Cadenza / Каденция

Когда Юнги зарывался в книги по теории музыки, он наткнулся на термин «септензия». Как и большинство терминов, он уже знал, как это звучит - этот диссонанс, возникающий на клавишах, когда играл пример - просто раньше не знал, как это называется. И вот сейчас, когда Намджун тащит его за руку на веранду и задвигает за ними дверь, Юнги думает только об этом. О том, как одна нота в аккорде задерживается, пока меняется гармония. Как эта септензия создает напряжение, которое можно разрешить только переходом на нужный звук, завершающий мелодию. Юнги надеялся на разрешение. Но теперь ему кажется, что он просто перешел на ноту, которая диссонирует ещё сильнее, и что... — Да ты, блять, издеваешься?! — зло шипит Намджун, выделяя каждое слово ударом Юнги по лицу его собственной футболкой, брошенной еще ночью. — Эй! — Юнги поднимает руки, пытаясь защититься от этой бешеной атаки, и с каждым хлопком морщится. В какой-то момент ему удается схватить футболку и выдернуть её из рук Намджуна. Он сжимает её у себя на животе, надеясь, что тот не заметит, как он незаметно стирает с кожи собственную сперму. — Окей, возможно, это была не лучшая идея. — Да ты что?! — Намджун с грохотом падает в один из стульев на веранде. Юнги нервно кашляет, и Намджун тут же щурится, замечая, что тот не встречается с ним взглядом. Он тут же вскакивает. — Серьёзно, Мин Юнги?! Тебе обязательно было трахаться на улице, как животное?! Ты не мог сделать это, как нормальный человек, в кровати?! — Тссс! — Юнги зажимает Намджуну рот ладонью и прижимает его к стене дома. Намджун смотрит на него в ужасе. Юнги с трудом сдерживается, чтобы не сказать, что именно у этой стены всё и произошло. — Во-первых, мы не трахались на улице! Он просто, ну… слегка отсосал мне. Мы вели себя цивилизованно и трахались в спальне его родителей. А во-вторых, — он оглядывается в сторону дома, облегченно замечая, что там всё ещё пусто. — Мне нужно, чтобы об этом никто не узнал. Особенно Чонгук. Намджун смахивает его руку. — Ты хочешь сказать… что ты переспал с Джином и даже не поговорил с Гуком заранее?! Одна из первых вещей, которую он сказал, была: никто не спит с его братом! Юнги отступает на шаг, переводит взгляд на балкон. Небо из черного превращается в темно-синее - наверное, сейчас два или три ночи. Он опускает взгляд на босые ноги, на потёртые доски. Намджун тяжело выдыхает. — Это пиздец. Я не верю, что ты это сделал… — он морщится. — Что сделал его. Юнги потирает шею, где прохладный воздух касается липкого от пота затылка. — Ты сам сказал разобраться с сексуальным напряжением, — бурчит он. — Вот я и разобрался. Теперь завтра сыграем нормально. — О, нет, ты только не вздумай валить это на меня! — Намджун возмущенно указывает на него пальцем. — Я сказал про «напряжение», ни слова про секс, так что даже не смей меня приплетать к твоим оправданиям! Господи, если ты правда думаешь, что это как-то связано с тем, что ты с первого дня мечтал, чтобы он тебя выебал... — Не с первого дня, — перебивает Юнги. — Может… с пятого. — Да мне вообще плевать, когда ты начал фантазировать, как он тебя трахает, Юнги! Проблема в том, что вы оба ведёте себя так, будто находитесь на противоположных полюсах, но при этом орёте друг на друга одно и то же! Вместо того чтобы просто признать, что Чонгук - взрослый человек и сам может принимать решения! В голосе Намджуна слышится злость - нечто редкое для него. Даже когда он раздражён из-за Юнги, он выражает это словами, а не тоном. Юнги замечает, как тяжело тот дышит, как напряжено его тело. — Джун, с тобой всё в порядке? Я слышал, как вы вернулись, но потом вроде все снова ушли. Почему ты остался один? Намджун отводит взгляд, проводит пальцем по оставленному на столе бокалу с вином. — Да… Чимин, Тэхён и Хосок решили пойти куда-то ещё, а я не захотел с ними. — А Чонгук? Палец Намджуна замирает на краю бокала. Он выдыхает носом, устремляя взгляд в оставшийся на дне алый осадок. — Он ушёл с какими-то девушками. Они показались мне приятными. Думаю, он в безопасности, — говорит он медленно, словно обдумывая каждое слово. — Джун, что-то случилось? Намджун резко выпрямляется и смотрит на Юнги с раздражением. — Не пытайся меня отвлечь от этого… — он машет руками. — Цирка. Юнги устало потирает глаза пальцами, словно надеясь, что это поможет ему сосредоточиться. Он вымотан. Почти не спал, тело ломит. А ещё эти синяки на шее - следы прошедшей ночи, которые теперь горят, стоит ему поднять взгляд на Намджуна. — Ладно, ты прав. Не стоило мне с ним спать, но… я действительно этого хотел. И, думаю, он тоже. Я просто надеялся, что это снимет напряжение, и мы сможем снова нормально общаться. Намджун тяжело вздыхает. — Знаешь что? Ты тоже прав. Это было неизбежно, и, может, даже к лучшему, что всё случилось. Но, Юнги, вам надо было сначала поговорить. Я правда думаю, что вам могло бы быть хорошо вместе, но вы оба упрямые идиоты. — Не говори глупостей, — фыркает Юнги, морщась. — Мы слишком разные. И это даже не считая того, что он натурал. Намджун смотрит на него, лицо остаётся непроницаемым. — Ты серьёзно?! Юнги, он только что переспал с тобой. Сильно сомневаюсь, что он на сто процентов натурал. Юнги пожимает плечами и опускается на стул. — Это просто разрядка. Он сам так сказал. Намджун прищуривается, замечая, как Юнги словно сжимается в себе, как голос его становится тише. И потому что это Намджун, Юнги не чувствует себя уязвимым. Намджун кладёт руку ему на плечо. — Просто хочу, чтобы ты знал: я рядом. — Ты же знаешь, что я тоже рядом, да? Когда будешь готов поговорить. — Спасибо, — Намджун чуть кивает и садится рядом. — Сейчас я не хочу говорить, но и в пустой комнате без Хосока мне тоже не хочется оставаться. Голова зациклится на мыслях. — Хочешь поспать у меня? Намджун стеснительно кивает. — Я подумаю. Ты только что чуть не убил меня моей же футболкой, а я слаб и раним. Намджун сразу отстраняется, сморщив нос. — Господи, он тебя реально отодрал, да? — Еле хожу, — ухмыляется Юнги. — Это прекрасно.

***

Раннее утро обычно становится для Юнги убежищем - вакуумом, отделяющим его от всего остального мира. Но сейчас, когда солнце пробивается сквозь выцветшие шторы, заливая стены грязноватым жёлтым светом, этот вакуум начинает давить ему на грудь, не давая дышать. Теперь это не убежище, а тюрьма, выстроенная им самим. Волосы, ещё влажные после поспешного душа, липнут ко лбу. Обычно вес Намджуна рядом действует успокаивающе, и рука, небрежно перекинутая через его грудь, должна заземлять. Но, когда Юнги краем глаза смотрит на его спящее лицо, он замечает сальность волос, зализанных в одном месте - там, где Намджун всю ночь водил по ним пальцами. И вдруг ему кажется, что тот заперт в своей собственной тюрьме, виновен в тех же грехах, за которые осудил Юнги. Дело не только в Джине. Было бы легче, если бы всё упиралось лишь в проблемы с парнями - Юнги к таким вещам привык. Но всё дело во времени. С каждым новым концертом их группа должна доказывать свою ценность. Что они заслуживают внимания публики, что достойны записать альбом, что вообще имеют право делиться своей музыкой. И впервые зрители не собираются осуждать их за образ жизни. Они не отвернутся по глупым, устаревшим причинам. Может, даже найдут в их песнях что-то своё. Но вместе с этим появляется страх: раньше Юнги мог оправдать чужую нелюбовь к их творчеству предвзятостью, но если теперь кому-то не понравится… значит, просто потому что оно плохое. А к такому он, кажется, не готов. Но секс с Джином не помог. Он надеялся на закрытие гештальта, пусть даже временное. Но теперь кажется, что он только расковырял рану, которая не собирается затягиваться. Сон должен был заглушить боль, но он лишь погружался в беспокойные дремоты, которые никак не приносят отдыха. В одном из снов он снова проживает прошлую ночь. Только теперь он не охвачен желанием, а просто плачет, уткнувшись в широкую грудь Джина. Джин поднимает его лицо за подбородок и целует. Медленно, осторожно, утешительно. Когда Юнги просыпается и понимает, что всё это было не взаправду, он не может решить, что чувствует - разочарование или облегчение. Намджун вздыхает во сне, и Юнги мягко проводит рукой по его волосам. — Спасибо, — бормочет он, голос всё ещё сонный. — Ты в порядке, Джун? Намджун кивает, не поднимая головы с груди Юнги. — Наверное. Просто… почему мы так сами себя мучаем, Юнги? Юнги медленно проводит рукой по волосам Намджуна. — Что ты имеешь ввиду? Но ответа не последовало - только тяжёлое дыхание.

***

Когда нелепые стрелки старых часов в форме ракушки показывают 7 утра, Юнги сдаётся. Сон так и не пришёл. Он аккуратно высвобождает руку из-под Намджуна и садится на край кровати. Солнце уже слишком яркое, шторы - слишком дешёвые, а в животе начинает урчать. Он натягивает худи, крадётся на кухню, насыпает себе в миску хлопья и осторожно открывает дверь на террасу, надеясь, что не разбудит Джина в соседней комнате. Всё выглядит иначе под утренними лучами: смешание красных, розовых, синих и мягких жёлтых оттенков. Песок у давно потухшего костра кажется теплее под первым светом солнца. Юнги плюхается в кресло, вытягивает ноги на перила балкона, ставит миску в образовавшуюся ямку между коленями. Он надеется, что еда и шум волн где-то вдалеке помогут ему заснуть. Но вместо этого его внимание привлекает фигура, выходящая из воды. Человек набрасывает на себя полотенце и направляется прямо к нему. Юнги замечает раскиданную по перилам одежду только сейчас. Чонгук поднимается по лестнице, полотенце всё ещё на голове. С его плавок капает вода, оставляя мокрые следы на деревянном настиле. — Утро, — бормочет Юнги в миску. Чонгук с такой силой трёт волосы полотенцем, что Юнги начинает переживать, как бы он не выдернул себе несколько прядей. — Почему ты не спишь? — слова звучат приглушённо сквозь ткань. — Не смог. А ты? — Хотел поплавать до того, как начнётся отлив, — Чонгук убирает полотенце, теперь его слова слышны чётче. — Я обожаю плавать, но дома как-то не до этого. Вообще, я, считай, тут плавать и научился, — он смотрит на горизонт, лицо, уже загорелое за несколько дней на солнце, кажется ещё мягче под оранжевыми лучами. Похоже, он осознаёт, как выглядит, и смущённо улыбается, прежде чем указать на стул рядом с Юнги. — Можно? Юнги пожимает плечами. — Конечно. Это больше твой дом, чем мой. Чонгук заваливается в кресло, запрокидывает голову назад. Юнги наблюдает, как вытягивается его торс, как под кожей двигаются мышцы, как свет касается чернил на его руке. — Хорошо заживает. — Что? — Чонгук приоткрывает глаза. — Татуировка. Отлично выглядит. Чонгук опускает взгляд и проводит по ней пальцем. — Рад, что сделал её. Джун постарался, — его рука замирает на секунду, прежде чем он снова складывает её на коленях, играя с завязками на плавках. Смотрит в сторону моря. — Но всё равно не передаёт дух этого места. — Ну, это же твой дом. В этом дизайне целая жизнь воспоминаний, — Юнги неуверенно хлопает его по руке. Кожа прохладная после воды. — Ты сделал отличную работу. Чонгук тихо благодарит его, и наступает молчание. Обычно Юнги это не напрягает. Чонгук тоже интроверт, и им обоим вполне комфортно сидеть рядом в тишине, изредка перекидываясь словами. Но сейчас молчание другое. Оно - про то, что оба избегают разговора, который должен случиться. Юнги не хочет быть тем, кто его нарушит. Но мысли начинают разгоняться. А что если... — Я собираюсь бросить учёбу. Юнги резко поворачивает голову. — Что? — Да. Чонгук кивает, продолжая теребить угол полотенца. — Да. И буду работать у Намджуна, но больше не как художник. Теперь, когда его напарник ушёл, я помогу с финансами, пока он не найдёт кого-то более квалифицированного. — Ты уверен, Кук? — Ну… я до сих пор ненавижу универ. И, конечно, я бы предпочёл заниматься искусством. Но… — он бросает взгляд на Юнги, который улыбается в ответ. Опускает глаза обратно на руки. — Просто, мне дали возможности, которых нет у многих. Юнги молча кивает. — Я всё ещё хочу заниматься музыкой, и я понял, что важно делать то, что любишь. Но после разговора с Джином и того, что ты сказал… я понял, что не обязательно выбирать одно или другое. Остался всего год. И если это даст мне запасной вариант - оно того стоит. — Ты много об этом думал, да? — Да. У меня было время у родителей. Мы серьёзно поговорили, и они предложили оплатить мне терапию. И сказали, что я должен был сразу сказать, что хочу бросить учёбу. Этот спор был… — он выдыхает, словно сдерживая слёзы. — Отвратительным. Вы с Джином мне так дороги, и видеть вас такими… это было ужасно. Но думаю, это должно было случиться. — Мне так жаль, Кук. Я просто проецировал свои страхи на тебя, и... Чонгук смеётся. — Вот слово в слово то, что сказал Джин. — Серьёзно? — Юнги чувствует, как внутри загорается раздражение. — Он это на меня свалил? Чонгук закатывает глаза. — Господи, да почему вы всё время готовы чуть ли не подраться? Нет, он про себя говорил. — Оу. — На самом деле, Джин оказался чертовски классным в конце концов. Оказалось, что он уехал не потому, что психанул, а потому что поехал домой собирать вещи, чтобы отвезти меня к родителям. И пробыл там всего одну ночь, но мы сидели до четырёх утра и говорили обо всём. Я люблю своего тупого брата, но он вообще не умеет разговаривать о чувствах. Но в этот раз он реально открылся. Про работу, про квартиру… — Чонгук снова бросает на него быстрый взгляд, а потом тяжело выдыхает. — В этот раз он не говорил мне, что делать. Он просто слушал, а потом отвечал, помогая мне самому прийти к решениям. И… надеюсь, я помог ему тоже задуматься о том, чего он хочет. Юнги ждёт продолжения, но его нет. — Ему бы не помешало сменить работу, — осторожно говорит он. — Хотя я понимаю, почему он остаётся. Хорошо зарабатывает. Чонгук резко смотрит на него. — Юнги, он ведь тебе ничего не рассказывал? Юнги делает лицо покерного игрока. — Мы особо не говорили. Чонгук стонет и откидывает голову. — Я его убью. Юнги хочет расспросить дальше, но замечает проблеск цвета, когда полотенце соскальзывает с мокрых волос. — Когда, блин, ты успел?! — восклицает Юнги, перегибаясь через подлокотник кресла, чтобы потрогать неоново-розовые волосы Чонгука. Тот резко отдёргивает голову, уворачиваясь от его руки. Хмурится, когда Юнги всё же хлопает его по влажным волосам. Берёт пряди, пропуская их сквозь пальцы, поражаясь цвету. — Вчера ночью, — Чонгук морщит нос, но отстраниться больше не пытается. — Познакомился с ребятами в баре, не хотелось домой, вот они меня к себе и забрали, ну и… помогли покраситься. — Первый раз в гей-баре, и уже такие приключения, да? — Юнги коротко смеётся. — Намджун сказал, что ты ушёл с какой-то компанией девчонок, и... — Намджун тебе это сказал? Глаза Чонгука расширяются, он наконец отстраняется от руки Юнги. Юнги замечает, как тот будто борется с выражением лица, стараясь его контролировать. — Ага, мы с утра болтали. — Он что-нибудь ещё сказал? — Чонгук говорит быстро, будто так получит ответ скорее. — Только прочитал мне лекцию, а потом попросился поспать у меня. Ну и я спросил, почему он вернулся один, а он сказал, что все снова куда-то ушли, а ты пошёл с девчонками. Вот и всё. — А, ну, хорошо, — Чонгук чуть расслабляет лицо, но плечи остаются напряжёнными. — Я не… ну, не для этого с ними пошёл, — он отводит взгляд. — Просто был не в настроении, а на пирсе на меня наткнулась классная лесбийская парочка, позвали тусить с ними и их друзьями, пока мне не полегчает. И… — Чонгук тихо хихикает. — В итоге я покрасился. Потом Тэхён и Чимин заехали за мной. Без понятия, где они шатались всё это время, но, похоже, им понравилось. Про Тэхёна и Чимина, думает Юнги, лучше не спрашивать. — Не похоже на тебя - вот так сорваться с места, Кук. Чонгук пожимает плечами. — Не знаю… просто последнее время много думаю о себе, о том, кто я есть, и мне стало легче делать такие вещи. Проще принять, что я мягче, чем многие парни моего возраста. Спокойнее отношусь к… своей идентичности. Хотелось успеть, пока не пришлось устраиваться на работу и взрослеть. — Люблю тебя, — выпаливает Юнги. Солнце светит всё сильнее, и его чёрное худи уже ощутимо нагрелось. Он просто вдруг чувствует волну эмоций к этому мальчишке, которого давно считает младшим братом. — Горжусь тобой. — Спасибо, — Чонгук краснеет. — Я тебя тоже. Наступает тишина. Спокойная, на этот раз. Та, в которой двое переваривают разговор, осмысливают его значение. И в этот момент Юнги принимает решение. — Чонгук, у тебя есть страховка на минивэн? Тот кивает. — Да. А что? — И ты достаточно оклемался после ночи, чтобы сесть за руль? — Да, я… — Чонгук сглатывает. — Я довольно быстро протрезвел. — Я хочу сделать кое-что. Что-то, что для меня довольно безрассудно. И мне нужна твоя помощь. — Окей. Конечно, — он внимательно смотрит на Юнги, прежде чем встаёт с кресла. — Но тебе, наверное, стоит переодеться, — с ухмылкой он скрывается за дверью. — Худи не прикрывает засосы.

