Cadenza / Каденция

В этом мире есть много вещей, которые Юнги ненавидит:

• Лебеди. Эти гады сначала завлекают тебя своей красотой, а потом пытаются прикончить своим лезвийным клювом. Им нельзя доверять.

• Людей, которые бросают свою сумку на соседнее сиденье в переполненном автобусе, чтоб никто не сел.

• Систематическое угнетение рабочего класса, которое позволяет богатым становиться богаче за счёт тех, у кого нет выбора, кроме как брать любую дерьмовую работу, лишь бы выжить.

• Изюм. Это просто разочаровывающий виноград.

Но больше всего он ненавидит проигрывать. Годы ушли на то, чтобы довести искусство жульничества до совершенства и никогда больше не сталкиваться с этим мерзким чувством провала. Но вот он смотрит на Джина, у которого на столе стоит 11 пустых стопок, в то время как у него самого всего 9. И он не может жульничать. Не с шестью парами глаз, внимательно наблюдающих за ним, пока он небрежно прислоняется к стойке, чтобы не свалиться. — Это тупо, давайте в другую игру, — говорит он. — Ладно, — резко отвечает Джин, опрокидывая двенадцатую стопку. — Но больше никакого бухла. И, так как я выиграл, я выбираю. — Лучшая из трёх? — Нет, — ухмыляется Джин. — До смерти. — Это всё твоя вина. Юнги тяжело вздыхает и запрокидывает голову, прижимаясь к стене пляжного домика. Избегает сверлящего взгляда Джина. — В каком месте это моя вина? Это же не я швырнул мне в лицо стрелку из Жизненной рулетки. — Может, и так, но у меня не было выбора после того, как ты трахнул мою жену. Теперь их вытурили на веранду, пока остальные решают, пускать обратно или нет. Юнги продолжает смотреть в темноту, позволяя стене хоть немного стабилизировать мир, который упорно пытается уйти из-под ног. Вдалеке, вдоль берега, утёс, украшенный яркими огнями, тянется в воду. Всё веселье ночного города будто стекается туда. Из-за алкоголя эти огни кажутся ещё ярче, их цвета расплываются и переливаются. Из прибрежных клубов доносится музыка, перемежаясь с приглушёнными голосами из дома. Даже несмотря на бурлящую в жилах смесь злости и алкоголя, звук волн даёт странное ощущение привычности. Похоже на его укромное место у реки, куда он обычно сбегает, когда хочет побыть один. Почти то же самое чувство - быть так близко к жизни, но при этом совсем отдельно от неё. Почти. Джин своим присутствием успешно разрушает даже это. — Слушай, — Юнги тяжело выдыхает и наконец оборачивается к нему. — Я зарабатывал больше тебя, а твоя жена просто была умной женщиной, которая хотела обеспечить детей, когда ты очевидно не мог. Джин презрительно фыркает. — Слушай, не моя вина, что мне выпала карточка «грузчик в аэропорту». Может, я не мог обеспечить их финансово, как хотел, но меня ранит то, что моя любовь и преданность оказались ей недостаточны. Алкоголь накрыл Юнги почти сразу, но Джин до этого момента держался бодрячком. Теперь же его идеально чёткая речь начала заметно заплетаться, а прищуренный взгляд периодически теряет фокус, и ему приходится постоянно шевелить головой, чтобы не выпускать Юнги из поля зрения. Юнги тихо смеётся, прикрывая глаза. — Когда нас уже выпустят из штрафного? — Когда ты перестанешь быть мелочным ублюдком. Юнги хлопает Джина по руке. — Я вообще-то вёл себя нормально! — резкое движение делает мир ещё более нестабильным. — Если бы ты не вёл себя как придурок в Уно, мы бы вообще не оказались в этой ситуации. — Ну если бы у тебя не было личности раздавленного слизня... Патийная дверь отодвигается с лёгким скрежетом. На веранду выходит Намджун, за ним Хосок, который аккуратно задвигает дверь обратно. — Мы приняли решение, — Намджун застывает над ними, сцепив пальцы на уровне пояса. — Ну наконец-то великий совет смог прийти к согласию, — фыркает Джин, разбивая слова своим громким смехом. Юнги, чья стойкость уже изрядно подорвана алкоголем, сдаётся и хихикает вместе с ним. — Прекратите, оба. Слушайте Намджуна, — рявкает Хосок, скрестив руки на груди. Лицо у него мрачное, но от этого им только смешнее. — Вы вели себя как идиоты и рушите наши выходные, которые вообще-то должны были стать нашей большой передышкой, — продолжает Намджун. — Вы ворвались и сделали всё про вас, несмотря на то, что никто из вас даже не хотел сюда ехать. — Ой, да ладно! Если бы Джин не бесил меня во время грёбанной карточной игры, я бы не пытался споить его до отключки, так что... — Так, ты сейчас же прекращаешь, молодой человек, — прерывает Хосок, указывая на него пальцем. Юнги тут же закрывает рот. — Этот город славится своими гей-клубами, — Намджун снова перехватывает инициативу. — Мы не собирались туда идти, потому что подумали, что все устанут с дороги, и было бы круто просто потусить здесь. Но, судя по всему, у вас двоих другие планы. Вы должны перестать вести себя как... — Как полные мудаки, — вставляет Хосок. Намджун прищуренно бросает на него взгляд, потом снова поворачивается к Юнги и Джину. — Я собирался сказать «как капризные дети», но да, «полные мудаки» подходит отлично. Юнги и Джин синхронно оседают обратно к стене и громко стонут. — Смотрите, ребята уже нарядились, и они реально в восторге. Так что мы тоже пропустим пару стаканчиков - если вы, конечно, оставили нам хоть что-то - и выдвинемся, когда будем готовы. А вы двое просто в хламину и вам надо прийти в себя. Джин оглядывает Юнги с головы до ног, слегка раскачиваясь. — Мне нужен алкоголь, чтобы его выносить. — Оба заткнитесь, — Хосок звучит настолько раздражённо, что даже Юнги немного протрезвевает. — Вы в курсе, что эта поездка не только для вас? Вон в доме сидят трое квиров, которые за всю свою взрослую жизнь так и не были в гей-клубе. И у них появился шанс оказаться в самом большом гей-клубе в стране, среди своих, а вы двое ведёте себя как эгоистичные идиоты. — Ох, Хосок, — Джин растягивает его имя, лениво прикрывая глаза. — Ты такой горячий, когда командуешь. Хосок указывает на него пальцем, но уверенности в этом жесте уже меньше. — Даже не смей использовать свою сексуальность против меня, Ким Сокджин, — в голосе появляются опасные нотки. — Я одновременно зол и возбуждён, и это смертельно опасное сочетание. Намджун наклоняется и открывает дверь, и из неё тут же вываливаются три тела. Через размазанное зрение Юнги успевает заметить три пятна запотевшего стекла, которые они оставили на окне. Они быстро стряхивают с себя пыль и поднимаются на ноги. Тэхён, пытаясь поправить одежду, застревает пальцами в сетке под слоями ремней. — Разожжёшь костёр, Чонгу... Намджун обрывается, а Юнги автоматически следит за его взглядом. Чонгук возится с одной из цепочек, свисающих с его брюк. Облегающий кожзам подчёркивает рельеф мышц на бёдрах, а сверху - полупрозрачная рубашка, с плеч спускаются волнистые полоски рюшей. Кружево слегка скрывает пресс, но не настолько, чтобы нельзя было рассмотреть чёткие линии. Когда он двигается, рюши колышутся, а сквозь ткань виднеются соски. Намджун зависает. — Чего? — Чонгук вскидывает голову. — Ты что-то сказал, Намджун? — Горячо, — запинается Намджун. — Эм. Огонь. Разжечь, — он кашляет, пытаясь вернуть себе уверенность, которой у него, по мнению Юнги, никогда и не было. — Пожалуйста. Юнги привык к городам, к искусственному свету, который затмевает небо. Но здесь, на окраине, его ничего не отвлекает. Только тусклый