привычка не нравилась. За окружающими же он наблюдал крайне внимательно. Из-под густых косматых бровей на агентов взирали большие жёлтые глаза с очень маленькими зрачками-буравчиками. Цепкие, зоркие, они производили впечатление рентгена. Максим-Максимыч видел ими весь мир насквозь, таким, каким он был на самом деле.       — Я ещё пью, курю, ругаюсь матом и ебусь с кем попало, — прокомментировала Кортни.       Она достала из кармана пачку сигарет и закурила, даже не предложив угоститься. Максим-Максимыч криво усмехнулся и с прищуром пригляделся к ней, на время позабыв про «цыканье».       — Ты ведь меня не боишься, да? Знаешь, кто я, но не боишься. Данте вон дрожит, как лист, боится, что узнаю его. — Он махнул рукой в сторону мага, а потом указал на агента «С». — Этот, видно, глуп, либо юн, и потому не боится. А в тебе откуда столько спеси? Ты ведь не молода и не глупа.       — Я видела хуйню гораздо опаснее, чем беззубый дед, у которого уже лет двести не вставал, — пуская ему дым в лицо, сказала Кортни.       — Двести?! Ха! — агент-предатель осклабился, демонстрируя рот, заполненный кривыми жёлтыми зубами. — По правде-ц сказать, ты сильно льстишь мне. Я, видишь ли, не знал, что останусь стариком-ц. Помирать собирался. Думал, ещё одна война — и в гробик-ц лягу, наконец. А оно вона как вышло. Царям дедом-ц служил. Ильичу сединой-ц хвастался. Сталин мне руку пожимал-ц, как старшему. В Организации этой вшивой-ц я стариной тряс. Ан живой до сих пор. И ещё пожить-ц собираюсь.       И хотя называл он себя стариком, но впечатление старости Максим-Максимыч не производил. В том коктейле эмоций, что испытывал Смит, глядя на него, было много чего, связанного с большим возрастом: опытность, старомодность, дремучесть, но только не старость.       — Не надоело? — едко спросила Кортни.       — Надоело, конечно. Кому нравится-ц быть стариком? Уж точно не мне. Но коль-ц цель поставлена — так тому и быть. Глупость-ц сходить с проторенной дороги на полпути. Особенно — раз-ц — другой-то и не нету ныне. Вот и мне с неё сходить-ц нельзя, пока дело есть. Но скоро уж, как всё закончится-ц, можно будет и передохнуть. Ц-ц-ц!       Смит выбрал именно этот момент для нападения. Никаких надежд на успех у него не было, но, как он посчитал в уме, Максим-Максимыч не стал бы использовать в этой ситуации Второй шанс. Агент «С» при всём желании не мог представлять для него настолько значимой угрозы. Зато он заставил бывшего агента «М» показать часть способностей.       Стоило агенту «С» коснуться рукояти своей верной сабли и попытаться начать замах, как невидимая сила сжала его горло и приподняла над полом. Хватка была стальной, очень цепкой, но при этом оставалась совершенно нематериальна, а потому невидима и недосягаема для Смита. Сам Максим-Максимыч лишь повернул в его сторону под немыслимым углом голову и криво усмехнулся.       — На старика руку поднимаешь! Ц-ц-ц! — агент-предатель изобразил возмущение. — Сразу видно-ц — розгами-то тебя батька не лупил! А ты, Данте, попробуешь, испытаешь-ц вновь судьбу? Проверишь, что с тобой-ц случится в ЭТОТ раз? Может, ты, девка, шансом воспользуешься?       — Нет, спасибо, — докуривая, отказалась Кортни. — Я свои козыри при себе оставлю.       — Умна, красива, с характером. Ц! Эх, поздно ты родилась для меня. Может, чего и получилось бы. Годиков двести-ц семьдесят назад.       — Не льсти себе, старый хрыщ. Не потянул бы.       — Ха…       Именно в этот момент пришёл в движение, решившись испытать судьбу, Данте. Его руки быстро задвигались, вырисовывая в воздухе странные символы, одновременно губы почти беззвучно произносили малопонятные слова на некой вариации латыни.       На пару мгновений Смиту показалось, что у него получается. Хватка, душившая его, слабела, а Максим-Максимыча окружили светящиеся руны, заставляя озадаченно крякнуть и сгорбиться. Но затем предатель громко, по-демонически расхохотался и поднял руку. Его пальцы сложились в жесте, каким дети изображали пистолет. Встав в характерную дуэльную стойку, Максим-Максимыч «выстрелил». Тело мага взорвалось фонтаном крови вперемешку с мясом, словно в него попали фугасным артиллерийским снарядом.       — Ц-ц-ц. Не вышло тогда, не вышло и век спустя, — цинично прокомментировал агент-предатель. — Видать, это судьба-ц.       Он выжидающе посмотрел на Кортни. Та, скрестив руки, стояла на прежней позиции, не шелохнувшись, словно не заметив расправы:       — Я бы тебе отсосала прямо здесь — настолько ты неебаться крутой. — Она криво усмехнулась. — Но, боюсь, есть маленькая проблема. Даже две: одна маленькая, другая не стоит, хе-хе.       На этот раз Максим-Максимыч совсем не оценил дерзость. Неожиданно резво он подскочил к агенту «К» и, нечеловечески сильно изогнув руку, ударил ту снизу вверх, метя под рёбра. Кортни согнулась пополам, зашипела от боли и повалилась на пол, но в бой не вступила и отвечать не стала.       Тогда агент-предатель добавил ей ногой, буквально швыряя, что куклу, по всему кабинету. Сила его явно не соответствовала видимой худобе. Впрочем, это не сработало. Агент «К» только посмеялась полным крови ртом.       — Кха-кха. Меня били и посильнее.       Казалось, что, ещё мгновение — и у Максим-Максимыча окончательно «сорвёт резьбу». Судя по налившемуся кровью лицу, ставшими совсем уж крошечным зрачкам и пене в уголках рта — он был близок к полному исступлению. Но всё же богатый опыт и старая выучка взяли вверх над эмоциями. Предатель успокоился и тоже посмеялся.       — Ну-у-у, девка, коль тебе так нравится, когда тебя лупят-ц — получай. — Он «добавил» Кортни ещё раз ногой, но уже скорее для проформы, после чего сообщил: — Пора бы нам пора. Ц-ц-ц.       Откуда-то из недр своей одежды Максим-Максимыч достал стеклянную пепельницу, причём сразу с дымящейся, как будто приклеенной к бортику сигаретой. Небрежным жестом бросив её на пол, агент-предатель принялся прощаться:       — Вы сгниёте там, хе-хе. А после ваши души пожрёт дьявол. Туда вам и дорога, псы поганые.       Неведомая сила, державшая Смита, с размаху швырнула его прямиком в пепельницу. Столкновения не было. Вместо этого агент «С» оказался в совершенно незнакомой комнате без потолка. Следом здесь появились Кортни и немногочисленные крупные останки то ли Данте, то ли Джека — кто их разберёт. Агент «К» тяжело привалилась к стене, потирая рёбра и одновременно пытаясь закурить.       — Ну просто, блять, прекрасно.