***

— Как ты себя чувствуешь? Слова Чонгука едва различимы на фоне воздуха, бьющего в лицо Юнги из открытого окна машины. На горизонте уже виднеется дом на пляже - они почти на месте. — А? — только и выдавливает Юнги, оборачиваясь к нему. Чонгук не смотрит на него, просто продолжает вести, выезжая с трассы на узкие загородные дороги. Пожимает плечами. — Не знаю. Ну, типа, ради этого же мы всё это начали, — он машет рукой в воздухе. — А ты выглядишь не таким уж счастливым, как я думал. Юнги снова отворачивается к окну и закрывает глаза. У похмелья есть особый эффект - кажется, что кожа липкая, а пыль из пляжного домика въелась в его пот. Солёный морской воздух, струящийся в лицо, немного приводит в себя - впервые за неделю он чувствует себя более-менее нормально. Но Чонгук прав: счастливым его назвать сложно. Он глубоко выдыхает, откидывается на спинку кресла, сливаясь с возрастным минивэном. Как и сам пляжный дом, машина кажется пропитанной воспоминаниями сотен людей, которые были здесь до них. Судя по всему, она ещё из семидесятых, уже доживает свои последние дни - наверняка возила детей на море поколения два подряд. Но Чонгук в ней вполне себе комфортно устроился: ярко-розовые волосы, светло-жёлтая рубашка, ещё более яркие жёлтые кости, болтающиеся на зеркале заднего вида. — Не люблю делать крупные покупки, — бормочет Юнги, развалившись на сиденье. — Я в курсе, — Чонгук тянется к магнитоле и убавляет громкость, когда они сворачивают на грунтовку, ведущую к дому. — Но это потому, что ты слишком много думаешь. Какой смысл вкалывать, если потом не тратить на себя? — Боже, один серьёзный разговор с семьёй, пара сеансов с терапевтом, и ты уже взрослее меня. Бесит. Чонгук ухмыляется, периодически поглядывая на Юнги, пока они проезжают через ворота. Юнги стонет, когда они останавливаются у дома. — Не привыкай. Ты, вообще-то, однажды звонил мне в панике, потому что сжёг макароны. Как только Чонгук дёргает ручник, дверь дома с грохотом распахивается, и на крыльце появляется совершенно измотанный Намджун. Волосы слиплись от жира, под глазами тёмные круги. Чонгук тут же выскакивает из машины и бросается к нему. — Намджун, ты в порядке? Что случилось? Он сжимает плечи Намджуна, вглядываясь в него. Намджун выше Чонгука, но сейчас он будто сжался в себе, а Чонгук стоит ровно, напряжённо. Намджун поднимает на него взгляд - в нём что-то такое, что Юнги не может точно описать. — Просто рад, что вы здесь. Я проснулся в пустом доме и подумал, что что-то случилось, — Намджун выдыхает с облегчением и кажется ещё меньше ростом. Но потом встряхивается и окидывает машину взглядом. — Подожди, а где остальные? Юнги обходит машину, хмурясь. — Какие ещё «остальные»? — Хосок, Тэхён и Чимин. Юнги вспоминает вчерашний вечер. Музыка из бумбокса, которая стихла так же резко, как заиграла. Прерывистый сон и отсутствие их фигур в нём. И тут до него доходит. — Чёрт, Намджун, мне кажется, они так и не вернулись домой. — Блять! — Намджун в панике хватается за голову, озираясь, будто они могут просто появиться перед ним. — Кук, ты же говорил, что они тебя привезли? Чонгук кивает. — Ага. Они заехали в дом к лесбиянкам и... — Лесбиянкам? Чонгук бросает на Намджуна выразительный взгляд. — Да, лесбиянкам. Перестань воспринимать всё с мужской точки зрения. Геи существуют не только среди парней. Намджун так же пристально смотрит на него в ответ. — Да, Чонгук. Я в курсе, что лесбиянки существуют. Спасибо, что просветил, — он закатывает глаза. — Я просто думал… ладно, неважно. — Короче, они отвезли меня сюда, уложили спать, а потом снова куда-то ушли. Говорили, что у них срочное дело. Юнги морщится. — Это точно к добру не приведёт. — Да чтоб вас всех… — Намджун резко замолкает и указывает на дым, поднимающийся сквозь деревья в лесу. — Блять, — Чонгук выдыхает и тут же срывается с места, бегом скрываясь в лесу. — Боже, я слишком побитый жизнью для таких забегов, — Намджун скривился. — Да завались ты, — фыркает Юнги, глядя на Намджуна, пока они шагают к дыму. — С тобой тоже явно что-то происходит. Юнги понимает, что, наверное, стоило бы побежать, но он уверен: Чонгук справится. Он вообще, кажется, мог бы голыми руками с огнём драться. И наверняка бы захотел. — В смысле, «что-то происходит»?! — Намджун идёт целеустремлённо. Это ещё не бег, но его ноги явно длиннее, чем у Юнги, которому приходится идти ускоренным шагом, чтобы не отставать. — Что это вообще было насчёт лесбиянок? — Юнги говорит громче, чтобы его точно услышали. — Почему тебя так задело, что он их упомянул? — Я обожаю лесбиянок, — заявляет Намджун, скрещивая руки на груди и ускоряя шаг. — Уважаю их и то, через какое количество фетишизации им приходится проходить, когда их воспринимают сначала как категорию в порно, а уже потом как людей с собственной ориентацией. И Чонгук прав… гомонормативность внутри сообщества - это реально токсичная штука. Юнги закатывает глаза. — Только не надо использовать лесбиянок, чтобы разбираться в своих странных загонах. Они заслуживают большего. — Слушай, — Намджун резко разворачивается к нему лицом. — Давай лучше догоним Соника и убедимся, что наши друзья не устроили пожар в грёбаном лесу. Юнги хочет поспорить, хочет, чтобы Намджун наконец признался, что у него на душе, но… он ведь видел, на что способны Чимин и Тэхён. — Ладно. Но я это так не оставлю. — Чего?! Не слышу! — орёт Намджун, уже убегая в лес. Юнги пытается догнать его, но его короткие ноги-спички вообще не могут соревноваться с длиннющими, как недоваренные спагетти, ногами Намджуна. А когда он слышит крики впереди, а сам плетётся в одиночестве, ситуация кажется куда более зловещей. Юнги идёт осторожнее, чтобы не запнуться о поваленные брёвна или крапиву, разросшуюся по тропе. Намджуна и Чонгука уже не видно, и он чувствует себя неожиданно одиноким. Раздаётся ещё один крик - голос Намджуна. Юнги ускоряет шаг. А потом выходит на небольшую поляну. Деревья расступаются у самого обрыва, открывая вид на море. Оно простирается до самого горизонта. Юнги подходит ближе к краю, оборачивается и смотрит на город, словно нависающий над водой. Днём он выглядит иначе: уже не как эпицентр ночной жизни, а как приморский городок, куда мечтают переехать на пенсии скучающие белые пары. И Юнги понимает, почему. Чайки парят в восходящем потоке воздуха, вода отступает, обнажая коряги и старую лодку, наполовину зарывшуюся в песок. В этом есть что-то умиротворяющее. Теперь он понимает, почему Чонгук так любит это место. — Сосиску хочешь? Юнги дёргается так резко, что чуть не сшибает Хосока. Оборачивается, чтобы понять, какого чёрта, а Хосок уже сложился пополам от смеха, сжимая хот-дог в одной руке. — Я засуну тебе эту сосиску в глотку так глубоко, что ты подавишься. Хосок выпрямляется, вытирает слёзы с уголков глаз и хохочет. — Ой, Юнги. Поверь, это не первый раз, когда я давлюсь сосиской. И, надеюсь, не последний. Юнги скрещивает руки, хмурится. А когда Хосок откусывает кусок сосиски, Юнги смотрит за его спину и наконец замечает источник дыма - костёр. Чимин сидит, завернувшись в одеяло, на коленях у Тэхёна, который держит на шампуре две сосиски и аккуратно жарит их. На обоих мягкие фланелевые рубашки, у Тэхёна ещё и шапка-бини. Судя по куче подушек и пледов рядом, они, кажется, тут и заночевали. Юнги только надеется, что перед сном они хотя бы сняли свои шлейки… хотя у него есть жуткое предчувствие, что нет. — Господи Иисусе, мы уже думали, что вы сдохли, — заявляет Юнги, отмахиваясь от мошкары, вьющейся у кустов. — Мы вас со вчерашнего вечера не видели. — А мы живы, — беспечно отвечает Хосок, возвращаясь к костру, где Намджун и Чонгук уже расселись по разные стороны. — Мы просто не вернулись. Были… кое-какие дела, ну а потом мы тут и заснули. Юнги прищуривается, глядя на него. Хосок плюхается рядом с Чонгуком, позволяя Чимину закинуть ноги себе на колени. Юнги опускается рядом с Намджуном, который сидит на другой стороне костра, в одиночестве. — Мы ещё в магазин сходили, еды на завтрак купили, — говорит Тэхён, осторожно держа сосиску в пальцах и медленно опуская её в приоткрытый рот Чимина. — Вы отвратительны. Надеюсь, вы это осознаёте, — бурчит Намджун, принимая от Хосока шампур с сырой сосиской. Тэхён лыбится. — Ой, спасибо, Джуни. — Чёрт, я вообще забыл про саундчек, — стонет Юнги, разрывая булочку на куски. — А я не забыл, — потягивается Хосок. — Я, вообще-то, вызвался помогать с настройкой звука, хотя ничего подобного не делал уже много лет, — он задумчиво вглядывается куда-то вдаль. — А где Джин? — спрашивает Чонгук, когда Чимин наливает ему в пластиковый стаканчик апельсиновый сок. — Вы его не будили на завтрак? Чимин с Тэхёном переглядываются. — Мы пошли будить, но его там не было, — говорит Чимин. — Увидели, что минивэн пропал, и подумали, что он уехал с вами. — А меня вы не будили, — хмурится Намджун. — Тебя не было в комнате, — пожимает плечами Чимин, откидываясь в колени Хосока, который начинает перебирать его волосы. — Я вообще-то ночевал у Юнги. — А, ну мы даже не стали заглядывать, — говорит Тэхён, бросая на Юнги красноречивый взгляд. — Подумали, ему нужно отдохнуть. Юнги чувствует себя оскорблённым. В этот момент из глубины леса доносится шорох, и все оборачиваются. — О, чёрт, — стонет Хосок. И, потому что он абсолютный идиот, Юнги поднимает глаза. Джин. В майке, прилипшей к вспотевшему телу. Шорты хлопают по бёдрам, пока он бежит. Он откидывает волосы со лба ладонью - точно так же, как прошлой ночью. Прошлой ночью, когда Юнги обнимал его за шею, утыкаясь лицом в эти самые плечи, приглушая стоны. У него что-то сжимается внутри, и он заставляет себя отвернуться. Джин сбавляет шаг, замечая их всех у костра. — Что вы тут делаете? — он тяжело дышит, почти задыхается. Юнги тут же начинает прокручивать в голове случайные песни, чтобы заглушить этот звук. — Живём моментом, — бормочет Чимин, не открывая глаз. Джин скользит по нему взглядом, наверняка тоже замечает следы от зубов на его плече, там, где сползла рубашка. — Заметно, — фыркает он. — Хочешь поесть? — спрашивает Хосок, протягивая ему стакан сока. Джин оглядывает круг, но, когда его взгляд задерживается на Юнги, он резко мотает головой и снова смотрит на стакан с соком. — Спасибо, но мне надо в душ и готовиться к саундчеку, — он вытирает пот с лба. — В любом случае, как прошла ночь? Хосок, Чимин и Тэхён переглядываются с хитрыми улыбками. И Юнги точно не хочет знать подробности. Он тоже оглядывает круг, ожидая пересказа ночных событий, но замечает, что Чонгук и Намджун избегают зрительного контакта. — Было круто! — радостно восклицает Тэхён. Намджун и Чонгук, похоже, рады, что появился повод отвести взгляд друг от друга. — Гей-клубы такие классные! В обычных гетеро-клубах играет одна и та же техно-фигня, вообще не различаю, — он говорит так быстро и с таким энтузиазмом, что чуть не запинается о собственные слова. — А в гей-барах ставят реальную музыку, с которой весело. И поскольку сейчас прайд-уикенд, в клубе были танцоры на канатах и шикарные драг-квин, которые оказались такими добрыми и дружелюбными! Чонгуку стало плохо, и Намджун о нём позаботился, а когда вернулся, выглядел ещё хуже. И, короче, его приютили супермилая пара лесбиянок, которых мы встретили, и помогли ему покрасить волосы, — он поднимает палец. — Что, кстати, напоминает... Тэхён улыбается ещё шире, стягивает с головы шапку, и его волосы падают на плечи. Привычный светло-каштановый цвет теперь наполовину ярко-розовый, наполовину выкрашен в блонд. Он с довольной ухмылкой ждёт реакции. — Ты выглядишь, как зефирка Фламп, — без эмоций комментирует Юнги. — Такая дешёвая, знаешь, что в пачках продаётся. — Как пломбир, у которого не хватило бюджета на шоколадный слой, — Джин смеётся так громко и резко, что не может сразу остановиться. Он пытается прижать губы друг к другу, но из них всё равно вырываются смешки. Юнги смеётся беззвучно, только плечи подрагивают, выдавая его. — Если завяжешь волосы в хвост, тебя примут за «Май литл пони», — на этот раз он уже не может держать покер-фейс и фыркать от смеха. — Знаю! — радостно восклицает Тэхён, встряхивая головой, чтобы волосы распушились. — Разве это не чудесно? Чонгук вскакивает, начинает перебирать пряди, тоже смеётся. — После того, как мы покрасили мои волосы, Тэхён тоже захотел, но розового не хватило, так что решили сделать половину. — Ты, блин, леденец Драмстик, — плечи Джина вздрагивают от громкого смеха, эхо разносится даже сквозь деревья. Юнги, несмотря на все, тоже поддаётся и смеётся вместе с ним. Их взгляды встречаются. Смех резко обрывается. Юнги быстро отводит глаза, трёт шею. Джин откашливается. Хосок просто пристально смотрит на Юнги, который делает вид, что увлечённо рисует веточкой линии в земле. Тишина становится ощутимо густой. — В общем, если вы уже закончили угарать над волосами моего парня, Сокджин, — Чимин злорадно растягивает имя Джина, хотя сам Тэхён, похоже, доволен, пока Чонгук заплетает его волосы. — Думаю, нам пора собираться на саундчек. — Да, я в душ, — Джин наклоняется вперёд, встряхивает волосы так, что капли пота разлетаются во все стороны. Юнги должен почувствовать отвращение, но его организм, очевидно, играет против него. — Нам всем надо в душ, — Чимин сладко потягивается. — Ну, кто-то тут в дорогих беговых кроссовках и аэродинамичных шортах, так что адьос, засранцы! — Джин уносится прочь в сторону дома, даже не оглядываясь, пойдёт ли кто-то за ним. Хосок вздыхает, встаёт, стряхивает пыль с ног. — Давайте соберём вещи и вернёмся. Можем подраться за душ уже дома. — Или сэкономить воду и помыться вместе, — подмигивает Тэхён. — Ты отвратителен, — Юнги морщится. — О, ещё как. Разве ты не жалеешь, что в подростковом возрасте не попробовал вот это? — Тэхён проводит рукой по своему телу, задерживается на сетчатых колготках под шортами. И добавляет, что, вероятно, должно быть соблазнительным подмигиванием. — Пошли, — Чонгук кивает, помогая Хосоку залить костёр водой. Юнги смотрит на Намджуна, но замечает, что тот уставился в землю, прямо на свои сандалии. Юнги хочет сказать что-то язвительное про то, что тот стал отцом, даже ни разу не переспав с женщиной, но его смущает что-то в позе Намджуна. Обычно тот всегда собран, контролирует всё, что делает. Целенаправленный. А сейчас... он какой-то ссутулившийся, замкнутый. Это не похоже на него. — Знаете что, ребят? — Юнги оборачивается к остальным, которые собирают остатки еды. — Идите вперёд, попробуйте отбить душ у Джина, а мы с Намджуном пойдём следом. Ну… разберём кое-что по музыке. Хосок долго смотрит на него, затем кивает и идёт по тропе обратно к пляжному домику, нагруженный подушками и едой. Юнги ждёт, пока путь не скрывает остальных за изгибом, а затем со всей силы хлещет Намджуна по руке. — Ай! — Намджун вздрагивает, потирает плечо. — Какого хрена, Юнги?! — Ты на меня гнал, что я должен разбираться в своих чувствах, а я, между прочим, стараюсь, но мне мешает вторая сторона, которая вообще избегает разговора! А вот ты проделываешь просто отвратительную работу. Так что я выбираю метод жёсткой любви. — И какой же он? — Орать на тебя, пока ты, наконец, не заговоришь. А если не поможет, я тебя побью. Может, я и мелкий, но драчливый, — он встаёт в боевую стойку. — И я вообще не стесняюсь утопить тебя в море, если потребуется. Намджун тяжело вздыхает, смотрит в сторону. Бормочет что-то себе под нос. Юнги щурится, будто это поможет ему расслышать. — Что? — Я сказал, — Намджун сглатывает, поворачивается к нему. — Я… эээ… возможно, вчера поцеловал Чонгука. Юнги едва не давится собственной слюной. Он давно замечал напряжение между ними, но всегда думал, что это просто влюблённость Чонгука, которая ни к чему не приведёт. Типа, Намджун станет его гей-прозрением, но потом всё испортит какой-нибудь своей умной речью о том, что им лучше остаться друзьями, и Чонгук, конечно, расстроится, но переживёт это и в конце концов влюбится в кого-нибудь ещё - красивого и замечательного. И это будет чертовски обидно, потому что Юнги прекрасно видит, как сильно эти двое любят и уважают друг друга. Но он давно смирился с тем, что Намджун слишком зажатый в плане эмоций, чтобы хоть раз последовать собственному совету. — Подожди… это ты сделал первый шаг? — голос Юнги звучит громче, чем он рассчитывал. Намджун тут же шикнул на него и оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что остальные ушли. — Да. В клубе было душно, шумно, мы вышли подышать и прошлись до конца пирса. Просто разговаривали, и он спросил, как я понял, что квир. А я ответил, что сам когда-то задал этот вопрос своему другу-гею. Я сказал ему, что понятия не имею, как вообще можно это осознать, если ты ещё даже не целовался с парнем. И тогда мой друг просто наклонился, поцеловал меня и сказал: «ну вот, теперь ты целовался, остальное разберёшь сам». — Ага, — кивает Юнги. — Помню, ты мне рассказывал это, когда я впервые сделал каминг-аут перед тобой. — Но, Юнги, — Намджун делает глубокий вдох. — Это было совсем другое. То, как он на меня смотрел… просто… он смотрел так, будто я знаю все ответы во Вселенной. Хотя сам-то он с таким взглядом, как будто в нём весь Млечный путь. Я никогда в жизни не чувствовал, чтобы меня так любили. И я… я просто не смог не потянуться к нему. Я даже не осознавал, что двигаюсь, пока он не заметил и не посмотрел на мои губы. Чёрт, я ладонью коснулся его щеки, Юнги. У него такая мягкая кожа. Он невероятно красивый. Когда я целовал своего друга в старших классах, это было просто… закрыл рот и чмокнул. Длилось секунд пять, и потом мы остались друзьями. Но… Юнги… — Это был не дружеский поцелуй, да? — О, вообще нет. Боже, мне кажется, если бы мы не были на улице, то не остановились. Потом вышел Чимин, начал нас звать, и мы буквально отскочили друг от друга, пока он не успел нас заметить. Сделали вид, будто ничего не было. — Но ты что-то понял, да? Намджун наклоняет голову вбок. — Юнги, я понял это уже сто лет назад. Я влюбился в него по уши ещё в тот день, когда Тэхён познакомил нас на концерте. Он стоял там, с широко раскрытыми глазами, будто хотел запомнить каждую деталь, впитать всё, что можно. А ещё… он чертовски горячий. Когда он сосредотачивается, у него такие резкие, выразительные черты лица, а уж про его мышцы я вообще молчу. Я хочу, чтобы он поднял меня на руки, как штангу. Но в то же время он может спокойно сидеть и слушать, как я рассказываю, что современного рок-н-ролла бы не существовало без чернокожей квир-женщины по имени Сестра Розетта, и впитывает каждое слово. Я уже давно понял, что чувствую к нему. Но прошлой ночью… это просто сделало всё ещё более реальным. Только вот мне кажется, он видит во мне кого-то вроде старшего брата. Человека, который может направить его, пока он пытается разобраться в своей ориентации. Я был для него просто гей-экспериментом. И это нормально. Юнги фыркает. — Полная фигня, Джун. У него уже есть старший брат, который помог ему вырасти и даже пропустил ради него рабочий день, когда тот плакал. Он не хочет, чтобы ты был его бра... — Это неважно, — резко перебивает Намджун. — Всё равно ничего не изменится, потому что этим летом он будет у меня в учениках, а любые отношения со стажёром - это крайне непрофессионально. Я… я не должен был его целовать. Но… Юнги, он же… Намджун замолкает, сжимает губы и начинает собирать оставленные ребятами вещи, перекидывает через плечо плед. Сквозь листья на его лицо падают пятна солнечного света, когда он поднимает взгляд на Юнги. Челюсть напряжена, глаза блестят. — Ладно, ладно. Обсудим это позже. Сейчас у нас гей-фестиваль, который надо сделать ещё более гейским. Намджун слабо улыбается. — Спасибо, Юнги. — Да без проблем, — бурчит Юнги, кряхтя под тяжестью двух сумок, потому что он в принципе не верит в то, что можно вернуться дважды. — Для этого и нужны братья. И та улыбка, которую Намджун ему дарит, будто бы стирает часть усталости, засевшей в самых тёмных уголках его тела. Часть от выпитого накануне алкоголя, часть - накопленную за долгие годы. Конечно, это не избавляет его от всего груза. Только касается поверхности. Но этого достаточно, чтобы он смог сказать: «ну всё, погнали» - и не так сильно бояться того, что их ждёт впереди.