жёлтый свет с веранды, пробивающийся до песка, да белые гирлянды, которые нервно подрагивают на ветру. И небо оказывается не таким уж пустым. Оно усыпано звёздами, а свет луны, разбитый рябью волн, заливает пляж серебром. — Чонгук, не-е-ет! — раздаётся смех Чимина, и Юнги вскакивает с песка. Он разворачивается как раз в тот момент, когда Чонгук выплёскивает дешёвую водку в костёр. — Чон Чонгук, ты сейчас себе брови спалишь, и никакие кубики пресса не спасут тебя от этого кошмара! — Хосок решительно направляется вниз, теперь полностью в чёрном, глаза подчёркнуты карандашом. Чонгук тут же прижимает бутылку к груди, чтобы Хосок не смог выхватить её. — Да я в скаутах был! Я всё знаю! Сверху доносится насмешливый голос Джина. — Не ври, тебя выгнали за то, что ты устроил подпольные бои без правил и брал ставки в виде шоколадок! Ты вообще ничему там не научился! Он развалился в шезлонге на веранде, закинув ноги на перила и небрежно покачивая стаканом с вином. Учитывая, сколько его там плескается, Юнги удивляется, как тот вообще ничего не пролил. Голос у Джина немного подвыпивший, но он до сих пор держится лучше, чем Юнги, что его только больше бесит. Юнги старается не обращать на него внимания. Вместо этого он наблюдает, как Тэхён и Чонгук безуспешно кидают спички в поленья, как Чимин глушит что-то прямо из бутылки, смеясь над ними. Всё это кажется чем-то далёким. Будто Юнги смотрит на воспоминание, зная, что оно станет новым «до», и уже сейчас ненавидя неизбежное «после». Часть его хочет встать, подойти. Ему не нравится быть в стороне от происходящего. Но он продолжает дуться. Особенно когда все с радостью принимают Джина в круг, как только тот решает спуститься с веранды и присоединиться к костру. — Охренеть, сработало, — восхищённо выдыхает Намджун, когда пламя наконец охватывает дрова, отбрасывая на его лицо тёплые оранжевые отблески. Он не так разодет, как остальные, но волосы теперь уложены в небольшой квифф. Чонгук расплывается в гордой улыбке, явно сияя больше от похвалы, чем от самого костра. Звук разливающегося в стаканы алкоголя заглушает шум волн. Остальные начинают оживлённо болтать. — Не хочу показаться, эм… невежественным, но… — Джин делает паузу. — Я реально не понимаю разницы между обычными и гей-клубами? Хосок смеётся - коротко, почти с усмешкой. — В первую очередь, в нас там не кидаются, если мы клеимся к парням. — А… — Но дело не только в этом. Там музыка намного ярче, веселее, а не три одинаковых техно-трека и одна басовая линия. И, боже… наряды. Вот как Чимин сейчас выглядит? Юнги краем глаза замечает глубокий V-вырез его шёлковой рубашки, соскользнувший с плеч бархатный пиджак. Кожаные штаны настолько обтягивают, что скорее напоминают краску. На ком-то другом это выглядело бы слишком вызывающе, но на Чимине, с его плавными движениями, это буквально сочится соблазном. Он прикусывает губу, смотрит на Джина, и тот давится. — Это ещё скромный вариант. А вот Тэхён с его десятком ремней? Вполне обычный лук для похорон у гей-парня. — Для меня, — вмешивается Намджун. — Гей-клубы - это не просто место для… знакомств. Хосок фыркает в стакан. — Хотя очень приятный бонус. Намджун закатывает глаза. — Сейчас это единственное место, где ты можешь просто быть собой. Где знаешь, что найдёшь таких же, как ты, и тебя примут. Это как вечеринка после выигранного матча. Мы слишком много бились за это. — Звучит здорово, — задумчиво тянет Чимин. — Я ещё несовершеннолетним был, когда наш клуб закрыли. Так что ни разу туда не ходил, — тихо говорит Тэхён. Повисает тяжёлая тишина. Даже Юнги, который всё ещё сидит в стороне, чувствует её. Он запускает пальцы в песок. — Закрытие того клуба - это было преступление, — наконец нарушает молчание Намджун. — Почти буквально, потому что я уверен, что те жалобы на шум - просто предлог. — Давайте лучше не будем про это, — отзывается Хосок, судя по голосу, уже поднимаясь. — Я иду за коктейлями. Мы здесь, чтобы хорошо провести время. Другие одобрительно поднимают бокалы, но под поверхностным шумом слышатся приглушённые голоса. Пока Хосок уходит обратно к дому, кто-то направляется к Юнги. — Эй, Дюймовочка. Юнги автоматически поднимает голову, а потом осознаёт, кто перед ним. И стонет от раздражения. — Ой, не надо мне тут. Я тоже не в восторге, что пришёл, — Джин останавливается рядом, закатывая глаза. — Хосок хочет, чтобы ты пошёл к костру, но он почему-то не может сказать тебе об этом сам. — Мне нормально. Думаю, просто пойду спать, — Юнги фыркает. — И не называй меня Дюймовочкой. Я не такой уж и маленький. — Да тебе и не подходит. Она была маленькой девочкой, выросшей из цветка, а ты - мелкий гоблин, которого вытащили из речного ила. Джин скрещивает руки, плотнее закутываясь в свитер. Его голос становится тише. — Слушай, мне плевать, пойдёшь ты к нам или нет. Честно говоря, я бы предпочёл, чтобы ты обратно под свой любимый камень забрался. Но Хосок настоял, чтобы я тебя позвал, вот я и позвал. Его сандалии чуть скользят в песке, когда он уходит обратно. Остальные оживляются, снова поднимая общий шум. Шум воды напоминает Юнги его место у реки дома. Там он чувствовал себя одновременно связанным с миром и отстранённым от него. Но здесь, у берега, горизонт бесконечен, и это заставляет Юнги чувствовать себя совсем крошечным. Внезапно грохочет бас, и Юнги оборачивается. Чонгук идёт к ним, таща в одной руке бумбокс, а в другой - камеру. — Чонгук, какого хрена у тебя мой полароид?! — голос Джина мгновенно становится раздражённым, как у старшего брата, который готов вломить за наглость. — Да просто так, — Чонгук плюхается на песок рядом. — Захотелось что-то запечатлеть. Ты ведь всегда фоткаешь наши поездки, вот и я решил оставить воспоминания. Если Юнги не попадёт в эти фотографии, которые Чонгук потом повесит на стену, значит, его не будет и в их общем «после». Может, то самое событие, которое каждый раз делит его жизнь на «до» и «после», происходит по его же вине. Вот он собирается лечь спать в десять вечера, пока какой-то тип в заурядном костюме вытесняет его из единственной компании, в которой он когда-либо чувствовал себя на своём месте. — Ладно, я тут, — Юнги садится между Намджуном и Тэхёном. Остальные смотрят на него с удивлением, но он их игнорирует. Особенно Джина, который сначала сверлит его раздражённым взглядом, но тут же расплывается в глупой улыбке, когда Чонгук наводит на него камеру. — Что делаем? — спрашивает Юнги. — Живём моментом! — объявляет Тэхён, поднимая свой ядовито-розовый коктейль к небу. — Фигня какая-то. — Вообще-то нет, — вмешивается Чимин, перекидываясь через Тэхёна, который уже осушил стакан и тянет его к Хосоку за добавкой. — Это его последнее лето перед тем, как он станет преподавателем. А потом придётся вести себя прилично. Родители - жуткая сила, нельзя рисковать карьерой. Юнги откидывается назад, опираясь на руки. Иногда он забывает, что все вокруг уже выбрали себе какой-то путь, даже если пока не до конца в нём уверены. Чувство тревоги сжимает грудь, но он пытается его проглотить. Пусть лучше алкоголь заглушит его, а не усилит. — Ну, это справедливо. Наслаждайся, Тэхён. Ты заслужил. Тэхён награждает его широкой улыбкой. — Только не теряй себя, — вдруг говорит Джин, прихлёбывая воду. Глядит на него с