***

До: Отец говорит Юнги, что они переезжают в деревню. Говорит, что это из-за желания сменить обстановку, быть ближе к двоюродному брату и его семье. Но даже в свои шестнадцать Юнги понимает, что это просто вежливая ложь. Его отец слишком тактичен, чтобы прямо сказать: в этой стране быть не таким как все уже плохо уже плохо, но иметь две такие черты - вообще непростительно. Ему приходится прощаться с парнем, который ему уже больше не парень. Не с тех пор, как их рассекретили, а этот «не-парень», которому, как оказалось, армия важнее, чем Юнги, тут же разорвал всё. Сказал всем, что это Юнги его соблазнил. Теперь этот человек даже не смотрит в его сторону, когда Юнги грузит в машину отца одну-единственную коробку с вещами, которые не успел выкинуть. После этого Юнги долго ни с кем не встречается. Просто привыкает к жизни в деревне, куда ехать на автобусе час до города, и проводит свободное время в сарае у двоюродного брата, привыкая к парню, который говорит за двоих и ни капли не стесняется ни своих кричащих нарядов, ни своего особенного взгляда на мир. Когда «дядя» узнаёт, что Юнги оставил свой пианино, он дарит ему старый бас. И с тех пор каждые выходные Юнги играет на гитаре с Тэхёном, пока они строят большие планы: как переедут в город и заживут наконец так, чтобы больше никогда не прятаться. После: Юнги выходит из минивэна на поле, потрескавшееся от зноя июльской жары. На часах ещё утро, фестиваль официально не открылся, но даже с парковки видно: повсюду радуги, палатки, от сцены на другом конце поля гремит музыка, а за ней, на горизонте, простирается море. Солёный воздух ударяет в лицо, как только они проходят через вход. — Ты можешь в это поверить? Юнги поворачивается и видит рядом Намджуна, который возится с гитарой и частями барабанной установки Чонгука. Вроде бы должен был. В конце концов, их пригласили сюда больше месяца назад. Да и сам фестиваль не должен был бы его так удивлять. Восьмидесятые принесли Юнги травлю и эпидемию, но вместе с этим и немало квир-икон, больше прав, больше сочувствия. Но всё равно это другое - увидеть. Видеть, как люди снуют между палатками, расставляют столики. Ярко окрашенные волосы, уши в пирсинге, неоновые радужные браслеты и ожерелья, девушка в платье из флага гордости. Всё это кажется нереальным. В масштабах мира десять лет - это ничто. Но в маленьком мире Юнги десять лет могут значить всё. Он поправляет бас на спине. — Не знаю. Намджун бросает на него взгляд, изучает. — Скоро тридцать лет со Стоунволла. Фестиваль ещё не до конца собран. Палаточные тенты лежат на траве рядом с каркасами. Девушка с планшетом в руке зевает и поправляет солнцезащитные очки - Юнги почти уверен, что она тусовалась вчера в том же клубе, что и они. Она направляет людей на места, замечает у них инструменты на плечах и решительно направляется в их сторону. — Тридцать лет, как гомосексуальность легализовали, — просто констатирует факт Юнги, но знает, что Намджун уже анализирует его слова. Пытается понять, что он на самом деле хотел сказать. — Интересно, где мы будем ещё через тридцать. Но у Намджуна нет времени ответить - девушка уже подошла. Она закидывает солнечные очки на лоб, и Юнги замечает, что мешки под глазами у неё скрыты тёмно-фиолетовыми тенями. Похоже, он был прав насчёт похмелья. — Вы, я так понимаю, одна из групп? — кивает она на гитары. — Ага, Bulletproof Boys? — почему-то больше похоже на вопрос, как будто он спрашивает разрешения. Она коротко смеётся. — Господи, да даже название звучит по-гейски. Ладно, за мной. У вас тут будет куча других групп, так что надеюсь, вы готовы потесниться. — Поверьте, потесниться - не наша главная проблема, — фыркает Юнги. Намджун легонько шлёпает его по руке. Они запихивают свои вещи в угол палатки, которую девушка назвала зелёной комнатой, хотя она не зелёная и вообще не комната. Просто шатёр, полный музыкантов и душного летнего воздуха. — Ну хоть бы пытались соответствовать концепции, — бормочет Тэхён. — Могли хотя бы зелёный тент поставить. Или уж назвать Кремовой комнатой. Несмотря на то, что остальные группы жмутся в своих углах, всё равно тесно. Вентиляторы по палатке не столько охлаждают, сколько гоняют горячий воздух по кругу. Юнги слышит, как одна из групп возмущается, что приходится делить гримёрку, а Тэхён в восторге от того, что наконец-то сможет накраситься не в туалете, который пахнет травой и стыдом. Юнги ставит футляр на пол и аккуратно отщёлкивает застёжки. — Да что за херня… — раздаётся сдавленный голос за спиной. Он оборачивается от своего баса и видит Намджуна с лицом полного шока. — Это не Роджер. — Ага, ну, это то, чем мы с Чонгуком занимались утром. Намджун переводит взгляд с Юнги на бас, потом присаживается рядом. — Господи, никогда бы не подумал, что доживу до дня, когда ты купишь себе что-то просто потому что хочешь, а не потому что надо. — Думаешь, я зря это сделал? Намджун качает головой, проводя пальцем по корпусу. Бас-гитара бледно-голубого цвета, почти зеленоватая, с белой панелью поверх. Юнги достаёт её из футляра и распутывает ремень, который снял с Роджера, тот самый, что был на Мередит с тех пор, как ему исполнилось 15. Ремень идеально встаёт на место. Он вешает гитару на шею, и радужная лента ярким контрастом выделяется на фоне его чёрной рубашки. — Ты взял её в рассрочку? — спрашивает Намджун. Юнги смущённо кивает. — Я всегда себе обещал, что обойдусь без этого, если смогу, но… не знаю, в последнее время я много думал. Я горбачусь, загоняю себя в могилу, и ради чего? Намджун просто улыбается, наблюдая, как Юнги прижимает пальцы к струнам, пробегаясь по знакомым мелодиям, но не извлекая ни звука. — Нет, ты всё правильно сделал. И с деньгами ты управляешься отлично, так что выплатишь быстро. Юнги чувствует, как у него вспыхивают щёки, и инстинктивно оглядывается, проверяя, заметил ли кто-то. Именно в этот момент он ловит взгляд Джина, с интересом рассматривающего новую бас-гитару. — Доброе утро, — мягко говорит Джин, с таким же мягким, но натянутым выражением лица. Будто он произносит это не искренне, а как дежурное приветствие - такое, которое используют, знакомясь с родителями друга или заходя в лифт с коллегой. — Утро, — бурчит Юнги, снова переключаясь на настройку баса. — Гитара классная, — Джин достаёт из чехла трубу, перебирает клапаны. — Рад, что ты решил побаловать себя. Юнги смотрит на инструмент, ощущая подступающее чувство вины, которое старается подавить. — Побаловал себя на 26 процентов годовых, скорее. Джин коротко смеётся. — Намджун прав: ты достаточно умный, чтобы не дать себя облапошить. Иногда нужно позволять себе рискованные покупки, иначе зачем тогда вкалывать по 50 часов в неделю? Юнги поднимает глаза на Джина, но тот не отрывает взгляда от инструмента в руках. В этот момент за их спинами раздаются голоса. Другие музыканты. Одетые в тяжёлую кожу, несмотря на палящий июльский зной, с татуировками, куда более тёмными, чем те, что тянутся по рёбрам Юнги. Это не злые перешёптывания, но дружелюбными их тоже не назовёшь. — Простите? — Джин распрямляется, поднимая трубу на уровень груди. — Что-то не так? — О, — говорит один из мужчин, которому явно под пятьдесят. — Мы просто не ожидали увидеть трубу на гей-рок-фестивале. И прежде чем Юнги успевает снять бас с шеи, прежде чем он может положить руку на плечо Джина в немой просьбе не встревать, Джин уже стоит перед мужчиной. — Ну, почему бы и нет. Мужчина переводит взгляд на своих товарищей, затем снова на Джина. — Просто у нас не самые лучшие воспоминания о классических музыкантах, наверное. Так что это… удивило. И потом, ты не особо… — он осекается. — Я не особо что? — Джин включает режим выступления: лицо выражает притворное недоумение, голова наклонена в сторону. Мужчина смотрит на себя - на кожаные ремни, перехлёстывающиеся по его покрытой густыми волосами груди, на друзей в кожаных брюках с вырезами в промежности. — Ну, полагаю, каждый выражает свою ориентацию по-разному. И в выражении Джина на долю секунды мелькает что-то… похожее на панику? Или это Юнги себе напридумывал? Но прежде чем Джин из-за этого впутается в ненужную стычку, Юнги делает шаг вперёд и становится рядом. — Привет, мы Bulletproof Boys, — говорит он, протягивая руку мужчине. Он чувствует, как Джин смотрит на него, но старается не заострять на этом внимание. — Мы один из разогревающих коллективов. — Мы Male Order. Выступаем чуть позже, но… ну, гей-группе трудно стать по-настоящему известной, даже если на сцене уже двадцать лет. Юнги сглатывает, подавляя собственное беспокойство, и пожимает мужчине руку. — Сокджин просто помогает нам попробовать новый звук, и выходит довольно неплохо, — он поворачивается к Джину и улыбается. — Верно? Джин кивает. — Да, я пришёл и кое-чему их научил. И вот уже его манера держаться снова становится дружелюбной. — Bulletproof Boys? — их окликает женщина в гарнитуре и с планшетом в руках. Короткие волосы подчёркивают множество серёжек в ушах. — На сцену. — Ну, удачи, парни, — говорит мужчина, похлопывая Юнги по плечу. — Надеюсь, всё пройдёт гладко. — Спасибо, — отвечает Джин. — Я использую свои умелые губы во благо. Мужчина морщится от вежливого отвращения, и Джин что-то бормочет себе под нос. — Не знаю, чего ты хотел добиться этим разговором. В итоге ты просто заставил пятидесятилетнего гея задуматься о том, как ты сосёшь. Джин бросает на него недовольный взгляд, когда они выходят на сцену. Юнги буравит взглядом бас-гитару, пока ещё одна неудачная нота гремит из динамиков под хриплый вокал Тэхёна. Когда ты рос в бедности, слишком легко поверить, что деньги могут решить всё. Но вот он, держит в руках инструмент, стоимостью с его годовую зарплату, а ноты звучат неправильно. Новые струны, к которым он ещё не привык, ощущаются чужими под пальцами, и строй сбивается. Одно дело - играть на дешёвом басе в гараже, другое - транслировать фальшивые ноты на весь фестиваль через профессиональное оборудование. Особенно когда инструмент настолько дорогой, что виноватым можешь быть только ты сам. Намджун то и дело бросает на него взгляды, проверяя, не довело ли его это до точки кипения. Юнги отмахивается, мол, занимайся своим делом. Остальные не совершают ошибок. Каждый аккорд звучит идеально, вокал Тэхёна стабилен. Но на этом всё. Обычно их песни наполнены живыми эмоциями, их личности просвечивают в каждом звуке, и тогда любые промахи прощаются. Но сейчас всё играется чётко по нотам - и оттого кажется пустым. Тэхён почти не двигается, вместо того чтобы, как обычно, метаться по сцене, а смех, который обычно раздаётся за ударной установкой в ответ на его выходки, сегодня отсутствует. Но хуже всего звучит игра Джина. Его отличает не техника, а именно тон: лёгкое вибрато, тонкие крещендо, наполняющие игру чувствами, и энергичные партии с резкими высокими нотами и стремительными пассажами. Но сейчас от этого не осталось и следа. Лицо Джина остаётся напряжённым, взгляд уходит куда-то вдаль, заметно дальше, чем сам Юнги. Звук его трубы плоский, в нём нет ни капли индивидуальности, и от этого всё кажется… неправильным. И пока Юнги теряется в мыслях, он снова слышит, как звучит его бас. Такты выдержаны идеально, но строй сбит. Всё в этом выступлении кажется расстроенным.