каким-то... сочувствием? Юнги это бесит. — У тебя яркая личность, не давай системе её сломать. — Ого, Сокджин, да ты начинаешь говорить как мы, — фыркает Хосок, похлопывая его по бедру. Рука тревожно близко к огромному разрыву на его рваных джинсах. — Или как человек, который уже стал жертвой системы, — язвит Юнги. Джин хмурится, глаза у него всё ещё немного расфокусированы. — Или как тот, кто использовал систему в свою пользу, купил дом в двадцать пять лет и имеет нормальный сберегательный счёт. Слова больно жалят, и Юнги отворачивается. Но видит, как выражение Джина меняется - он осознаёт, что задел. — Ладно! — резко встревает Намджун, вскакивая на ноги и чуть не падая в костёр. Протягивает стакан Хосоку, тот наполняет его, и в песок падают розовые капли. — За Тэхёна и его новую работу! И за Чонгука, который выжил на втором курсе, хотя он был просто адским! — А я? — Чимин надувает губы, раскинувшись на коленях у Тэхёна. — А ещё за Чимина, который проводит психоанализ на нас в рамках магистерской работы без нашего согласия. — Спасибо, — шепчет Чимин, ухмыляясь. — И вообще, за нас всех! — Намджун поднимает стакан, голос срывается. В глазах блестят слёзы. — За тех, кому твердили, что у нас ничего не выйдет. Ни как у группы, ни как у людей в целом. Мы справились, — голос дрожит. — И я вас всех люблю. Остальные поднимают тост, а Юнги просто хлопает в ладоши. Он не хочет присваивать себе заслуги, которые остальные заслуживают больше. — Так, нам срочно нужно выпить, — объявляет Хосок, поднимаясь с места и встряхивая пустую кувшинку из-под коктейлей. — Юнги, тебе - виски, потому что ты сорокалетний мужик в теле двадцатипятилетнего твинка, — он смотрит на Джина. — Ты ж пиво пьёшь, да? Джин на секунду замирает. — Эм, да... но если честно, я его не особо люблю. Хосок прищуривается. — Но ты всегда берёшь пиво, когда мы выпиваем. Джин пожимает плечами. — Я работаю в маркетинге. Там парни по пятницам после работы ходят в паб, пялятся на женщин. Как-то раз я заказал коктейль, и они начали ржать, назвали меня педиком и сунули мне бутылку Будвайзера. Сказать это вслух даётся Джину с явным трудом. Хосок медленно выдыхает. Глядит на него - на его опущенную голову, сжатые пальцы. — Почему гетеросексуальные мужики не могут просто наслаждаться жизнью, не боясь, что у них отнимут член из-за стакана клюквенного сока? — Хосок качает головой. — Ладно, у нас всё проще. Мы действительно геи. И это не потому, что мы пьём коктейли. А потому что мы... пьём кое-что другое. Чонгук громко хохочет, Чимин валится к нему на колени от смеха. — Так что пошли в дом, поможешь мне замешать новый кувшин бухла, который не будет на вкус как помои. Плечи Джина расслабляются, он наконец-то улыбается, поднимается на ноги и встает рядом с Хосоком. Остальные продолжают болтать, Тэхен что-то говорит про порнстар мартини, а легкий смех Чонгука смешивается с общим гулом голосов. — Ты среди своих, — Хосок не говорит громко, но его голос пробивается сквозь спор Намджуна и Чимина насчет происхождения слова «коктейль». — Мы не будем называть тебя геем только за то, что тебе нравится пить что-то вкусное. — Ну, знаешь, Хосок… — Джин поднимается на ноги, отряхивает джинсы. Его голос становится театрально напыщенным, движения – преувеличенно манерными, будто пародия из дешевых телешоу. — Может, они и не ошибаются. Юнги переводит взгляд на остальных, пытаясь понять, смеются ли они. Но как только Джин смотрит на него, все замирает. Юнги понимает, что алкоголь замедлил его реакцию - он слишком поздно включает фальшивый смешок. А Джин смотрит, оценивает. Он видел, как Юнги вздрогнул, как его губы слегка приоткрылись, как расширились глаза. Джин наклоняет голову и беззвучно говорит: — Хм. Хосок громко смеется и выдыхает. — Господи, Джин, как же я хочу, чтобы ты был геем. Джин тоже смеется, но этот смех уже другой - тише, более натянутый. Юнги больше не слушает их разговор, тонущий в громком пении Чонгука, который в оперном стиле выводит что-то из Backstreet Boys. Он просто смотрит, как за Джином и Хосоком закрывается дверь. — Мы завтра будем играть как полное дерьмо из-за тебя. Слова Намджуна вырывают Юнги из мыслей. — Чего? — Ты меня слышал, — Намджун делает глоток виски. — Это важный шанс, а мы будем звучать как говно. — Ты не знаешь этого, — обижается Юнги. — Да, мы давно не репетировали, но мы же профессионалы, мы… — Юнги, музыка - это только половина группы, — вся легкость исчезает из Намджуна, взгляд становится жестким. — В первую очередь мы команда. Ты можешь быть лучшим музыкантом на свете, но если люди чувствуют, что вы друг друга ненавидите, им будет плевать. Мы, на минуточку, гей-группа. Наша фишка - это мы сами. А то, что сейчас происходит между тобой и Джином, рушит все к чертям. Все между собой нормально общаются, но как только вы двое рядом, атмосфера становится натянутой, и никто не понимает, как себя вести. Как мы должны нормально играть в таком состоянии? Юнги устало вздыхает, проводит пальцами по песку. — И что ты предлагаешь мне с этим делать? — Разберись с этим, Юнги, — Намджун почти выплевывает его имя. — Напряжение между вами ощущается физически, и это всех тянет вниз. Юнги хочет что-то ответить, но его перебивает шум из дома - громкий смех, разговоры. Хосок и Джин снова спускаются к костру, в руках у них по стакану с ядовито-розовой жидкостью и мини-зонтиками. — Так, — Хосок смотрит на часы. — У нас пятнадцать минут до такси, и я хочу напиться так, чтобы в клубе мне уже не пришлось тратить деньги на выпивку, но при этом не настолько, чтобы меня туда не пустили. — Выпьем за это! — Чимин поднимает пустой стакан. — Хотя я ни разу в жизни не покупал себе выпивку в клубе. Не нужно, когда выглядишь вот так, — он проводит рукой вдоль тела и подмигивает. Джин садится рядом, и Юнги чувствует, как тот смотрит на него. Не так, как обычно, не в поисках новой язвительной шутки. Теперь он даже не скрывает этого. Он берет свой напиток, аккуратно держит соломинку двумя пальцами, а потом языком подцепляет ее, подтягивает к губам. Юнги не может отвести взгляд. Он буквально вынужден смотреть, как губы Джина медленно скользят вниз по соломинке, как он слегка качает головой, а потом отпускает ее, чуть приоткрывая рот. Тихо вздыхает. Что-то в Юнги сдвигается. Гнев, который копился в нем весь вечер, превращается во что-то другое. И Джин это замечает. Усмехается. — Давайте в «я никогда не...»? — радостно предлагает Тэхен. — Отличная идея! — кивает Хосок, но смотрит он при этом на всех вокруг, как будто хочет спровоцировать реакцию. Юнги лишь хмурится, а остальные либо протестуют, либо соглашаются. Чонгук наливает себе полный стакан и залпом его осушает. — Иисусе, Чонгук! Зачем ты делаешь такую херню? — возмущается Намджун, пытаясь выхватить у него стакан. — Чего? — невинно хлопает глазами Чонгук. — Ну, все же знают, что мне нельзя будет пить следующие пятнадцать минут, вот я и запасаюсь. Намджун закатывает глаза, и Юнги кажется, что это просто прикрытие для секундного испуга на его лице. — Я тоже ненавижу эту игру, — вздыхает Чимин, но позволяет Хосоку наполнить свой стакан. — Только… по другим причинам, — добавляет он, пряча лицо в бокале. Хосок плюхается рядом с Юнги, ухмыляется. — Я тебе не доверяю, — шепчет ему Юнги. Хосок надувает губы. — Не понимаю, о чем ты, Юнги. Юнги прищуривается, пытается разобрать поддельное удивление на его лице. Хосок хорош во многом, но врать не умеет совершенно. — Я ненавижу эту игру. Ты знаешь, что я ненавижу эту игру. Хосок тут же бросает свою актерскую игру, закатывает глаза и откидывает голову назад. — Слушай, люблю ли я драму? Да. Но в основном мне просто хочется, чтобы это был обычный вечер обычных двадцатилетних, которые просто веселятся и делают всякую херню. Он оглядывает круг - Чонгук что-то шепчет Чимину, едва сдерживая смех, потом резко хватает его за ногу, чтобы привлечь внимание, и снова что-то шепчет, уже заходясь в хохоте. — Ну, я могу и не играть. — Конечно можешь. Я бы тебя никогда не заставлял. Но, Юнги, черт возьми, расслабься хоть раз в жизни. Юнги недовольно фыркает и сутулится еще сильнее. Как и со многими вещами в их компании, все начинается довольно безобидно. «Никогда не списывал на экзамене», «никогда ничего не крал», «никогда не съедал целую пиццу в одиночку» - на что Джин гордо заявляет «две с половиной за раз», а потом осушает стакан. Юнги ненавидит эту игру именно из-за ее предсказуемости. Это не про напиться, это про вытаскивание чужих тайн наружу. У самого Юнги их особо нет - его жизнь состоит из работы, группы и пары сомнительных поступков, которые и так были либо рядом с этой компанией, либо вместе с ней. Но все равно больно наблюдать, как Намджун пьет на «потерял девственность в кровати своих бабушки и дедушки», а Чимин пытается незаметно сделать глоток на «был арестован за непристойное поведение на парковке Marks & Spencer». — Боже, я уволюсь к чертовой матери, как только мы вернемся, — Юнги отшатывается от Хосока, который без тени стыда пьет на «перепихнулся на морозильниках на кухне Везерспунса». — Это же просто антисанитария. Хосок просто подмигивает. Структура игры разваливается очень быстро. Намджун и Чонгук, не слишком много пившие, уже сдружились на этой почве, и теперь Намджун с полголовы вдавлен в плечо Чонгука, пока они смотрят, как Хосок и Чимин яростно спорят о том, считается ли преследованием случайное попадание Хосока в гримерку Джорджа Майкла во время работы на шоу. — Сейчас моя очередь! — вопит Тэхен, валясь между ними и заходясь в смехе. — Никогда не сосал хуй! — Да чтоб тебя, Тэхен! Ты же должен говорить то, чего не делал! — стонет Намджун, но все равно делает глоток. Тэхен лишь захлебывается в истерическом хохоте. — И ты определенно это делал, потому что я видел! — Хосок хлопает Тэхена по плечу. — Может, будем придерживаться правил? Так уже не особо весело, — говорит Намджун, снова отхлебывает и тут же давится. — Подожди, Хосок, что ты только что сказал?! Но Юнги не слышит продолжения - он смотрит через костер, не обращая внимания на шум вокруг, на то, как Джин, который всю игру почти не пил, теперь делает крошечный глоток своего коктейля. Алкоголь уже почти выветрился, мир снова стоит на месте, зрение четкое - но Юнги жалеет об этом. Потому что теперь он ясно видит Джина и не может отвести взгляд. Джин тоже перестает смотреть на разгорающийся спор рядом с Юнги и встречается с ним глазами. Чуть наклоняет голову назад, так что даже с другого конца круга смотрит на него сверху вниз. Следа от его предыдущего волнения нет, только медленная, вызывающая усмешка, от которой у Юнги сжимается желудок. Резкий гудок машины у дома заставляет всех вздрогнуть. — Блять, такси уже тут! — восклицает Намджун, выдергивая Юнги из его мыслей. — Быстро, они берут плату за вход после одиннадцати, надо успеть. — О, слава богу, — Чимин поднимается, отряхивает ноги. Потом подтягивает Тэхена и зацепляет палец за одну из многочисленных ременных лямок на его торсе. — Готов наделать такую херню, что в следующий раз придется пить еще больше. Тэхен, даже целуясь с Чимином, умудряется идти в сторону дома. Юнги отворачивается, опасаясь повторения двадцать первого дня рождения Чимина, но вместо этого ловит взгляд Джина. — Похоже, мы единственные, кто еще играет, — Джин подходит ближе, садится рядом. Пламя костра освещает его лицо, карие глаза сверкают в отблесках огня. — Я… я вообще не играл, — выдавливает из себя Юнги, не в силах оторваться от этого взгляда. Джин тихо смеется. Уголки его губ остаются приподнятыми, но глаза… в них что-то меняется. Он наклоняется ближе, берет Юнги за подбородок и чуть приподнимает его, чтобы их взгляды сравнялись. Приближается, и Юнги уже уверен, что их губы вот-вот соприкоснутся, когда… — Знаешь, в чем дело? — дыхание Джина пахнет сладким соком и горьким алкоголем. Он ведет губами вдоль линии челюсти Юнги, не касаясь, пока не достигает уха. — Я тоже не играл. Громкий смех раздается с веранды, и они резко отшатываются друг от друга. В дверях высовывается голова Хосока. — Эй, мы уезжаем! Ты не собираешься нас поцеловать на прощание? — Ага, — Юнги надеется, что расстояние скрывает дрожь в его голосе. — Сейчас подойдем. Хосок посылает ему воздушный поцелуй и исчезает в доме. Джин прочищает горло, оглядывается на бутылки и стаканы, разбросанные вокруг костра. — Наверное, стоит это все занести. Юнги кивает, хватает ближайший пакет и слушает, как стекло гремит друг о друга. — И ты думал, что избавился от сбора чужой грязной посуды, — усмехается Джин, складывая забытые стаканы. Юнги коротко смеется, так и не встречаясь с ним взглядом. — Я вообще не думал, что приеду. Джин зависает, не успев поставить стакан. — Чего? Мы же это планировали несколько месяцев. Юнги сосредоточенно собирает последние бутылки. — Да. Просто… решил не ехать. Хосок заставил. Джин замирает, выпрямляется. От прежнего игривого выражения не осталось и следа, а вот что появилось - Юнги разобрать не может. Лишь на секунду, но он замечает это. — Это из-за... — Эй! Вы там прощаться будете или нет?! — кричит Хосок из дверного проема. Чимин обхватил его сзади, смех эхом разносится по воде. — Идем! — отвечает Юнги. Он бросает взгляд на Джина, но того странного выражения уже нет. Лишь привычное спокойствие. — Точно не хочешь поехать? — Хосок прижимается к груди Джина, его губы почти касаются щеки. Джин отклоняется назад так, что становится почти перпендикулярным земле. — Да, все норм. Думаю, просто пойду спать. Намджун закрывает дверь минивэна, приглушая смех троицы внутри. — Вообще-то, мне нужно, чтобы вы вдвоем прошлись по музыке на завтра. Мы уже давно не репетировали. Юнги сверлит его взглядом. — Ладно, — вздыхает Джин. — Быстро только. — Буду скучать, — говорит Хосок, чмокая его в щеку. Намджун тяжело вздыхает и оттаскивает его. — Ты сегодня больше не пьешь. — Ты стал таким занудой, Намджун. Раньше ты был веселее. — Разбирайтесь с музыкой, — строго говорит Намджун, удерживая Хосока одной рукой, а второй закрывая дверь. Тишина после их ухода кажется еще более резкой. Вместо голосов и смеха теперь слышны только море и скрип старых досок под ногами. — Я буду снаружи, — голос Джина режет тишину. Алкоголь уже выветрился, интонации четкие, почти раздраженные. — Давай быстро пройдемся, чтоб Намджун от нас отстал, и спать. Юнги молчит. Джин фыркает и уходит в гостиную. Юнги забирается в маленькую комнатушку, которую застолбил под себя, и падает на узкую кровать. Она жалобно скрипит под его весом, явно изношенная годами семейных поездок. Он