***

Хосок встречает их у выхода из шатра - сияющая улыбка, руки раскинуты для объятий. Но, уловив их мрачное настроение, его осанка слегка меняется. Друзья Юнги - шумные. Он вечно жалуется на это, но, возможно, именно поэтому они ему так нравятся. Когда он сам предпочитает молчать, они заполняют паузы. А когда хочется кричать и орать - они подхватывают и присоединяются. Но сейчас - тишина. В шатре слышались только защёлкивающиеся кофры, тихие обсуждения возможных изменений, мягкий, успокаивающий голос Чимина у уха Тэхёна. И Хосок это чувствует. Одни люди стараются перетянуть внимание на себя, чтобы разрядить атмосферу, а Хосок, наоборот, впитывает настроение окружающих и подстраивается под него. Поэтому, в лучших традициях Хосока, он начинает громче. Даже кричит от восторга, нарочито преувеличенно. — Вот они! Самая горячая гей-бойбэнд-новинка! — орёт так, чтобы его слышало полполя. — Ох, мои неприличные фантазии только что стали ещё неприличнее. Он подмигивает, раскидывает руки и сгребает в охапку сразу несколько человек. Юнги сдавленно стонет, оказываясь зажатым у него под мышкой, и начинает извиваться, пока не освобождается. Потом отряхивается, как будто очищается от контакта. Чонгук хихикает, когда Хосок зацеловывает его в щёки. — Эм… это было не лучшее наше выступление, — говорит Намджун, пока Хосок ослабляет хватку, позволяя ему выбраться. — Это был просто саундчек, — Юнги бросает взгляд на сцену, где драг-квин в обтягивающем платье и на огромных каблуках спокойно перемещается по площадке, исполняя проникновенную балладу. И ещё до того, как Намджун открывает рот, Юнги уже знает, о чём тот подумает. Она вкладывает душу в пение, даже на саундчеке. Даже без парика, макияжа и накладных бёдер, её голос заполняет пространство, и люди останавливаются, чтобы послушать. Юнги поворачивается к Намджуну и одаривает его многозначительным взглядом, чтобы тот не начинал лекцию, которую он уже мысленно воспроизвёл. Намджун только вздыхает. — Ладно, это было… не идеально. Но мы сыграли всё правильно, и, наверное, это главное. Давайте просто попробуем настроиться на нужный лад к вечеру, окей? Остальные молча кивают, не встречаясь с ним взглядом. — А где Джин? Все поворачиваются к Хосоку, который встаёт на цыпочки, пытаясь заглянуть за их головы. — О, — Намджун чешет затылок. —Мы ушли со сцены, он собрал трубу и ушёл. Думаю, вернулся в дом. Хосок заметно расстраивается. — Блин, а мы собирались поиграть в кольцеброс на член и заставить проигравшего платить за обед. Ну, ладно… — Подожди, вы что, договаривались? — Юнги сам слышит, как возмущение просачивается в его голос, и раздражается от этого ещё больше. — Ага, — Хосок переступает с ноги на ногу, его кислотно-зелёные желейные сандалии скользят по траве. — Я вообще-то хотел с ним поговорить с самого утра, но за последние месяцы понял, что лучший способ удержать его - пообещать еду. И тут Юнги накрывает волна вины. Он осознаёт, что так был погружён в себя, что даже не заметил, насколько Хосок и Джин сблизились. Что связь Джина с их компанией стала крепче, чем он думал. Хосок внимательно смотрит на него, взгляд серьёзный, как во время настройки аппаратуры или интервью в пабе. От этого взгляда у Юнги всегда мурашки. — О, смотрите! — Тэхён начинает подпрыгивать, указывая на вход, украшенный радужными шарами. Юнги смотрит на часы Касио - 13:00, а людей уже достаточно много. Тэхён снова подпрыгивает. — Это значит, что всё открылось? Что мы можем пойти исследовать территорию? Намджун ошарашенно моргает. — Ким Тэхён, ты взрослый мужик, всего на год младше меня. Почему ты спрашиваешь разрешения? Юнги отвлекается от их перепалки и наблюдает за тем, как люди проходят через вход, подставляя запястья, чтобы им надели браслеты. Он пытался представить фестиваль, но почему-то не задумывался о том, кто на него придёт. Ожидал, наверное, тех же людей, которых видел в гей-клубе, пока его не закрыли: кожа, бельё, латекс… но сейчас - день, и публика совсем другая. Он видит, как две женщины поднимают дочь, чтобы волонтёр надел ей браслет. Как двое пожилых мужчин, один с проседью, другой почти лысый, держась за руки, рассматривают винилы и спорят о чём-то. Женщина с лёгкой щетиной нагибается, чтобы намазать солнцезащитным кремом ребёнка, который сопротивляется. И у Юнги что-то сжимается в груди. Это не ночной клуб. Это то самое безопасное место, которое он сам всегда хотел создать. — Юнги, — Хосок оказывается прямо у его уха, и тот вздрагивает. Голос звучит жёстче, чем обычно. — Раз уж Джин свалил, и мы без понятия, почему, я думаю, нам с тобой стоит прогуляться по фестивалю. Его улыбка кажется ядовитой с такого расстояния. — Немного поболтаем. Юнги надеется, что остальные пойдут с ними, но Хосок бодро прощается. — Встретимся в доме позже! И тащит Юнги в другую сторону. Тот бросает на друзей умоляющий взгляд, но они даже не пытаются вмешаться. Фестиваль теперь выглядит по-другому, когда он наполнился людьми и разноцветными флагами, разбавляющими выгоревшую траву. Музыка доносится из дальнего угла, где небольшая группа играет, а люди танцуют, кружась в такт. Юнги как раз собирается пошутить про батут, который они только что прошли, сказать, что вечером дети устроят там побоище, как вдруг чувствует, что кто-то хватает его за воротник и со всей силы затаскивает внутрь надувной конструкции. — Какого хр... Хосок прыгает следом, оседлав его и прижимая к мягкому пластику. — Отпусти меня! — извивается Юнги, но забывает, насколько много у Хосока силы в ногах. Чертова фигура танцора скрывает, что он, блин, монстр. Колени впиваются Юнги в рёбра, а любые попытки вывернуться только делают ситуацию хуже. — У меня руки как палочки для канапе, ты их сломаешь! Хосок пожимает плечами, как будто вообще не напрягается, удерживая Юнги на месте. Больше всего Юнги злит то, что, скорее всего, так оно и есть. — Мне нравится. Напоминает ту ночь в девяносто четвёртом. — Хосок, — цедит Юнги сквозь зубы. — Не надо мне об этом напоминать. — О, ты имеешь в виду тот раз, когда ты напился, полез делать мне минет и начал рыдать, потому что у меня даже наполовину не встал? Юнги морщится. — Ублюдок. — Эй, ребята, — к ним наклоняется крупный мужчина, управляющий батутом. Контраст между его застенчивостью и бугрящимися под волосатыми руками мышцами был поразительным. — Мне, конечно, приятно вас слушать, но я вынужден попросить вас не заниматься оральным сексом на батуте. Хосок достаёт несколько купюр и протягивает мужчине, который в шоке их принимает. — Вот, не выпускай его отсюда ни под каким предлогом. Разве что если он начнет умирать. Хотя даже в этом случае можешь не суетиться. — Приятно иметь с вами дело, — мужчина кивает и становится у прохода, преграждая выход. — Только, пожалуйста, без телесных жидкостей. — Надеюсь, спермы не будет, но вот крови, возможно, чуть-чуть, — бросает Хосок, откидываясь назад и стягивая с Юнги обувь, прежде чем зашвырнуть её куда-то в сторону. — Эй! Они вообще-то дорогие! Хосок цокает языком, глядя вниз на Юнги зажатого между его бёдер. — Нет, не дорогие, ты жмот. И поскольку я знаю, что ты жмот, и ты только что видел, сколько я за это отвалил, ты пойдёшь туда и, блять, будешь получать удовольствие. Юнги сжимает губы в злости, но позволяет Хосоку поднять себя и запихнуть внутрь. — И зачем ты меня запер в бату… — начинает он, но Хосок уже застёгивает молнию за его спиной. Хосок идет прямо к нему, тычет пальцем в лицо. — Потому что Джин отказался от халявной еды. Он буквально сказал, что на его поминках не должно быть еды, потому что если он не сможет насладиться ею, то и никто не сможет. Так что что-то тут не так. И из-за странной атмосферы прошлой ночью я предполагаю, что после нашего ухода что-то случилось. — Ох, ну он опустился всего на пару минут, это даже не считается. Юнги прогоняет слова Хосока у себя в голове еще раз - и осознает ошибку. Резко вскакивает на ноги и пытается отступить подальше от широкой ухмылки Хосока. — Нет! Нет, я не это имел в виду... — Ага! — Хосок тут же рванул за ним, загоняя его в угол надувного замка. Подошел вплотную, палец по-прежнему направлен прямо в лицо Юнги, улыбка торжествующая. — Я так и знал! Ты его трахнул, да? — Нет! Как ты смеешь обвинять меня в таком! — Юнги прижимается к надувным стенам, молясь, чтобы они его поглотили. — Технически это он… ну, скорее он меня трахнул. Хосок хлопает Юнги ладонью по макушке и отходит. Юнги пользуется шансом, чтобы отпрыгнуть подальше. — Мы догадались, когда вернулись домой и увидели, что на кровати раскидана сумка для секса Чимина и Тэхена, а из нее пропали только бутылка лубриката и один презерватив. Вы двое буквально единственные, кто настолько ванильный, чтобы взять самое скучное. — Подожди, — Юнги прищуривается, потирая голову. — А ты-то откуда знаешь, что у них в сумке? — Неважно, — огрызается Хосок и начинает подпрыгивать с явной агрессией. — Важно то, что ты меня бесишь сразу на нескольких уровнях. — Господи, да можете вы уже перестать донимать меня разговорами о моих чувствах, когда тут есть Джин, которого тоже можно допрашивать? — Юнги осторожно отпрыгивает от Хосока, стараясь не завалиться на мягкий пол. — Чувствах? — Хосок смеется, падая на задницу и тут же снова подскакивая на ноги, будто ничего не было. — Нет, это ради сплетен и шанса узнать, каков Джин в постели. Я просто зол на тебя за то, что ты не пересказал мне каждую деталь. Хосок передергивается и морщится, как будто его только что стошнило от собственной реплики. — Как ты вообще мог подумать, что мне есть дело до твоих эмоций? Я просто хочу знать, что произошло. — Ну… — Юнги замедляет прыжки, сосредоточившись на одной точке. — Мы… разговаривали и пили вино… Он подпрыгивает от возмущения, но замок только лениво подбрасывает его в воздух. — Я не такой, как ты! Не могу обсуждать свою личную жизнь, будто это пересказ похотливого матча. Да, мы переспали. И да, это было потрясающе. И да, благодаря тебе сейчас каждый прыжок - это пытка для моего слабого и хрупкого тела, спасибо большое. — А что было после? Юнги постепенно замедляется, пока не останавливается совсем, вдавливая носками вязаных носков мягкий пол. — Ну, мы просто заснули. А потом проснулись, когда вы вернулись. И я просто сказал, что не стоит никому об этом рассказывать. Хосок прищуривается. — А с чего вдруг? Особенно мне. Ты же знаешь, как я люблю посткоитальные разборы. — Потому что я хотел обсудить это сначала с ним. Разобраться, что между нами, если вообще что-то есть, прежде чем подключать всех остальных и усложнять ситуацию. Но я даже не успел этого сказать. Он уже все для себя решил. Юнги чувствует, как в горле образуется ком. Но он не будет плакать. Не снова. — Ну, ну, — бормочет Хосок, осторожно приближаясь, губы поджаты, рука вытянута, словно он пытается погладить уличного кота, который может в любую секунду дать сдачи. Он хлопает Юнги по макушке. Когда тот дергается и отходит, Хосок тяжело вздыхает и расслабляется. — Ладно, прости, Юнги. Что он сказал? — «Снятие напряжения», — Юнги начинает ковырять ногтем кожу у большого пальца. — Сказал, что это было просто снятие напряжения. Что, наверное, логично, он же не говорит о своих чувствах… и вообще, он натурал, черт возьми. Может, он просто не хочет думать об этом дальше, чем секс на одну ночь. — Но ты же не из тех, кто спит с человеком на одну ночь, да? Юнги поднимает глаза и встречается взглядом с Хосоком. Между ними повисает понимание. — Нет. Нет, не особо. И прошлой ночью было слишком много эмоций, чтобы я мог просто списать это на секс, — он хмыкает, почесывая затылок. — Собственно, поэтому у нас с тобой и не получилось. Потому что я тогда разрыдался из-за твоего члена. Хосок пожимает плечами. — Ты не первый, кто плакал из-за моего члена, и не последний, — подмигивает он. Но когда Юнги лишь фыркает, даже не пытаясь изобразить нормальный смех, выражение лица Хосока тут же становится серьезным. — Я его убью. Юнги поднимает брови. — Думаю, это немного перебор. Мы оба понимали, что это просто секс, и я не рассчитывал, что мы поженимся и заведем два или три ребенка, но... — Нет, я злюсь не из-за тебя. Я злюсь на него. — Почему? Я так же переспал с ним, как и он со мной. Хосок больше не прыгает. Просто плюхается на пол. Юнги наблюдает, как он глубоко выдыхает, возится с торчащей ниткой в шве замка. Поэтому он приседает рядом, почти теряя равновесие, и накрывает ладонью руку Хосока. Хосок поднимает голову. Серьезность на его обычно улыбчивом лице выглядит чужеродно. — Ты хорошо говоришь о своих эмоциях, Юнги. Юнги фыркает. — Думаю, Намджун бы не согласился. Хосок качает головой. — Да нет, еще как согласился бы. Ты все чувствуешь очень сильно, тебе просто нужно время, чтобы во всем разобраться. Но когда разбираешься - ты открыт. Ты умеешь подбирать правильные слова. Я восхищаюсь этим. Это… — он морщится, почти шипит сквозь зубы. — Я не люблю эмоции. Юнги чувствует, как начинают ныть ноги, и сдается, садясь по-турецки напротив Хосока. — Спасибо, — бурчит он, избегая зрительного контакта. — Но Джин не такой, как ты. Он очень закрытый человек, проживает все в себе и не дал бы тебе возможности поговорить с ним, даже если бы ты хотел. Юнги качает головой. — Если честно, я вообще ничего о нем не знаю. То есть, знаю факты: работу, хобби, но не больше. Я никогда не могу понять, о чем он думает. Он словно загадка. — Думаю, у каждого есть свой способ давать понять, что у него на душе. У Джина - это его поступки. Нужно анализировать то, что он делает, чтобы понять, что он на самом деле хочет сказать. Ты хорош в словах, а он… артист. Юнги фыркает. — Еще бы. — Слушай, — Хосок тяжело вздыхает и придвигается ближе. — Скажу прямо: я с ним говорил. В лоб. И Чонгук тоже. Думаю, он просто боится, что люди увидят, что скрывается за образом, который он выставляет. И я его понимаю, потому что чувствую то же самое. Господи, я бы скорее сдох, чем дал людям понять, что когда-то испытывал эмоции к кому-то. Он намеренно делает себя загадкой - потому что труднее ранить то, что ты не понимаешь. Хосок смотрит на Юнги с намеком. — Ты никогда не думал, что, может, именно поэтому тебя к нему тянет? — Что? Потому что он какая-то городская легенда? — Потому что тебе хочется его разгадать. Юнги просто смотрит на Хосока, а потом, не выдержав, начинает водить пальцем по шву мягкого пола. — Что мне делать? — почти шепчет он. — Поговори с ним на его языке. — Ладно, время вышло, — раздается голос снаружи. Молния палатки приоткрыта, но тот, кто говорит, явно боится заглянуть внутрь. Влетает коробка с дезинфицирующими салфетками. — Пожалуйста, уберите сперму и кровь перед тем, как уйдете. Хосок оборачивается к Юнги с широкой ухмылкой. — Ну что, хочешь закончить то, что мы начали в девяносто четвертом? — он двигает бровями. Юнги встает, собирает всю свою энергию и прыгает вниз с такой силой, что Хосока подбрасывает в воздух.