смотрит в пожелтевший потолок, покрытый паутиной. Ему просто хочется спать. Забиться сюда, среди запаха старых коробок и пыльных простыней, и попытаться хоть немного отдохнуть перед завтрашним днем. Но тревога уже оседает в желудке. А еще слова Намджуна. Завтра, если он хочет, чтобы все прошло нормально, придется поступиться гордостью - а это то, что Юнги делать не умеет. Но жертвы приносят ради других. Древние греки делали подношения своим богам, а Юнги хочет поднести жертву пятерым парням, трущимся друг о друга под плохой техно. Ничего не будет больнее, чем их разочарование. Он стонет, заставляя себя подняться, хватает блокнот, синтезатор и выходит на веранду. Жар дня уже спал, но воздух все еще теплый. Небо абсолютно чистое, только россыпь звезд. Ветер мягко касается его рук. Юнги закрывает глаза, вдыхает запах моря, соль жжется в ноздрях. Открыв глаза, он замечает Джина. Тот стоит, опершись о перила, в руке бокал вина, взгляд устремлен на тлеющий костер внизу. Обычно Джин заполняет собой любое пространство, в которое входит. Как только он появился в гараже, все взгляды приковались к нему - и вот уже три месяца никто не отводит глаз. Но сейчас, когда вокруг никого нет, когда Джин даже не замечает его присутствия, он завораживает по-другому. Юнги хочет посмотреть вдаль, вообразить жизнь незнакомых людей, смешивающихся с теми, кого он уже считает семьей. Но не может. Только наблюдает за лицом Джина, непривычно спокойным, без тщательно подобранных выражений. Губы чуть опущены вниз, глаза без привычного блеска - ни следа от шутки или очередной безумной идеи. Он просто задумчив. Фонари, оплетенные вокруг перил, освещают его лицо, отражаются в глазах, зрачки расширены от алкоголя. В этот момент, без привычной маски, он кажется Юнги еще более притягательным. Отвлекшись, Юнги случайно нажимает клавишу на синтезаторе. Джин тут же возвращается в привычное состояние - раздражение на лице, спина выпрямлена, руки скрещены, брови сведены. — Черт, надеялся, что ты меня кинул, и я смогу в одиночку допить эту бутылку и вырубиться в коме, — ворчит он. — Не повезло, дружок, — ухмыляется Юнги, ставя синтезатор на стол рядом с вином и пустым бокалом. — Мы все равно разберем эти песни про горячих драг-квин и бранчи, хочешь ты того или нет. Джин хмурится. — Почему именно такая комбинация? Юнги усаживается в шезлонг, закидывает ногу на ногу, обнаженные колени выглядывают из дыр подлокотника. — О, — Юнги отмахивается. — Не спрашивай меня. Это идея Намджуна. Что-то про то, как общество воспринимает гендер как бинарную систему, точно так же, как разделяет завтрак и обед. И как геи любят бранч, потому что он размывает социальные нормы, и… ну, ты понял. Типичный Намджун. Джин тихо смеется, продолжая опираться на балкон. Юнги раскладывает свои записи по столу, пробегается глазами по собственному почерку - строчки текста, аккорды, наброски мелодий. Начинает нажимать на клавиши синтезатора, перебирает текст, свои заметки, обозначенные изменения. Всё потихоньку возвращается в память; он читает ноты, не задумываясь, играет мелодию Джина, не глядя на клавиши. Только начинает втягиваться, когда рядом слышится шорох и скрип пластмассового стула под чужим весом. Юнги краем глаза замечает движение, слышит, как щелкает замок чехла. Он оборачивается - Джин одной рукой разливает вино, а вторая лежит на трубе. Он ставит один бокал перед Юнги, потом доливает себе. — Ты притащил трубу? — Ну, ты решил устроить репетицию здесь, а я не привык делать что-то наполовину. Так что да, притащил. Как бы мне не хотелось дать тебе в лицо прямо сейчас, мне также хочется вынести всех завтра нахрен, — Джин смотрит в сторону пляжа. — Плюс, я проверил: никого из соседей тут нет, все домики пустые. — То есть… мы тут одни? Юнги осознаёт, что сказал, только когда встречает взгляд Джина. И не может отвести глаз, застывает в этом коротком мгновении осознания, которое мелькает у него в глазах. — Да. Мы тут одни. Юнги кашляет, это будто бы возвращает их обоих в реальность. Он быстро переключается обратно на музыку, проще разбирать записи, чем держать зрительный контакт. — Что будем разбирать? Раздаётся скрип пластика - Джин придвигает к нему бокал. — Не торопись, — говорит он низким голосом. — У нас вся ночь впереди, и я хочу насладиться своим первым выходным за долгое время. Юнги на секунду задумывается, стоит ли ему пить, добавить ещё к лёгкому алкогольному туману, который до сих пор висит в голове. Но самоконтроль уже не работает как надо. Вино тяжёлое, чуть слаще, чем он привык, и явно дороже той дешёвки, которую он ворует за барной стойкой после тяжёлых смен. Он сглатывает. — Я думал, ты работаешь с понедельника по пятницу. Как классический офисный клерк, который экономит на няне, пока его 2,5 ребёнка в школе. Джин перебирает ноты, водит по ним пальцем, тихо напевает. — Ха. В теории - да. Но на практике меня постоянно вызывают на встречи или отправляют в другой город уговаривать клиентов. А даже если я дома, я всё равно думаю о работе - о новой кампании, о том, как подключить этот чёртов модем, чтобы успеть отправить срочное письмо. Юнги смотрит через его плечо, но не вчитывается в ноты. — Разве смысл хорошей работы не в том, чтобы потом было время наслаждаться жизнью? Джин поворачивается к нему, и Юнги осознаёт, как сильно подался вперёд. Их лица совсем близко, плечо Джина почти прижимается к его груди. Дыхание Джина сбивается, но Юнги чувствует каждую выдохнутую частичку воздуха на своей коже. Чувствует запах вина, видит, как оно затуманило его взгляд, затемнило зрачки. Джин резко отворачивается обратно к музыке, коротко кашляет. Ветер играет его чёлкой, пока он перебирает бумаги. — Честно говоря, я чувствую себя довольно уверенно с большинством песен. Я… — он сглатывает. — Перед поездкой я попросил Чонгука помочь мне пройтись по трекам. Даже после всего… — Джин замолкает, потом смотрит прямо на Юнги. — Слушай, я хочу, чтобы у вас всё получилось. Это много значит для моего брата, а значит и для меня. Так что… да, я чувствую себя довольно уверенно. Перебирая листы, он останавливается на грубых набросках нотных строк. — Подожди… а эту я, кажется, не знаю. — Ох, — Юнги сразу узнаёт запись и пытается выхватить бумагу, но Джин отодвигает её. Юнги тянется, напрягается. — Она ещё не закончена! Джин поднимает лист выше, триумфально ухмыляется. — Бесполезно, Мин. Ты маленький и жалкий чихуахуа в облике человека, которого можно засунуть в переноску для животных без необходимости пригибаться. Так что иди ты - я сыграю это, нравится тебе или нет. Юнги сдаётся, заваливается в кресло, делает глоток вина, наблюдая, как Джин пробегает пальцами по клапанам и делает глубокий вдох. Звук его трубы здесь совершенно другой. В гараже ноты отскакивают от бетонных стен, теряя чистоту, смешиваясь с эхо. А здесь - только они, песок, и море, которое тут же поглощает звук. Всё слышно до мелочей, каждую шероховатость, каждую ошибку. И Юнги понимает, что ему это нравится. Здесь он слышит Джина таким, какой он есть. Ошибки, запинки, срывы - всё это делает его реальным. Юнги думает о том, каково было бы просто гулять по пляжу и слышать, как Джин играет, как звук разносится над водой, прежде чем раствориться в тишине. Это не звучит так, как в его голове. Конечно, нет - Джин играет с листа. Но это первый раз, когда эта мелодия звучит в реальности. А первый раз услышать что-то можно только один раз. Юнги делает ещё глоток, слушает, как Джин спотыкается на нотах, тихо матерится, пробуя снова. Когда музыка обрывается, кажется, что последний звук всё ещё висит в воздухе. Юнги не слышит его, но ощущает кожей. Тишина после этого кажется ледяной. Ветер внезапно становится резче. Юнги поёживается, натягивает рубашку на плечи. — Мне нравится. — Ой, ну не тупи, — ворчит Юнги, допивая бокал и тут же наливая себе новый. Он ещё не совсем протрезвел, но уже достаточно спокоен, чтобы понимать: ещё пара бокалов его не добьёт. Только согреет. — Это же херня полная. Грубая, сырая, и ты можешь это сказать. — И? Иногда грубость - это даже хорошо. Юнги ждёт, что Джин заполнит тишину. Что скажет что-нибудь дурацкое, лишь бы услышать ответ, или засмеётся своим громким смехом, который так и звенит у него в ушах. Но Джин молчит, сосредоточенно разглядывая ноты перед собой. — Плюс, это совсем не похоже на то, что мы играли раньше. Размер 3/4? В роке обычно 4/4, темп быстрый, но… это интересно, — Джин поворачивается к нему. — Текст уже есть? — Нет, — ответ короткий, даже слишком, особенно если учесть, что где-то у Юнги валяется пять страниц стихов, нацарапанных в обеденные перерывы и поездки в автобусе. Но Джин ничего не говорит. — Жаль. Я бы сыграл её завтра. Она совсем не такая, как остальные треки, и в ней… сильное чувство, — Джин вздыхает, снова смотрит на музыку. — Хотя, конечно, дорабатывать её надо. — Да ну? — Ну да, — Джин показывает на ноты. — Можно тут попробовать флаттертонг? Юнги моргает. — Чего? — Флаттертонг, — в голосе Джина нет ни намёка на шутку, хотя обычно на лице у него написано всё. — Ну, типа… — он вдыхает и издаёт звук, похожий на долгий рокот «р». — Только вот так, через трубу. Звук сначала чистый, но потом становится грубым, даже шероховатым. У Юнги по позвоночнику пробегает дрожь. — Эм, я вообще-то представлял это мягче, округлее. Чтобы эмоции были в центре. Джин кивает. — Да, сто пудов. Просто… эмоции же меняются, да? Если добавить резкости, остальное будет казаться ещё теплее. Как у вокалистов, которые так вживаются в песню, что голос у них начинает срываться, — порыв ветра треплет волосы Джина, свет из дома мигает на фоне его движений. — Флаттертонг просто… голо. — Ага. Голо, — Юнги сглатывает. — Ещё что-нибудь хочешь в моей композиции раздолбать? Джин тихо смеётся. — Ну, у тебя тут все ноты длинные, а я бы добавил контраста. Может, пробежки? Можно вставить несколько шестнадцатых. Юнги откидывается на спинку стула. — Ты хочешь добавить… — он щурится, пытаясь разглядеть в глазах Джина тот самый лукавый блеск, с которым уже успел познакомиться. — Шестнадцатые? — Ну да. Шестнадцатые ноты. Можно двойным стаккато. Юнги раскрывает рот, пытаясь осмыслить его слова. — То есть ты хочешь… двойным стаккато сыграть шестнадцатые? Джин отрывается от нот, моргает, когда замечает, что Юнги уставился прямо на него. Узкие глаза, лёгкий наклон головы. Юнги знает, что язык тела его выдаёт: он не умеет скрывать эмоции, а когда смущён - трёт шею. Джин наблюдает за ним, замечает лёгкий румянец, приоткрытые губы, неудачные попытки подобрать слова и разрядить ситуацию. Уголок губ Джина дёргается вверх. Как будто он наконец понимает, что для человека, который не изучал музыку всю жизнь, его слова звучат… двусмысленно. Как будто осознаёт, какой вес они несут и как тяжело этот вес давит на Юнги, который даже дышать боится. Потому что если он вдохнёт глубже, то кислород пойдёт не туда, куда надо. Уже начинает пульсировать там, где не должен, и он не может дать Джину понять, что тот выигрывает в этой чёртовой игре, которую они ведут весь вечер. Но Джин замечает. Как Юнги напрягается, как ёрзает в кресле, как скрещивает ноги плотнее. И Джин, сучара, ухмыляется. — А если я сделаю их триолями? — он наклоняется вперёд, ставит трубу на стол, берёт бокал. Смотрит прямо на Юнги и медленно облизывает край стекла, прежде чем сделать глоток. Голос у него низкий, почти шёпот. Если бы они не сидели так близко, Юнги бы его не услышал. — Тогда можно будет сыграть тройным стаккато. — Эм, ага, — Юнги отводит взгляд, шевелится в кресле. — Если ты уверен, что это будет уместно. Ну… в музыкальном плане. — Хочешь, покажу? — Джин прикусывает губу, на ней остался едва заметный след от мундштука. Голос хриплый, на грани срыва. Когда Юнги не отвечает, он просто приближается, так, что дыхание обдаёт его кожу. — Я очень долго отрабатывал этот стиль. Помогает… быстрее доходить до конца. Юнги понимает: уже поздно. Поздно делать вид, что ничего не понял. Поздно пытаться вернуть ситуацию под контроль. Он проиграл. Потому что в висках стучит, воздух не проходит в лёгкие, а кровь, которая должна питать мозг, стремительно уходит ниже. — Да, — слова спотыкаются. Иногда, когда чувствуешь, что врежешься, остаётся только нажать на газ. — Я бы хотел посмотреть. Джин допивает бокал, одна капля скатывается по его шее. Ставит стекло на стол, не сводя с Юнги глаз, и наклоняется ещё ближе, ухмыляясь. — О, это ещё не самое впечатляющее. У Юнги в жизни было много хреновых идей. Он почти трезв. Достаточно, чтобы понимать: ещё одна в этот список - и катастрофы не избежать. Но алкоголь, похоже, так въелся в его кровь, что приглушил все тревожные звоночки. И вместо того, чтобы остановиться, он просто ловит сладкое винное дыхание Джина. Слышит только гул. То ли волны, то ли собственный пульс. Хочет посмотреть на него, понять, так же ли у него всё кувырком. Но он слишком близко, взгляд расфокусируется. Джин шепчет, голос срывается. — Подожди, пока не увидишь, как я использую свои пальцы по другому. — Ох, да ну нахер. Юнги хватает его за воротник и тянет на себя. Джин будто застывает, его губы всё ещё прижаты к чужим. Юнги отстраняется. — Блять, прости. Я… наверное, неправильно понял... Джин встает, нависая над Юнги, освещенный тусклыми лампами из дома, силуэт выделяется на фоне огоньков, развешанных по балкону. Теперь Юнги может четко видеть его лицо. Красные от вина и игры губы. Темные зрачки. В этом Джине почти нет того, каким его знают все вокруг, но и тот, что был раньше, стал еще мрачнее. Он смотрит не моргая, сосредоточенно. Он наклоняется, и его нос скользит по носу Юнги. Теплое дыхание обдает его губы, все еще влажные от слюны. Джин замирает на секунду, закрыв глаза, а затем целует его. Теперь никто не пробует почву. Нет осторожных, нерешительных касаний. Юнги сразу бросается в этот поцелуй с головой. Это скорее продолжение того, что началось раньше, и что бы случилось, если бы Чонгук не прервал их. Джин тут же обхватывает его шею рукой, пальцы зарываются в волосы. Другой рукой он берет Юнги за ладонь и мягко тянет вверх, поднимая с кресла, не прерывая поцелуя. Его рука скользит по его предплечью, задевает плечо, опускается на спину, а затем обхватывает за талию и притягивает ближе. Юнги отрывается от его губ на секунду, чтобы выдохнуть. Губы Джина теплые - от игры, от застоявшегося в ночном воздухе зноя. Он на вкус как фруктовые соки из коктейлей, но сквозь сладость проскальзывает что-то резкое. Юнги медленно проводит языком по верхней губе Джина. Этот поцелуй совсем