***

Юнги возвращается один. Он почти поддался на уговоры Хосока пойти вместе, тревога от мысли оказаться наедине с Джином в доме давила слишком сильно. Но вина за то, что он испортил всем отдых, давила еще сильнее. А забрать с собой Хосока - человека, который расцветает в толпе и питается чужим весельем - означало бы только усугубить ситуацию. Обычно Юнги готов сделать что угодно, лишь бы не идти два с половиной километра под палящим солнцем, но пока с моря дует ветер, а он натягивает на уши наушники, сжатие в груди ослабевает впервые за неделю. Он идет по травянистым обочинам сельских дорог, но горизонт весь путь рассекает береговая линия. Он не чувствует себя так одиноко, как думал. Но когда он добирается до пляжного дома, все иначе. В гостиной разбросаны следы остальных: пустые бутылки, одежда, тарелки в раковине, но дом все равно пуст. Тихо. Юнги на всякий случай говорит в воздух «эй!» - вдруг Джин здесь. Проходит по комнатам, легко нажимая на двери, и с облегчением обнаруживает их пустыми. Часть его мозга беспокоится, куда мог уйти Джин, но он затыкает эти мысли. Просто достает из сумки блокнот и миди-клавиатуру, устраивается на диване, поджав ноги, и пробегается по музыке, которую должен был разобрать с Джином прошлой ночью, до… ну, до того, как тот встал на колени и взял в рот его член. Юнги старается не думать об этом, концентрируется на том, как звучали песни на саундчеке, делает заметки, которые обсудит с Намджуном, когда тот вернется с фестиваля. Но голова раскалывается - от солнца, от недосыпа, от стресса. Глаза не фокусируются. Он терпит минут тридцать, пока тупая боль не становится невыносимой, и сдается, волоча себя в спальню. Но когда он поднимается с дивана, из блокнота выскальзывает листок, падает на потертые полы. Юнги смотрит на нотные записи, на приписки Джина на полях, на пятна красного вина, впитавшиеся в бумагу. Он быстро засовывает страницу обратно, плюхается на кровать, заворачивается в одеяло и проваливается в сон. Юнги просыпается от того, что кто-то мягко трясет его за плечи. Он стонет, отворачивается, но слышит голос Тэхена. — Если ты не встанешь, мне придется снова обнять тебя сзади. Юнги взлетает так резко, что едва не падает с кровати. — Боже, — смеется Тэхен, склонившись над ним. По его щекам размазаны радужные полосы, на одной особенно заметно пятно, слишком близко к губам. — Что, обниматься со мной настолько ужасно? Юнги прищуривается. — Я не знаю, где ты был, и это меня пугает. — На фестивале! — оживляется Тэхен, игнорируя комментарий. — Вообще, я немного переживал. Когда никогда не был на чем-то подобном, очень легко себя накрутить. Но все оказалось совершенно не таким, как я ожидал, и это было… даже хорошо. Атмосфера такая расслабленная, всюду гей-пары с детьми, книжные лавки, благотворительные стенды… знаешь, чем-то похоже на ярмарку. Юнги ошарашенно поднимает на него взгляд. — Ты имеешь в виду ту самую ярмарку, на которой нас попросили перестать играть, потому что мы «не то, что они искали»? — Ну, ладно, не настолько. Но в плане формата? Да. Как ярмарка, только без гомофобии и на самом деле веселая. Юнги смотрит на его довольную улыбку и понимает, что не может злиться. — Зачем ты меня разбудил? — Я не хотел. Просто думал, что ты устал после того, как Джин разнес тебя в щепки прошлой ночью. Юнги разевает рот, ожидая услышать что-то вроде «мы думали, ты умер, и спорили, кому достанется твоя коллекция пластинок» или «нужно забрать Чимина из участка, и неважно, почему». — Ты тоже знаешь? Тэхен закатывает глаза. — Да все знают. Вы не особо старались это скрыть. У тебя шея выглядит так, будто вампир устроил на ней пир. Юнги фыркает, задирает футболку до подбородка. — Ну и толку с нашего «давай никому не расскажем»? — В общем, уже довольно поздно. Мы дали тебе поспать почти весь день, но решили разбудить, чтобы ты успел поужинать и подготовиться к вечеру. — Джин… — начинает Юнги. Тэхён качает головой. — Пока нет. Он не говорил, куда ушёл, но, кажется, на фестивале его не было. Юнги раздражённо выдыхает, позволяя тревоге прорваться сквозь свою привычную отстранённость. — И здесь его тоже не было. Тэхён переводит взгляд на стену, наблюдая, как по ней медленно спускается паук. — Он странный. Когда он впервые приехал к Чонгуку в универ, я подумал, что он скучный. Сплошные серые костюмы и ворчание. Но за последние месяцы я понял, что он просто совершенно непредсказуемый. — Как будто хочется его разгадать, — пробормотал Юнги. Тэхён задумчиво кивает. — Да, не думаю, что раньше задумывался об этом в таком направлении. Я всегда считал, что его главное обаяние - это харизма. Ну и деньги, конечно, — Тэхён дёргает бровями. — Но, наверное, ты прав. Может, именно эта непостижимость и цепляет. Знаешь, как когда находишь на чердаке бабушки запертый ящик и тратишь четыре часа на то, чтобы вскрыть его, потому что уверен: либо она беглая королева, либо ведьма. Юнги пристально смотрит на него, а Тэхён - на стену, с широко распахнутыми глазами. — Это была секс-игрушка со времен войны, да? Тэхён безмолвно кивает. — Тэхен! — раздаётся из кухни голос Чимина. — Если он ещё спит, просто закинь его на плечо, а мы раздробим еду и зальём ему в горло! — Хочешь, покормлю тебя, как птенца? — ухмыляется Тэхен, наклоняясь к Юнги. Тот с отвращением морщится и уходит в гостиную. В отличие от завтрака, за ужином стоит шум. Юнги сидит на стуле, слушая, как Чимин рассказывает про книгу по ЛГБТ-психологии, которую нашёл, и размышляет, как её использовать в своей магистерской диссертации. Чонгук сидит на полу, скрестив ноги, одной рукой доедает рамен, другой перебирает палитры теней. — Это что там у вас происходит? — Юнги наклоняется к Намджуну, наблюдая, как Чонгук набирает кисточкой пигмент и размазывает его по тыльной стороне ладони. — Чонгук разговорился с драг-квин и попросил посмотреть её косметику. Ну а ты же знаешь, какой он... дай ему что-то творческое, и через час он доведёт это до совершенства. Решил поменять образ для выступлений, а потом внезапно осознал, что макияж - это тоже искусство. Так что теперь тренируется перед вечером. — Вы поговорили? Намджун откусывает ещё кусок еды, раздумчиво наклоняя голову. — Да...? Но... мы просто согласились, что ему лучше пройти стажировку со мной летом просто как друзья. — Ты последние две недели пилил меня за здоровое общение, и мы оба знаем, что этого недостаточно. Намджун вздыхает прямо в тарелку. — Знаю. Но пока это всё, что я могу сделать. В этот момент дверь открывается, и Джин заходит в комнату, ставя футляр от трубы с глухим стуком. Он не обращает внимания на тишину, на то, что все смотрят на него, а просто берёт с кухни миску с лапшой и садится на пол, прислонившись спиной к двери. Проходит несколько секунд, прежде чем он осознаёт, что все в зале внимательно следят за ним. — Что? — говорит он, с лапшой, свисающей изо рта. — Мне нельзя есть? Хосок моргает. — Ну, вообще-то мы оставили это тебе, но тебя не было с самого саундчека. Где, чёрт возьми, ты пропадал? Мы же договаривались пообедать. Джин глотает лапшу. — Блин, простите, я вообще забыл. Я репетировал. — Репетировал? — в шоке переспрашивает Намджун. — Ты ушёл пять часов назад. Джин выпрямляется, делая нарочито возмущённое лицо. — Ну извините, Ким Намджун, но я не могу позволить вам меня затмить. Вы, может, и считаете себя звёздами шоу, но на самом деле вы всего лишь мои бэк-танцоры, и без меня вы - ничто. Чонгук хихикает, и серьёзное выражение Джина тут же рушится, он тоже улыбается. — Разве это не испортит тебе губы перед выступлением? — спрашивает Намджун, вглядываясь в его лицо. — После того концерта ты говорил, что, если слишком долго играть, губы потом болят, и становится сложнее. Джин мотает головой, громко втягивая в себя ещё порцию лапши. — Всё нормально, не переживай. Я вас не подведу. Юнги вспоминает слова Хосока в душном воздухе батута. Он наблюдает, как Джин комментирует макияж Чонгука, утверждая, что тот в школе должен был лучше учить теорию цвета. Видит, как Джин ловко отвлекает внимание от себя и направляет его туда, куда сам хочет. И когда разговор превращается в бурное обсуждение того, сочетаются ли розовый и голубой или это вообще неважно, Юнги смотрит на Джина, который расслабляется, едва взгляды с него уходят. Тот облокачивается на стекло балконной двери, прижимает тыльную сторону ладони к губам, морщится от остроты лапши. Он смеётся, когда того требует ситуация, вставляет колкие комментарии, чтобы снова раздразнить Чонгука, но всё больше отстраняется. Юнги любит побеждать. Вот почему он так хорошо научился жульничать, находить лазейки, чтобы выйти победителем. Но только сейчас до него доходит, что, возможно, Джин делает то же самое - только ему не нужна победа, ему просто страшно проиграть. Если Юнги мухлюет в Монополии, чтобы получить 200 за проход по кругу, или дорисовывает скрытые подсказки в Крокодиле, чтобы партнёр угадал слово, даже не осознавая, как, то Джин всего лишь старается обезопасить себя. Даже вчера вечером он хотел поцеловать Юнги за несколько часов до того, как это случилось. Но он не сделал этого. Он флиртовал, играл, чтобы заставить Юнги уступить первым. Потому что поцеловать первым - значит проиграть, но не поцеловать вообще - ещё хуже. Он застрял в ненавистной работе, но зарабатывает в год больше, чем Юнги за всю жизнь. Юнги движет жгучее желание вырваться с самого дна, а Джин просто пытается удержаться на плаву. Он не хочет проиграть. Юнги делает выбор. С грохотом ставит на стол недоеденную лапшу и с решительным видом уходит в спальню. Когда он возвращается, то раздаёт Чонгуку и Намджуну листы с аккордами и схемами игры, а затем подходит к Джину и вручает ему нотную запись. — Что это? — Джин разглядывает строчки, испачканные вином и его собственными пометками. — Это та песня, которую ты вчера показывал? — Ага. Мы её сыграем сегодня. — Подожди, но мы её не знаем, — вмешивается Намджун, пытаясь заглянуть в ноты. — Как мы вообще... — Там же не было слов, — тихо говорит Джин. Юнги пожимает плечами. — Ну… я соврал. Он разворачивается и направляется обратно в комнату, пробормотав что-то про одежду и сборы. Но они все наверняка знают, что он тут же прижимается спиной к закрытой двери, глубоко выдыхая, тщетно пытаясь успокоить сердце. Иногда, чтобы победить, нужно рискнуть проиграть всё.

***

Когда они показывают браслеты охране на входе, фестиваль уже кажется совсем другим местом под закатным солнцем. Они пробираются сквозь куда более плотную толпу - меньше семей, больше парочек и одиночек в минимуме одежды и максимуме радуги. Даже палатки сменились: на месте книжных теперь бары, а вместо фондов помощи ЛГБТ+ подросткам - стенды с презервативами, дентальными дамами и листовками про безопасный секс. Хотя остатки дневного света ещё висят в воздухе, над ними загораются радужные гирлянды, отмечая путь к главной сцене. — Вернон! — кричит Хосок, завидев знакомого, и один из техников, склонившийся над усилителем, тут же машет ему. — Как он это делает? — спрашивает Намджун у Юнги, наблюдая, как Хосок одним прыжком оказывается на сцене и заключает Вернона в объятия. — Просто так легко заводит друзей? — Без понятия. Он просто любит людей, — Намджун, видимо, только сейчас замечает аутфит Вернона - худи тай-дай под пиджаком - и машинально сравнивает с сегодняшним образом Хосока: джинсовые шорты и огромная футболка с Кермитом, заправленная внутрь. — Может, у них связь на почве интересных модных решений. К тому же, говорят, Вернон встречается с организатором, который ведёт кучу мероприятий в округе. Так что Хосок не только друзей заводит, но и полезные связи находит. Умный мужик. Остальные протискиваются в гримерку, оседая в углу, который застолбили ещё днём. Атмосфера здесь куда легче, чем в прошлый раз, и трое младших взахлёб болтают: Тэхён благодарит Чонгука за крутой макияж, идеально подходящий к его огромному белому платью и розовому боа. — И розовый глиттер под цвет моих каблуков, — добавляет он, закидывая в воздух ногу в сетчатом чулке и сексуально-розовых латексных ботфортах, хлопая сверкающими ресницами. Чонгук выглядит проще: чёрная рубашка, небрежно заправленная в узкие кожаные брюки, подчёркивающие каждую линию мускулов. Когда он отказался от нагрудного хомута, сославшись на неудобство при игре на барабанах, Тэхён без труда откопал альтернативный вариант - ремни на ногу. — Джин, а ты когда переодеваться собираешься? — спрашивает Тэхён, наблюдая, как тот вытаскивает трубу и дует в неё, проверяя звук. — Чего? — Джин опускает взгляд на свою растянутую футболку и рваные джинсы. — Я вообще-то в этом планировал. Курт Кобейн же так ходил, правильно? — Да, — отвечает Чимин таким тоном, что очевидно: его это не устраивает. — Но он, во-первых, называл себя «геем в душе», а во-вторых, никогда не выступал на концерте для ЛГБТ-рокеров. И я считаю, что пойти на сцену в этих сандалиях - чистой воды гомофобия. Джин обречённо вздыхает, протягивая руку. Чимин тут же хватается за неё и тянет его за собой. — Спасибо. Скоро вернёмся, ребят. В этот раз я подготовился заранее и выбрал для него образ, так что осталось только переодеть эту ходячую греческую статую. Уже скучаю! — с этими словами Чимин посылает воздушный поцелуй, а Тэхён с Чонгуком весело бегут следом за ними, подшучивая над мучениями Джина. — Тэхён показал мне с Чонгуком текст. Юнги тут же поворачивает голову к Намджуну. Когда смысл слов доходит до него, он неодобрительно цокает. — Господи, ну ты вообще не теряешь времени, да? Намджун вздыхает, опуская взгляд. В отличие от других, они с Юнги не выделяются в одежде. Чёрный тотал-лук, волосы Намджуна зачесаны назад, но он не смог избежать красного хомута, который Тэхён ловко зацепил ему на шею и грудь. А Юнги и вовсе легко отделался - всего лишь радужный бомбер поверх белой рубашки. Только вот пришлось разрешить Чимину затащить его волосы в укладку и нагрузить уши серёжками. — Маленький засранец. Я знал, что ему нельзя доверять. Намджун усмехается, перебирая струны гитары. Аккорды сливаются с шумом остальных музыкантов, настраивающих инструменты. — Он просто хотел, чтобы мы прочувствовали эмоции, которые ты вложил в эту песню. Это справедливо, если мы хотим выжать из неё максимум. Юнги задумчиво гудит, присаживаясь рядом и в пятый раз за день подтягивая бас. — Ладно, ладно, возможно, ты прав. Просто хотел остаться загадочным. — Ну, Джину мы ничего не показали. Так что твой грандиозный драматический план ещё не полностью разрушен. Только слегка подкорректирован - ровно настолько, чтобы он имел шансы сработать. Юнги перебирает струны, пробуя прочувствовать инструмент. Может, стоило сделать, как Джин, и гонять партии до кровавых мозолей на пальцах? — Текст прекрасный, Юнги. У тебя совсем другой стиль, чем у меня. Ты будто берёшь минимум слов, но ставишь их так, что они звучат сильнее. Почему ты не хотел исполнить её с самого начала? Хосок сказал, что ты показывал её ему ещё давным-давно, но мне ни слова. Юнги трет глаза - подводка, которой его изукрасил Чонгук, начинает чесаться. — Я вообще не собирался её петь. Но потом Хосок запер меня в батутах, и… — Подожди, так это из-за тебя утром закрыли батут? Охранник сказал, что там два мужика устраивали гомоэротический рестлинг. Дети были в трауре. — Сейчас вообще не об этом, Джун, — Намджун вздыхает, но не перебивает. — Я никогда всерьёз не верил, что секс с Джином снимет напряжение. Просто внушил себе это, чтобы оправдать импульсивность и хоть раз сделать то, чего хочу, не раскладывая всё по полочкам, — он снова берётся за бас, поправляя струны, подгулявшие от жары. — Позволил себе быть спонтанным. Но Хосок напомнил, что мы с Джином общаемся по-разному. Я сильнее в словах, он - в поступках. Ну… может, это их объединит. Когда остальные наконец возвращаются в шатёр, первый артист уже выступает. Чимин заходит первым - расслабленно, с лёгкой ухмылкой, которая слишком часто предвещала катастрофу. — Я тебе не доверяю. И этому выражению лица - тоже. — Почему, Юнги? — Чимин распахивает глаза, изображая невинность. Губы надуваются в наигранной обиде, но походка остаётся грациозно-ленивой. — Я вообще не понимаю, о чём ты. — Ты пошёл на магистратуру по психологии, чтобы довести искусство манипуляции до идеала. И это не я драматизирую, ты сам мне это говорил. Чимин - маленький, хрупкий на вид, но умеет привлекать к себе всё внимание безо всяких усилий. А в паре с его врождённым пониманием человеческой психики - просто оружие массового поражения. — Я не понимаю, о чём ты, — повторяет он, утягивая Тэхёна в угол, обнимая его и прижимаясь губами к шее. — Чимин - худшее, что случалось с Тэхёном, — бормочет Юнги, обращаясь к Намджуну, который пытается разглядеть выступающую на сцене группу. — Да брось, Юнги, они же идеально подходят друг другу. — Вот именно это меня и беспокоит. Внезапная вспышка света бьёт в глаза, и Юнги на секунду зажмуривается, заслоняя лицо рукой. Когда он снова открывает глаза, зрение привыкает к свету, и он понимает, что луч прорезал полумрак шатра, на мгновение озарив латунный раструб трубы. Даже сейчас инструмент сверкает в приглушённом свете, и узор из лилий, тянущийся вдоль трубок, отчётливо виден. Но дело не в этом. Дело в том, что Юнги больше не может отвести глаз. — Неплохо получилось, да? — раздаётся у него над ухом низкий, тягучий голос Чимина. — Как официальный стилист группы… — Это не должность. — …я не мог позволить, чтобы кто-то вышел на сцену в шлёпанцах. Я бы сказал, что у меня отлично получилось сделать его чуточку гейским, правда? Но в этом-то и проблема. Юнги ничего не может сказать. Как и в тот раз, образ довольно простой: чёрная шёлковая рубашка свободно ложится по плечам Джина, но удерживается кожаным хомутом с заклёпками, пересекающим его грудь. Несколько расстёгнутых пуговиц позволяют ткани небрежно сползать с ключиц, и Юнги замечает на них маленькие синяки, оставленные им прошлой ночью. Но хуже всего - толстый чёрный ошейник, плотно сидящий на шее. Джин тот, чью шею окольцовывает чокер, но дышать почему-то не может Юнги. — Охренеть, — раздаётся громкий голос от сцены. Юнги оборачивается и видит, как Хосок спускается по ступенькам. Он в открытую осматривает Джина с головы до ног и присвистывает, отодвигая свою неоново-зелёную панамку. — Ким Сокджин. Знаешь, ты и так всегда чертовски красивый, но сейчас? Сейчас ты просто как самое дорогое блюдо в ресторане, и мне хочется тебя сожрать. Джин смеётся, но Юнги замечает, как у него пылают уши. Солнце играет в серьге, свисающей с мочки - вместо лаконичного кольца, что было в прошлый раз, теперь там серьга с цепочками, доходящими до плеч. Из чиминовой коллекции, скорее всего. — Тут ужасно жарко, — пробормотал Юнги, запнувшись на словах. — Вам не жарко? Ожидая услышать ответ только от Намджуна, он с удивлением замечает, что отвечает Джин. — Ну… немного? — он слегка щурится, и Юнги замечает тщательно растушёванный фиолетовый карандаш по нижнему веку. Подчёркнутые брови делают выражение лица резче, чем, возможно, хотелось бы Джину. — Но сейчас июль, и мы в шатре, так что логично. Юнги стирает пот с затылка, чувствуя, как он противно скользит по спине. Оглядывает Намджуна - тот тоже немного вспотел, но явно не настолько. Юнги мысленно ругает себя. — Я, наверное, выйду на минутку… — говорит он, поёрзывая в прилипшей к телу рубашке. — Думаю, у нас нет… — Bulletproof Boys? К ним подходит невысокий мужчина с круглым лицом и светлыми волосами, в руках - планшет, на бедре - рация, трещащая голосами команды. Его розовый костюм сидит безупречно. Намджун встаёт, отряхивает джинсы. — Да, это мы. — Вы выходите через две минуты. — А нельзя чуть позже? — спрашивает Юнги и кладёт руку ему на руку. Мужчина в ужасе смотрит на неё, а потом тут же стряхивает. — Ой, конечно! Я просто подстрою весь тайминг фестиваля под одну группу, шикарная идея! — почти выкрикивает он, картинно размахивая руками. Потом резкий энтузиазм гаснет, и раздражённая гримаса застывает на его лице. — Выходите через минуту. Намджун кивает в извинение и снова поворачивается к сцене, заговорив в рацию. — Времени выйти на воздух нет, Юнги, — тяжело выдыхает он, наблюдая, как предыдущая группа уходит со сцены. — Всё, пошло. Юнги поднимает бас и вешает ремень на плечо, позволяя тяжести инструмента заземлить себя. В этом образе он смотрится гармонично. Он чувствует, что заслуживает быть здесь, наравне с другими музыкантами. Но в целом это не имеет значения. В Прошлом его старый бас был единственной вещью, которую он любил и которая никогда не покидала его. Но сейчас - После. И, оглядываясь на друзей, видя, как они разминаются или выполняют перед выступлением свои привычные ритуалы, пытаясь справиться с нервами, он вдруг осознаёт: музыка уже ничего не значит. Они могут провалить этот концерт. Они могут лишиться возможности играть. Но если это не изменит того, что он вернётся домой и увидит пятерых парней, смотрящих документалки про природу и уплетающих еду, на которую он пахал - тогда и к чёрту музыку. Шорох заставляет его снова посмотреть на Джина, который продувает трубу, перебирая клапаны. И вот тут, в груди, появляется чувство. Такое, которое он не хочет признавать. Осознание того, что, возможно, в его жизни появились новые вещи, которые он не хочет отпускать. — Ладно, — выдыхает он. — Погнали, Джун. Намджун морщит лоб, явно перегоняя в голове миллион мыслей, а потом делает шаг к сцене. Для Юнги сцена - это уголок в сомнительном пабе, отгороженный стульями. В лучшем случае - приподнятая платформа в боковом зале, откуда люди могут выйти так же легко, как зашли. Как бы то ни было, никто не приходит туда ради них, и они существуют скорее как фоновый шум. Но сейчас, когда последние отблески солнца исчезают за горизонтом, а сцену заливает ослепительный свет, всё это кажется чем-то из другой реальности. Как будто сам смысл слова «сцена» изменился. Он подключает бас и пробегает пальцами по струнам, пока остальные занимают свои места. Глаза потихоньку привыкают к свету. Они здесь всего лишь разогрев, никто специально на них не пришёл, но перед сценой уже собралась добрая половина сотни человек. И они не бродят между палатками, а смотрят прямо на них. Встречают их аплодисментами, хотя даже не знают, кто они такие. И самое важное - у многих на лицах и одежде радуга. Кто-то даже покрасил отдельные пряди волос в цвета флага. — Надо было мне тоже так сделать, — слышит он, как Тэхён шепчет Чонгуку. — Мои пастельные волосы даже рядом не стоят. Наконец, перед ним публика, о которой он всегда мечтал, но не верил, что когда-нибудь получит. И ему интересно: даже если их больше не позовут, может, в следующем году людей станет больше? Может, всё разрастётся - больше гостей, больше музыки, больше артистов? Как эти фестивали будут выглядеть через десять, двадцать лет? И сейчас он - часть этого. — Юнги, твоё лицо сейчас как раз такое, какое бывает, когда ты зарываешься в мысли настолько глубоко, что вот-вот отправишь себя в экзистенциальный кризис, — говорит Намджун и кладёт руку ему на плечо. По сцене раздаются целеустремлённые шаги, и Юнги поднимает голову, чтобы увидеть, как Джин проходит мимо него. Он просто занимает своё место, но делает это так, что каждый взгляд оказывается прикован к нему. Юнги уже понял одну вещь о выступающих: если они нервничают, то стараются направить внимание на себя осознанно. На Джине это заметно - покрасневшие уши, отсутствие зрительного контакта, нервный смешок. Но держится он прямо, подмигивает залу. И, судя по волчьему свисту из толпы, наслаждается этим. — Ты же понимаешь, да? — чуть слышно говорит Юнги Намджуну. Почти выдыхает, словно мысль вырвалась, прежде чем он успел её отфильтровать. Намджун прослеживает его взгляд, потом смотрит на публику. — Понимаю, — отвечает он, похлопав Юнги по плечу, и уходит на другую сторону сцены. — В этот раз не осуждаю. Как пройдёт выступление, чаще всего зависит не от музыканта, а от публики. Если не зацепить людей в первые минуты, то потом их уже не удержать, и остается просто играть для пустой комнаты. Обычно они проигрывали битву за внимание ещё до того, как выходили на сцену. Но как только Намджун берёт микрофон и объявляет группу, зал моментально отвечает одобрительными возгласами. И они звучат не просто из вежливости или чтобы заполнить тишину, а потому что люди действительно заинтересованы. И до того, как прозвучала хоть одна нота, Юнги уже чувствует, что это аудитория, которая на их стороне, а не та, перед которой нужно заслуживать уважение. И от этого вдруг становится спокойнее. Судя по широкой ухмылке, которую им бросает Тэхён, он не один такой. Они проходят по сету, играют свои обычные треки, и Юнги благодарен за эту привычность. Новая гитара поначалу кажется чужой, но уже через пару песен он находит нужные точки, прижимает струны как надо, подстраивается под инструмент. А когда немного отпускает волнение, и бас начинает звучать так, как ему хочется, становится ясно, что оно того стоило. Что инструмент стоит своих денег. Музыкант хорош ровно настолько, насколько хороша его публика, думает Юнги. Пустые пластиковые стулья в боковых залах пабов. Офисные работники, которых раздражает, что их пятничные посиделки кто-то прерывает музыкой. И теперь - поле, где люди внимательны, где танцуют под более ритмичные треки и аплодируют в правильных местах. Всё это помогает, даёт силы. Напоминает, почему он вообще любит играть. Почему все эти часы репетиций, мозоли на пальцах и бесконечные споры вдруг начинают стоить того, когда видишь, как аудитория поёт вместе с тобой. Но сет проходит быстрее, чем Юнги ожидал, и тревога возвращается. Они решили закончить медленной песней - это риск. Но последняя песня - именно та, которая останется в памяти. Если люди забудут всё остальное, он хочет, чтобы они запомнили хотя бы эту. Это, наверное, эгоистично, но он вложил в неё так много себя, что хочет, чтобы она что-то значила. Обратно дороги нет. — У нас осталась последняя песня, — говорит Тэхён хрипловатым голосом в микрофон. Его обычное преувеличенное выражение лица исчезло - теперь он смотрит строго, будто бы прямо в камеру, которую Юнги не видит. — Это новая песня, мы её ещё ни разу не исполняли. Написана нашим гениальным басистом. Юнги вздыхает и машет рукой на приветственный отклик зала. — Спасибо, что были с нами, — продолжает Тэхён. — Оставим вас с этой песней. На этот раз вступает не Чонгук. Тэхён касается одной струны, пробует звук. Вокруг неё - шероховатая хрипотца. Тёмный, тягучий звук. Он цепляется за него голосом, поджимает губу. Но это не про любовь. Проблема любовных песен в том, что их слишком много. Они все сливаются в один предсказуемый шаблон, где смысл теряется в формате. И хотя Юнги встречался с девушками, всё это никогда не отражало его личный опыт любви. Это не про мимолётные взгляды через комнату, которые будто предначертаны судьбой, и не про подростков, которые растут бок о бок. Это про номера, записанные на клочке бумаги в тёмных ванных, и про взгляды, полные решимости, в потных, душных клубах, спрятанных на задворках города ради безопасности. Такие песни не пишут. Поэтому он их не напишет. Но когда вся группа вступает вместе с Тэхёном, он думает, что если кто-то воспримет это как песню о любви, он не будет против. Музыка прекрасна тем, что одна и та же композиция может значить тысячу разных вещей для тысячи разных людей. Для него это песня про бег. Про то, как можно так зациклиться на движении вперёд, что перестаёшь замечать, что происходит вокруг. Но он намеренно не дал чёткого направления этому бегу - кто-то, возможно, увидит в нём побег от чего-то, что стоит за спиной. И если честно, сам Юнги так и не решил, что именно представлял, когда писал её. Главное было одно: продолжать двигаться. Но ему тяжело держать басовую линию, когда краем глаза он замечает движение Джина. Юнги бросает быстрый взгляд, но, как обычно, на лице Джина ничего не отражается - только сосредоточенность, направленная на Тэхёна, чей голос становится менее чувственным и приобретает чуть больше хрипотцы. Чувство странное. Кроме Тэхёна, никто не видел текст до сегодняшнего дня. А теперь он разносится над полем, заполняя пространство между сотнями людей. В толпе вспыхивают огоньки - Юнги соображает, что это зажигалки, которыми зрители медленно покачивают из стороны в сторону. Песня, в которую он вложил столько себя, внезапно кажется чужой за пределами его головы. Но Тэхён смотрит на него с улыбкой, пропевая строчку о весе ожиданий, давящих на молодые плечи, и это облегчает Юнги дыхание. В припеве звучат строки о том, как продолжаешь двигаться вперёд, даже когда силы уже на исходе. Толпа быстро подхватывает повторяющееся «nevermind» и распевает его вместе с Тэхёном. Второй куплет заканчивается быстрее, чем Юнги ожидал. Он знает, что будет дальше, и ему кажется, что ритм замедляется. Он машинально смотрит на Джина, который обычно даёт ему уверенность, и впервые позволяет своим сомнениям прорваться наружу. Но Джин сосредоточен на какой-то точке на сцене, что-то тихо бормочет себе под нос, косится на записи, сделанные ручкой на его левой руке. А затем делает глубокий вдох, подносит инструмент к губам и начинает играть. Пальцы Юнги спотыкаются по струнам, пока он слушает. А затем он просто замирает. Нет смысла играть - никто всё равно не обратит на него внимания, когда все взгляды прикованы к Джину. Разве что Намджун пытается повторить басовую линию на электрогитаре. Чёрт с ним, думает Юнги. Манера игры Джина - это плавные линии и изящные изгибы, словно современное искусство, которое он видел в галереях, куда его таскали Намджун и Тэхён. Юнги закрывает глаза и просто слушает, как Джин добавляет вибрато, играет с динамикой, переосмысливает его собственные наброски. И это… это завораживает. Это даже не чувство - нечто другое. Как-то летом он, Намджун и Хосок случайно оказались свободны в один вечер. Они лежали на вершине холма, там, где асфальтированные дорожки сменяются лесной гущей, и передавали друг другу косяк. Они молча наблюдали, как небо меняет цвета: от светло-голубого к красному, жёлтому, розовому, а затем к такому насыщенно-синему, что его ещё не смогли запечатлеть ни одни чернила. В том состоянии Юнги ощущал каждую травинку, касающуюся его кожи. И под слоем расслабленности, тепла и красок было что-то ещё - нечто огромное и необъяснимое, то, чему он не мог дать название. Он не хотел плакать. Просто чувствовал всё очень остро - небо, землю, людей рядом. И вот, три года спустя, он чувствует это снова. На сцене, среди людей, разрисованных радужными цветами. Так можно описать игру Джина.