не похож на первый: тогда трава замедляла движения, и каждое прикосновение ощущалось, будто накатывающая волна. Сейчас же все быстро и жадно. Если раньше Юнги просто хотелось быть ближе, то теперь он ощущает бедро Джина у себя между ног. Джин подталкивает его назад, прижимая к облупившейся стене дома. Они на секунду замирают, переглядываются. — Господи, обожаю, когда ты так делаешь, — выдыхает Джин, касаясь губами уголка его рта. — Как? — Наконец-то затыкаешься, — и снова целует его. Юнги хотел бы поспорить, но не может. Голова уже не думает. Все мысли смешались в одну бесформенную массу, а тело думает за него. Он выдыхает. — Пожалуйста. — Пожалуйста, что? — Джин прижимается к его линии челюсти губами. — Скажи мне, чего ты хочешь. — Чего угодно, — простонал Юнги, голос сорванный, запутанный. — Тебя. Всего. — Бля, Юнги, — Джин выдыхает, снова прижимается к нему. В этот раз напористее, требовательнее. Открывает рот и мягко покусывает его нижнюю губу, заставляя Юнги разомкнуть губы в ответ. Потом он спускается к шее, его горячий язык на ключице, зубы задевают кожу в изгибе шеи. Юнги не успевает сдержаться, когда бедра сами толкаются вперед, а из горла срывается низкий стон. Он упирается ладонью в грудь Джина, немного отталкивая его. — Подожди, ты точно этого хочешь? Я не хочу, чтобы ты просто… потерялся в алкоголе и моменте, а потом... — Как ты думаешь, Мин? — Джин шепчет у самого уха, теплое дыхание обжигает кожу. Его нога скользит между бедер Юнги, и он толкается вперед. О, да, он тоже возбужден. — Думаешь, я не представлял это последние несколько месяцев? — его губы снова касаются шеи Юнги, слова почти вжаты в кожу. — Думаешь, я не вспоминал тот раз, когда у тебя полотенце сползло с талии? Не думал о том звуке, что ты издал, когда мы целовались у тебя в гостиной? Его рука медленно скользит вниз, останавливаясь на бедре. Близко. Но недостаточно. — Снимай, — говорит Джин, снова двигая бедрами. — Что? — Футболку, тупица. — О, — Юнги быстро стягивает с себя футболку через голову. Джин проводит пальцами по его боку, тонким линиям тату, вьющимся по ребрам. — Я всегда видел те, что на руках, — он аккуратно обводит лепестки. — Но не знал, что они идут так далеко. Юнги вздрагивает, когда он скользит пальцем по цветку у него на груди. Он думает, что должен что-то сказать. Объяснить, как он планировал ограничиться бицепсом, но потом сказал Намджуну «продолжай» и в итоге оказался весь в этом саду. Или почему выбрал именно шиповник, а не классические розы. Или почему доплатил за нежно-розовый градиент на лепестках. Но Джин целует каждую розу в изгибе его шеи. Спускается по ребрам. До последнего одинокого цветка на бедре. Он уже стоит на коленях, его лицо оказывается напротив паха Юнги. Руки скользят по бедрам, ладони мягко сжимают ягодицы, а затем одна из них перемещается вперед и задевает ремень. — Джин, тебе не обязательно… — Юнги говорит неровно, пока Джин стягивает кожу ремня сквозь пряжку. — Тсс, — Джин прикладывает палец к его губам. — Я хочу. Очень. Юнги дергается, когда Джин одновременно расстегивает ширинку и задевает его член. Вопрос, который крутился у него в голове весь вечер, вырывается сам собой. — Слушай, а ты точно… ну… делал это раньше? Просто, — он запрокидывает голову, когда Джин нежно кусает ткань боксеров поверх напряженного члена. — Я могу… ну, направить. — Дэн, — бормочет Джин напротив его живота. — Пожалуйста, не говори имя другого мужчины, когда твои губы возле моего члена. — Дэн. Во время музыкального лагеря, — Джин отстраняется, садится обратно на пятки, отводит взгляд. — Ну, короче, однажды он сказал, что замерз, и залез ко мне в кровать. Мы были озабоченными подростками, спали в одной койке, ну… и просто… получилось. Ни к чему не обязывало, но… да, было. Юнги ловит на нем напряженный взгляд, собирается что-то сказать. — Господи, ты даже не представляешь, как сильно я это хотел, — вдруг выдыхает Джин, снова двигаясь вперед. Слово «попробовать» повисает в воздухе. Но у Юнги нет времени об этом думать, потому что Джин скользит ладонью вверх, задевает сосок, и Юнги резко вдыхает. Его пальцы вновь идут вниз, задерживаются на дрожащем прессе, а затем тянутся к поясу боксеров. Джин зацепляет пальцами резинку и медленно, дразняще стягивает вниз. Одна рука скользит под ткань и едва задевает член Юнги, а вторая тянет его за спину, вынуждая наклониться вперед. Джин снова целует его, тяжело выдыхая носом. Легкие прикосновения внизу переходят в уверенное обхватывание ладонью, и оставшаяся в теле Юнги кровь тут же приливает вниз. Поцелуй становится не таким осмысленным - больше похоже на то, как Юнги задыхается в приоткрытый рот Джина. Губы Джина оставляют дорожку влажных поцелуев на его торсе, задерживаются у пупка, пока пальцы цепляют пояс его белья и стягивают вниз. Он идет губами туда, куда Юнги хочет, но не решается попросить. Если раньше целовать Джина было похоже на то, как осторожно проверяешь воду перед тем, как зайти в море, то сейчас это похоже на прыжок в океан с головой. Юнги уходит все дальше от берега, пока его пальцы зарываются в волосы Джина, а с губ срываются слова, смысл которых он уже не понимает. Пока они не превращаются в сбивчивый шепот. — Черт, я сейчас... Джин, я уже... — но движение внизу резко прекращается. Холод ночного воздуха касается слюны на его коже. — Ты в порядке? — спрашивает Юнги, проводя ладонью по волосам Джина, а затем большим пальцем по его припухшим губам. — Мы можем остановиться, все нормально. — Нет, дело не в этом, — Джин тяжело дышит, его грудь вздымается. — Я не хочу останавливаться. Просто не хочу, чтобы ты кончил вот так. — О, чувак, я бы... ну, я бы не сделал этого тебе в рот, — Юнги прижимается к стене, давая Джину понять, что тот может уйти, если захочет. — Серьезно, все нормально, можем остановиться... — Юнги, — Джин наклоняется ближе, его голос низкий, пропитанный желанием. — Я хочу тебя сломать. Хочу, чтобы ты полностью потерялся. Черт, я хочу всего. Он поднимается на ноги, прижимает Юнги к стене и целует его, медленно проводя зубами по нижней губе. Он на вкус соленый, чуть горьковатый. — Если ты позволишь мне. Юнги целует его еще раз, прежде чем берет Джина за руку и ведет внутрь, в комнату, которую до этого заняли Чимин и Тэхён. Он роется в паре сумок с безумными костюмами и косметикой, пока не находит то, что искал. — Что ты делаешь? — спрашивает Джин, тяжело дыша. — Ты не хотел... — Я бы отвернулся на твоем месте, — отвечает Юнги и опрокидывает сумку вверх дном. Яркие вибраторы катятся по покрывалу, а наручники с грохотом падают на пол. — Господи Иисусе, так вот зачем была нужна эта тяжелая сумка? Юнги кивает, пытаясь разобраться в сложном клубке веревок. — Ага. Мы не были ни в одной поездке без их «греховного мешка». Я нашел его, когда искал Lunchable в поездке в зоопарк. Наконец, он вытаскивает бутылку лубриканта, вокруг которой была намотана веревка, и с триумфом поднимает ее вверх. Джин становится заметно бледнее. Юнги уже собирается спросить, точно ли тот хочет продолжать, но Джин молча берет один из презервативов, рассыпавшихся на кровати. Затем он наклоняется, целует Юнги - мягче, чем раньше, в этом поцелуе больше нежности, чем за всю ночь - и другой рукой направляет его к главной