***

После выступления Юнги не может понять, были ли аплодисменты искренними или просто вежливым жестом. Но, если честно, сейчас ему плевать. Главное, что их не освистали, а вся группа, выходя за сцену, заряжена невероятной энергией. Обычно выступления выматывают Юнги, но сейчас он чувствует не усталость, а возбуждение. Он забывает о том, что толпа была слишком тихой во время их новой песни. О том, что в голове промелькнула мысль: «мы звучали лучше, чем за долгое время». Ему хочется держаться за этот момент. Но Хосок не даёт ему уйти в себя. Он буквально бросается на Юнги, визжа. — Ты, маленький, гениальный ублюдок! — и со звонким чмоком целует его в щёку. Юнги раздражённо цокает, но злиться всерьёз не может. — Ты наконец-то родил своего ребёнка, и все его обожают! — Ужасный выбор слов, — фыркает Юнги. — Толпа была слишком тихой, — добавляет он уже серьёзнее. Хосок отступает и смотрит на него так, будто Юнги только что заявил, что Джордж Майкл был натуралом. — Ты серьёзно, Юнги? Это эмоциональная песня. Ты правда думал, что люди будут орать, когда ты поёшь о страхе разочаровать близких? Нет, они молчали, потому что хотели услышать тебя. А ещё… — Хосок многозначительно смотрит в сторону сцены. — …услышать всё то чертовски сексуальное, что вытворял Джин. — Ладно, вы, ребята, отлично справились, и так далее, и так далее, и вся эта вдохновляющая чушь, которую вам хочется услышать, — ворчит организатор, обращаясь скорее к своему планшету, чем к группе. Его костюм помят, а волосы больше не так идеально обрамляют его круглое лицо, как несколько часов назад. — Из-за вашего душераздирающего, но абсолютно спонтанного выхода на бис, который, между прочим, вы со мной не согласовали, я теперь отстаю на 4,6 мину... Он не успевает договорить, потому что тот самый техник – Винсент, кажется? – притягивает его к себе и целует в макушку. — Сынгкван, расслабься. Просто найми ещё парочку драг-квин разносить коктейли, и никто даже не заметит. Ты шикарно справляешься, детка. — Я люблю тебя, Вернон, но я так переживаю, что... Вернон не даёт ему договорить – снимает свои ярко-красные солнцезащитные очки и аккуратно надевает их на нос Сынгквана. — Идеально. Теперь ты не сможешь рассмотреть ту кучу красных исправлений, которыми изрисовал расписание, и наконец-то успокоишься. Они совершенно не подходят друг другу. Юнги наблюдает, как плечи Сынгквана опускаются, когда тот позволяет своему парню притянуть его ещё ближе, пока его подбородок не оказывается у него на макушке. Когда они отстраняются, на лососевом костюме Сынгквана появляется слабый оранжевый след – видимо, от Доритос со стола с закусками. Он отступает назад, смотрит на Вернона – теперь гораздо спокойнее. Говорят, что противоположности притягиваются, и Юнги думает, что, возможно, в этом клише есть доля правды. — Так, — говорит Сынгкван, приближаясь к Тэхёну, его голос теперь мягче. — Мне поручено выяснить, кто написал ту последнюю песню, которая немного подпортила мне расписание. Тэхён, сияя гордой улыбкой, указывает на Юнги. — Прекрасно. Тут есть кое-кто, кто хочет с тобой поговорить.