спальне. Однажды Намджун сказал Юнги, что 95% океана до сих пор не исследовано. Его глубина достигает семи миль, а давление там настолько сильное, что даже самые совершенные технологии разрушаются, так и не достигнув дна. Когда Джин зажмуривается, пытаясь сдержать громкие стоны, Юнги думает, что, возможно, до этого видел лишь поверхность Джина, но никогда не заглядывал под фасад, который тот так тщательно выстраивал. Однако каждый толчок бедер Юнги, каждый раз, когда он прижимает Джина к изголовью кровати, словно создает рябь, трещину на гладкой поверхности. Он скользит руками по плечам, груди, животу - ко всему, чего может коснуться, чувствует, как дыхание Джина поднимается и опускается, как волны. Когда он проводит большим пальцем по соску Джина, тот резко вдыхает. Когда Юнги втягивает кожу на его шее, легонько задевая зубами - стонет. Он на вкус как соленая вода, в которой плавал с Чонгуком несколько часов назад, как пот, собирающийся под его ладонями. Юнги пока держится на плаву, но хочет зайти дальше. Хочет проверить, как далеко он сможет зайти, прежде чем давление станет слишком сильным. — Господи, Юнги, какого хрена, — стонет Джин между движениями. — Как ты, мелкий чертов гремлин, можешь быть таким чертовски горячим? Юнги знает, что проиграл соревнование, но все равно наклоняется к самому уху Джина и полушепотом, полустоном говорит: — Неважно, с чем работаешь, если знаешь, как этим пользоваться. Он двигает бедрами так, что стон Джина буквально отдается эхом в его теле. Джин сжимает руками его талию, останавливая. Юнги уже собирается возмутиться, но Джин резко двигает бедрами вверх, задавая быстрый темп. Теперь Юнги полностью теряет контроль. Тонет. Хватается за плечи, за шею, за любые точки опоры, задыхаясь и стоная без стеснения. Человеческое тело устроено так, что, сколько бы ты ни пытался задерживать дыхание, в какой-то момент все равно вдохнешь. Юнги пытается не сдаваться, но чувствует, как мышцы на животе начинают дрожать, как его тело сжимается под тяжестью нарастающего удовольствия. — Уже, — единственное, что он может выдохнуть, когда Джин ускоряется. — Окей, — выдыхает Джин, опуская руку между ними и обхватывая его член. Юнги вздрагивает от контакта, и это все, что нужно. Он больше не может сопротивляться. Его рот открывается, а легкие наполняются водой. Его хриплые крики отдаются в шею Джина, а потом заполняют всю комнату. Его зрение затмевает белый свет, глаза закатываются, а руки отчаянно цепляются за Джина - за плечи, за шею, за что угодно, чтобы не утонуть. Джин замедляется, давая ему отдышаться, позволяя его дыханию вернуться к привычному ритму. Он целует его, легко, без прежней одержимости. — Ты в порядке? — М-м, — мычит Юнги, не открывая глаз. — Я вытащу, ладно? Он кивает, и Джин осторожно извлекает член, придерживая Юнги. Юнги тяжело дышит, пока приходит в себя, а затем замечает, как Джин возится с презервативом. — Эй, — Юнги подползает ближе и кладет руку на его запястье. — Что ты делаешь? — Собираюсь выбросить. Называй меня старомодным, но я не люблю спать, пока мой член находится в дождевике. — Сокджин, это не гетеросексуальный секс. Мы, геи, сделали великое открытие: все участники могут испытать оргазм. Здесь дело не только в проникновении, — Юнги убирает руку с запястья Джина и ведет вверх по его члену. Делает легкий поворот кисти, выбивает стон. Стягивает презерватив. — Все нормально, я могу просто… сам разобраться с этим. Юнги не уверен, закончилась ли их игра вообще. Может, он не проиграл, когда поцеловал Джина, и не выиграл, когда тот опустился перед ним на колени. — Джин, я хочу полностью уничтожить тебя, — шепчет Юнги, не прекращая движения рукой, наблюдая, как напрягаются мышцы на животе Джина. — Хочу увидеть, как ты разваливаешься, и знать, что это я сделал. Что это я, наконец, сломал тебя. Паузы между стонами становятся короче, пока не превращаются в тяжелое дыхание. Юнги чувствует, как Джин приближается к краю, и наслаждается тем, что это его заслуга. Что это он треснул гладкую поверхность, он начал цунами. Юнги проиграл, во что бы они ни играли всю ночь. Но сейчас, когда Джин снова начинает двигаться, он понимает: он может утянуть его с собой, чтобы они оба ушли под воду и оказались заперты на дне океана.

***

Фишка секса в том, что предвкушение, азарт, сам процесс могут заглушить многие мысли. Позволяют тебе забыться, сосредоточиться на том, чтобы наполнить тело гормонами, которые хоть ненадолго делают все… нормальным. Может, даже хорошим. После Юнги чувствует спокойствие. Легкость, похожую на ту, что бывает после долгого плавания в открытой воде. Простыни кажутся мягче, чем раньше, а прохладный воздух из окна касается липкой кожи. Его начинает клонить в сон, словно он просто дрейфует. Но тут по коридору проносится топот ног и голоса, гремит музыка, дверь хлопает, а затем смех снова заглушается. Юнги просыпается. Волна гормонов спадает, и накатывает тревога. Он привык к этой части - к неловкости, к нервозности, иногда даже к чувству вины. Сейчас все это накатывает сразу. Кожа кажется липкой от его пота, от пота Джина, от пятен слюны на шее, где прижимались его губы. От собственной спермы, которая начинает засыхать на животе, от простыней, которые прилипли к нему, словно ловушка. — Ты чего? — Джин переворачивается и смотрит на него. Голос у него сиплый, наверное, он успел провалиться в глубокий сон. — Нам не стоит никому об этом рассказывать, — говорит Юнги в потолок. В тишине едва слышно, как из коридора доносится приглушенное Клуб Тропикана. Джин тяжело выдыхает через нос и снова переворачивается. — Ну, очевидно. Юнги сам это сказал, но почему-то не может не обидеться. — Что значит «очевидно»? — Ну… мы оба понимаем, что это ничего не значило. Это просто… снятие напряжения. Джин поворачивается к нему лицом, но в темноте Юнги едва различает его черты. Хотя он и так уверен, что не смог бы ничего прочитать на его лице. Что того Джина, которого он видел на балконе прошлой ночью, уже нет. — Разве не так? Где-то снова хлопает дверь, музыка на секунду становится громче, но потом в коридоре гаснет свет, и раздается щелчок входной двери. Волна вины превращается в удушающую волну сожаления. — Да. Снятие напряжения. Но мышцы Юнги скованы. Он непроизвольно съеживается, увеличивая расстояние между ними. — Я пойду спать, — говорит он и сползает к краю кровати. Он хочет, чтобы Джин что-то сказал. Может, попытался его остановить. Но Джин просто переворачивается на другой бок, отгородившись спиной. — Спокойной ночи. Юнги даже не отвечает. Молча натягивает боксёры, затем джинсы. Тихо ругается, вспоминая, что его футболка все еще валяется на веранде. Осторожно открывает дверь и скользит в гостиную, тихо закрывая ее за собой. Но стоит ему повернуться, как он замечает движение в темноте. Намджун. Он сидит, привалившись к кухонному столу, задумчиво проводя пальцами по волосам. Юнги бросает взгляд в конец коридора - туда, где ванная и его крошечная комната, в которой можно спрятаться. Но уже поздно. Половица скрипит под ногой, Намджун поднимает голову. — Юнги? Юнги стоит перед ним полуголый, с зацветающими на шее синяками и засохшей спермой на животе. Он понимает, что в этот раз не отшутится. — Юнги, — Намджун прищуривается. — Какого, блять, хуя?