***

Когда Юнги наконец выходит из палатки, он видит, как остальные ребята окружены людьми с широкими улыбками. Он ловит лишь обрывки разговоров, но, судя по тому, как Чонгук втянул плечи и расплывается в широкой ухмылке, девушки, с которыми он болтает, явно его расхваливают. Приблизившись, Юнги слышит, как Намджун представляет его молодой девушке, которая рассказывает свою историю каминг-аута и как в текстах он случайно описал часть её жизни. Один парень говорит, что разрыдался на «Sorry To Butt In», потому что та напомнила ему о его первой – не самой удачной – встрече с анальным сексом. Но в основном все говорят о последней песне. Делятся своими историями, а Юнги старается запомнить каждую и спрятать в голове для будущих текстов. Думает, что хочет написать песню для каждого человека, который к ним подошёл. — Эй, ты! — раздаётся чей-то крик из толпы, и Юнги инстинктивно оборачивается, чтобы найти источник. Но, увидев Джина, рубашка которого расстёгнута на несколько пуговиц и колышется у ключиц, он резко разворачивается обратно и делает вид, что очень занят изучением прилавка. Только вот… он хватает 45-сантиметровый радужный дилдо. Но теперь уже поздно, так что он просто… машет им, наблюдая, как тот покачивается в руке. Позади него Чонгук прыскает от смеха. Но Джина это не смущает. Он уверенно идёт к нему, целенаправленно указывая пальцем. — Эй, балда! Положи фаллос на место. Юнги в панике передаёт его Чонгуку. Тот смотрит на него, будто это живая змея. Чимин и Тэхён оборачиваются через плечо, с подозрительным интересом разглядывая находку. — Нам надо поговорить. На Юнги тут же устремляется пять пар крайне заинтересованных глаз. Хосок издаёт протяжное «о-о-о» и многозначительно шевелит бровями. Юнги мысленно ставит его в очередь на избиение. — Ладно, — спокойно кивает он. — Но не здесь. Джин резко разворачивается и идёт в другую сторону, оставляя Юнги без выбора, кроме как следовать за ним. Они пробираются сквозь толпу, проходят мимо сцены к месту, где поле постепенно переходит в песчаные дюны. Ещё немного – и вот они уже на пляже, где тишину нарушают только крики подвыпивших фестивальщиков и крики чаек. Джин забирается на песчаный холм и усаживается, откинувшись назад, опираясь на руки, глядя в море. Юнги тоже смотрит туда. Небо уже тёмно-синее, пляж освещён лампами, расставленными организаторами фестиваля. — Ну, ты вообще садиться собираешься? — ворчит Джин, наконец глядя на него, и похлопывает по песку рядом. Лицо у него серьёзное, и Юнги чувствует себя неуютно. — Ты испортил мою песню. Джин просто смеётся. — Ага, конечно. Будто я не сочинил её вместе с тобой. Юнги скрещивает руки – то ли в раздражении, то ли от того, что ветер с моря делает вечер ещё холоднее. — Ну, теперь она по сути твоя, потому что ты почти не играл то, что я написал. — Именно! Вот почему она получилась такой крутой! — он фыркает, но затем его выражение лица чуть смягчается. — Если честно, я просто не запомнил её полностью. Времени было мало, так что я импровизировал, отталкиваясь от того, что помнил, и старался передать настроение текста и стиль Тэхёна. Джин вздыхает, ловит взгляд Юнги. Проводи рукой по песку рядом с собой. — Присядь уже. Ты меня нервируешь, стоя тут как привидение. Юнги сдаётся и опускается на песок, оставляя между ними приличное расстояние. Смотрит вниз, на людей, разбредшихся по пляжу. Кто-то, изрядно подвыпив, пытается смыть с лица радужный грим, но только размазывает его ещё больше. Женщина, плескаясь в воде, пинает волну, чтобы облить подругу, а та, громко возмущаясь, тут же притягивает её в объятия и, смеясь, целует. Юнги давно не видел, чтобы кто-то так свободно проявлял нежность – без мужских насмешек в ответ. Наблюдает за тремя людьми, лениво по очереди бросающими картошку фри чайкам. После дневной жары, от которой казалось, что он вот-вот начнёт тлеть по краям, наконец-то просто… тепло. Он смотрит на Джина, ждёт, когда тот заговорит, раз уж так настойчиво потребовал этот разговор. Но Джин молчит. Юнги замечает напряжённые плечи, палец, ковыряющий песок. Замечает, как тот сжимает челюсти. И поэтому сдаётся первым. — Они хотят купить песню. — Чего? — Джин моргает, наконец-то поворачиваясь к Юнги. — Кто «они»? Юнги глубоко вдыхает. — Сегодня тут была одна звукозаписывающая компания. Они специализируются на поддержке ЛГБТ-артистов и подошли ко мне после концерта. Джин молчит, и Юнги хотелось бы, чтобы он что-то сказал. Он знает, что должен поговорить с ним о том, откуда взялись эти строчки, но куда проще тянуть время. Не знать, каким будет это новое «потом». — Им понравилась песня, понравилась реакция зала. Они хотят её купить. Джин несколько секунд просто сидит молча, потом снова смотрит на Юнги. — И ты сказал «да», правильно? Юнги вздыхает. — Я сказал, что подумаю. Джин хмурится. — Юнги, а что тут вообще думать? Юнги решается рискнуть: смотрит прямо в серьёзные глаза Джина и видит, что тот не шутит. Если уж на лице и читается что-то, так это решимость. Может, даже тревога. — Многое. Эта песня… — он обрывается, не доверяя себе. — Она личная. Для меня она важна. И продать её лейблу, пусть даже небольшому и ЛГБТ-дружественному, это как-то… — Боишься, что продашься? — голос Джина мягкий. Юнги кивает и коротко смеётся. — А если кто и знает, как я к этому отношусь, так это ты. Джин откидывается назад, его ладонь скользит по песку, оставаясь всего в нескольких сантиметрах от руки Юнги. — Я понимаю, как тебе дорога эта песня. Но не думай, что я не заметил, как много ты в ней оставил между строк. Будто хотел, чтобы каждый слушатель мог заполнить пробелы своей собственной историей. И это возможно только в том случае, если её услышат. Было бы глупо, если бы мир так и не узнал об этой песне. Он закрывает глаза, глубоко вдыхает. Ветер пробегает по его лицу, колышет чёлку. — И это не продажность, Юнги. Ты любишь писать музыку. И если ты сможешь зарабатывать этим, наконец-то свалишь из этой дурацкой забегаловки, это же охрененно. Он на мгновение отводит взгляд. — Эта песня личная, но она может стать личной и для кого-то ещё. Какой-нибудь гей-подросток услышит её и почувствует, что не один. Это не продажность. — Да, я знаю. Просто… страшно. Мне нужно подумать. — Это нормально. Море накатывает на берег где-то в сотне метров от них, размывая последние лучи солнца, заставляя их вспыхивать в глазах Юнги. Рука ложится ему на плечо. Юнги поворачивает голову и видит, что Джин смотрит на него. В его взгляде по-прежнему читается та же серьёзность, но пальцы едва касаются, словно готовы отпрянуть в любую секунду. Будто он сам не уверен, не зашёл ли за черту. Хотя его руки сейчас так близко к синякам, что он оставил на шее Юнги прошлой ночью. — Обещай мне кое-что. В груди у Юнги что-то сжимается. — Если они хотят твою песню, скажи, что у тебя таких ещё полно. Пусть нанимают тебя автором. Джин на секунду закрывает глаза, будто подбирает слова. — Ты зря тратишь себя в этом баре, Юнги. Ты умеешь складывать слова так, что они получаются простыми, но при этом бьют прямо в сердце. Ты написал медляк в 3/4 для, мать его, рок-группы, переучился играть на пианино, разобрался в теории, сочинил соляк под чей-то стиль игры. Я… Слова догоняют Джина с запозданием, и он просто смотрит на Юнги с широко раскрытыми глазами, тяжело дыша. Обычно он бы тут же взял себя в руки, сострил бы, перевёл в шутку. Но сейчас он этого не делает. Просто сжимает губы, оставляя лицо открытым, без привычной маски. Таким Юнги видел его только тогда, когда тот не знал, что за ним наблюдают. Его рука медленно сползает с плеча, и он снова отворачивается к морю. Юнги хочет что-то сказать, но вспоминает, что говорил Хосок. Просто слушает, как по пляжу разносится шум волн и пьяные песни. Ждёт. — Мне пришлось покопаться в себе. Голос Джина всё равно застаёт Юнги врасплох. Он берёт паузу, прежде чем ответить. — Да? Джин кивает. — Да. Я много о чём не задумывался, пока не встретил вас. А теперь… не знаю. Кажется, я иначе смотрю на вещи. — В каком смысле? Джин поднимается чуть выше, распрямляет спину. — Всегда думал, что живу по своим правилам. Но когда увидел вас, понял, что всю жизнь просто делал то, что мне говорили. Университет, работа с хорошей зарплатой, потом свадьба с красивой девушкой, дети, а потом просто ждать - то ли пенсия, то ли смерть. Что там раньше придет. Он резко замолкает, шумно выдыхает. Юнги кивает. Не в знак согласия, а просто давая понять, что слушает. Перебить сейчас - значит рискнуть тем, что Джин снова замкнётся в себе. А он не хочет этого. Хочет услышать, что тот скажет дальше. — Тогда мы поссорились. Было отвратительно. Но мне пришлось признать, что я несчастлив. Всё шло по плану, но не радовало. Я не мог перейти к следующему пункту - жене, детям… Джин делает глубокий вдох и не смотрит на Юнги. — Юнги, кажется, я гей. Юнги несколько секунд сидит, ожидая, что Джин скажет что-то ещё. Но чувствует, как его взгляд сосредоточен на нём, и понимает, что тот ждёт ответа. — Я имею в виду... — начинает Юнги, голос ломается, немного удивлён. — Ну да, наверное, ты не на 100% гетеро, но есть же и другие ярлыки, типа би или пансексуала. Ориентация не чёрно-белая; ты не становишься сразу геем, просто потому что переспал с одним парнем. Существует целый спектр, и нужно разобраться… — Я знаю это, — перебивает его Джин с раздражением. — Боже, я сходил в библиотеку, взял почти все книги про ориентацию, пока мы не разговаривали. Читал про квир-теорию, историю ЛГБТ. Раньше я даже не думал об этом, потому что не выгляжу как те геи, которых показывают по ТВ - белые, с фламандским манеризмом, и объект насмешек. Поэтому я никогда не думал, что это что-то, что может происходить со мной. Но потом я стал слушать вас, как вы говорите о своей идентичности, о своём опыте, и начал думать: «да, я это понимаю». И тогда пришлось подумать. Юнги кивает, поворачивается к морю. В голове роится миллион вопросов, но он не хочет давить на Джина. Всё, что он может - это просто слушать его. — Я был с женщинами, но это меня никогда не захватывало, — смеётся Джин, но этот смех больше похож на презрительный смешок. Он качает головой. — Я был помолвлен однажды. Она была замечательная, но я разорвал помолвку, потому что что-то не совпало. А вот на прошлой неделе я вспомнил, как отменил одно свидание, потому что мой друг Кен хотел сходить на футбол. Как я всегда говорил, какой он крутой с мышцами, как я думал, что просто хочу выглядеть как он, и поэтому всё время смотрел на него в спортзале. Я был его свидетелем на свадьбе, и мне было так хреново, что я думал, что это потому что моя помолвка рухнула. Но... ну, задним числом всегда всё становится понятно, не так ли? — Не у всех бывает этот момент прозорливости в юности, — говорит Юнги, подвигая свою руку чуть ближе к руке Джина. Не приглашение, просто предложение, если тот захочет. Рука Джина немного приближается, но ему не хватает сил, чтобы коснуться. — Я сам понял свою ориентацию так рано, потому что вырос с Тэхёном, который влюбляется в каждого по-своему. Но мы раньше тусили в его отцовском сарае, играли на гитаре. Ты же учился в крутой школе, ездил на интенсивы по музыке. Ну не удивительно, что ты как сосал член, так и думал, что всё ещё гетеро. Джин фыркает, избегая взгляда Юнги. — Ну, наверное, всё-таки это многое зависит от того, как я вырос, но не думаю, что мои родители могли сделать что-то иначе. Они переехали сюда, потому что у отца появилась работа, и я вообще его не видел, потому что ему приходилось работать в десять раз больше, чем белым коллегам, чтобы его уважали. Но он был успешным, зарабатывал деньги, и я думал: «окей, это то, чем мне нужно быть». А потом мои родители разошлись, мама вышла за отца Чонгука. И тогда я увидел счастливую пару и подумал: «окей, мне тоже нужно работать над этим». А теперь, спустя двадцать лет, когда я наконец-то позволил себе встать на свой путь и полностью забыл о своём пятилетнем плане, я думаю, что просто поменялся взгляд на вещи, — он на секунду замолкает, смотрит вниз на их руки, которые лежат близко друг к другу, но он всё равно не двигает свою руку. — Юнги, мне было так классно прошлой ночью. Намного больше, чем когда-либо с женщинами. И да, это было как раз снятие напряжения, но я многое понял о себе. Так что да: я гей. Юнги поднимает глаза и встречает его взгляд. Раньше, когда оба смотрели на море, можно было представить, что они изолированы. Отдельно друг от друга, в разных комнатах, а голос Джина - как аудио. Но сейчас эта дистанция исчезла. Они оба здесь, сидят на одном пляже, смотрят на одно и то же море, чьи волны медленно ползут по песку. — Я горжусь тобой, — говорит Юнги. Он действительно так думает, но чувствует неуверенность в собственном голосе. Он чувствует, как взгляд Джина перемещается на него, ожидая ответа или объяснения этого замедленного тона. — Просто... я рад, что помог тебе разобраться, но я не очень хорошо справляюсь с отношениями «друзья с привилегиями». Я сильно привязываюсь к людям, и теперь, к сожалению, ты стал частью моей жизни, и я не хочу, чтобы ты её покинул. Так что, думаю, нам лучше считать это случайностью, но я с радостью помогу тебе разобраться в твоей ориентации. Просто как друзья. Когда нет ответа, Юнги смотрит на Джина и чувствует, как у него сжимаются грудь. Он выглядит злым. Но это не та тщательно выстроенная злость, как обычно, это выражение, которое меняется, колеблется, не обдумывается, просто существует. — Что? Что я сказал не так? — Мин Юнги, ты, ужасный маленький ублюдок! Ты серьёзно?! — его голос начинает звучать всё громче, и люди, гуляющие по пляжу, начинают оглядываться. — Джин, что я сказал? Давай обсудим это... — Ты сам сказал, что не хочешь, чтобы кто-то знал! Я просто следовал тому, что ты сказал, потому что думал, что это был самый горячий момент в моей жизни и что я вообще без ума от тебя. И я так испугался, что ты не чувствуешь то же, что и я, что просто молчал и закрывался, — Джин откидывает голову назад, издавая звук, который больше похож на рычание. — Ранее, когда я только встретил тебя, или когда мы поцеловались, я мог всё это списать на эксперименты или просто на гормоны, потому что у меня давно никого не было. А потом я подумал о Кене, о Дэне с музыкального лагеря, о горячих коллегах и Брэде Питте в «интервью с вампиром», о том, как я сидел в кино и испытывал совершенно странное возбуждение, — он замолкает, тяжело дыша. Все теперь смотрят на них. — Джин, я не знаю... — Мин Юнги, ты настоящая мерзость, которая вылезла из пещеры, чтобы научиться играть на басу. Ты держал десятилетнюю обиду на меня и успел оскорбить, как музыканта, через пять минут после нашей встречи. Но ты ещё и потрясающий писатель, который потратил недели, чтобы сочинить песню, идеально подходящую мне, и наблюдал, как я играю. Ты пытаешься скрывать себя, как айсберг, но на самом деле тебе важно всё. На деле ты выкладываешь всё на странице. И, боже, как я ненавижу то, как мне это нравится, — он замолкает, сжимая губы. — Как ты мне нравишься. — О… — говорит Юнги, пытаясь осознать сказанное Джином. Особенно, сколько слов он сказал, и насколько искренними они были. — Слушай, — говорит Джин, выдыхая. Его голос становится снова тише, остриё злости уходит. — Если ты не хочешь этого, я пойму. Ты - близкий друг моего брата, и я уважаю эту границу. Но… — Ты отвратительный, — почти кричит Юнги, вставая и яростно указывая пальцем на Джина, который смотрит на него с широко распахнутыми глазами. Теперь все смотрят на них, кто-то, кажется, готов вмешаться. Но сердце Юнги так бешено колотится, что он даже не может заставить себя заботиться об этом. — Ты заходишь в комнату и хочешь, чтобы все взгляды были на тебе, хотя, скорее всего, они уже на тебе, потому что, черт возьми, кто бы на тебя не смотрел? Ты пользуешься привилегиями этой гнилой социальной системы и работаешь на крутой должности в свои 25, а я всё ещё на дне и на три месяца младше тебя. Ты был полным уродом в подростковом возрасте, а потом решил стать таким милашкой, когда было куда проще ненавидеть тебя. Ты пиздецки талантливый музыкант, и это пугает. Твой смех заразителен, и ты ради других готов строить из себя полного идиота, чтобы они чувствовали себя комфортно. Ты обожаешь своего брата и готов сделать всё, чтобы он был счастлив. И ты, блять, красивый. Как это вообще возможно? Можно быть только талантливым, смешным или красивым. Но нельзя быть всем сразу. Это не по правилам! — Юнги шлёпает Джина по руке, наблюдая, как тот морщится от боли. Джин медленно встаёт, потирая плечо. Но Юнги уже не может остановиться. — Мне было так легко ненавидеть тебя, когда в 13 лет ты сломал мой Воукмен. Потом ты... ты сукин сын, зашёл в мой гараж и доказал, что люди могут расти и оставаться при этом классными и забавными, и заставил меня НЕ ненавидеть тебя, и это, сука, заставило меня ненавидеть тебя ещё больше, потому что ты мне так сильно нравишься, и... Джин наклоняется вперёд и целует его. Его губы прижимаются слишком сильно, чтобы это было удобно, но Юнги наплевать. Это давление делает всё более реальным, более ощутимым. Рука Джина поднимается, чтобы погладить его шею, а потом он отстраняется, чтобы прошептать в губы Юнги: — Можешь, пожалуйста, заткнуться, ты, ужасно красивый мелкий придурок? — и в этот момент Юнги обвивает его шею руками и тянет обратно к себе. Юнги едва ли слышит крики и свист с пляжа, музыку с фестиваля. Он чувствует пульсацию крови в ушах и смех Джина на своих губах. Новые крики и возгласы, с характерным тембром, доносятся с утёсов позади них. Он слышит чёткий крик: «о, наконец-то, а то у меня уже яйца посинели, просто наблюдая за этим дерьмом!» - он почти уверен, что это был Хосок. — Юнги, продай песню. Юнги отстраняется, но рука на его шее не даёт далеко отойти. — Зачем? — Ну, я хочу, чтобы ты наконец-то начал музыкальную карьеру, которую заслуживаешь, — он ухмыляется. — А ещё Хосок станет таким самодовольным после этого, и то, что ты войдёшь в музыкальную индустрию раньше него и его диплома, очень его разозлит. Это будет чудесно. — Это самая сексуальная вещь, которую ты когда-либо говорил, — рычит Юнги, снова устраиваясь в руках Джина.

***

БОНУСНЫЙ ТРЕК: SEPTEMBER

— Это так жалко, ты в курсе? Юнги отрывает взгляд от высохшего кетчупа, который он оттирает с барной стойки, и смотрит туда, куда уставилась Айрин. Ее лицо выражает отвращение, направленное на их место, где сидит Намджун, тупо уставившись в стол, а Чимин что-то невнятно бубнит и преувеличенно закатывает глаз. У обоих на голове праздничные колпаки для вечеринок. — Ему 21. Разве он не хотел чего-то более гламурного? — Айрин откидывается на бар, опираясь руками на стойку. Юнги снова брызгает на пятно. — Мы тоже так думали, но он настаивал на чем-то скромном. Плюс он знал, что я буду работать и хотел, чтобы я был рядом. — Я же говорила - тебе следовало взять выходной. Пусть он хотя бы насладится чем-то, кроме клуба «карри по пятницам». — А как я мог пропустить последний рабочий день моей любимой коллеги? И любимый национальный праздник Чонгука? — Юнги вздыхает. — Айрин, ты была единственным терпимым человеком, не могу поверить, что ты меня покидаешь. — А что насчет Хосока? — Как я и сказал: ты была единственным терпимым человеком, не могу поверить, что ты меня покидаешь. Она фыркает. — Не говори ему этого. — Мы оба знаем, что я сказал ему это прямо в лицо. Она легко смеется, и в этот момент раздается звонок дверного колокольчика. Юнги обходит бар, чтобы подойти к другой части круга, лицом к входу. — Здравствуйте, сэр, что могу вам предложить? — Пинту. Лучшего красного вина. А потом я куплю и тебе выпивку, прекрасный гремлин, — подмигивает он. — Да чтоб вас, — говорит Айрин, обходя бар и сверкая гневным взглядом. — А потом, — протягивает Джин низким голосом, подается вперед и берет Юнги за руку, лежащую на барной стойке, лениво проводит ею вверх по его татуированной руке.  — Потом я хочу «Секс на пляже». — Ох, милый, но мы это уже делали. Айрин издает странный звук в другом конце бара. — Хочется думать, что ты это говоришь ради шутки, но у меня плохое предчувствие... — Да, в первый раз, когда мы переспали, я отсосал ему на пляже. Я специально не пошел в дом, потому что теперь могу сказать, что я занимался сексом на пляже, а люди такие: «о, это такой хороший коктейль», а я отвечаю: «нет, это в основном был просто член». Джин сохраняет невозмутимое выражение лица, пока на лице Айрин медленно начинает проступать отвращение и она отворачивается к бутылкам. — Знаешь что? Мне больше нравилось, когда вы с ним друг друга ненавидели. — Не только тебе, — говорит Хосок, выходя из кухни. — Юнги, я сделаю напиток для Джина, а ты можешь взять перерыв. Чонгук скоро будет. И если мне придется еще хоть секунду наблюдать за страданиями Намджуна, я либо выгоню его нахрен, либо дам по лицу. Или и то, и другое. Джин наклоняется вперёд, опираясь на бар, подперев подбородок рукой. — Ну это уже интереснее. Я, конечно, за откровенные разговоры о чувствах и вот это всё, но, по-моему, иногда проще дать в морду. — Ладно, разбирайтесь сами, — говорит Юнги, поднимаясь, чтобы чмокнуть Джина в губы. Рука Джина на мгновение касается его, как бы успокаивая. Юнги подходит к их столику и садится рядом с Намджуном. Юнги смотрит на Намджуна, который не может встретиться с ним взглядом, а затем - на бутылку пива в руках Чимина, который яростно отрывает этикетку ногтем. — Чимин, почему ты выглядишь так, как будто фантазируешь, что это голова Намджуна? — Потому что он молчит и не может разобраться в своих мыслях, так что я представляю, как вычищаю их, чтобы не терпеть эту неловкую чушь весь день, — выплёвывает Чимин сквозь стиснутые зубы. — Я думал, мы уже покончили с этими эмоциональными запорами. Почему ты заставляешь меня снова всё это терпеть? Намджун не отвечает, только вздыхает и отворачивается. — Так в чем вообще проблема? — Чонгук сегодня последний день работал в тату-салоне. Я знал, что Намджун будет грустить из-за этого, но он выглядит так, будто это вызвало у него кризис мировоззрения. Как будто ему сказали, что он должен решить проблему с климатом за десять минут, а не просто отпустить стажера, которого он всё равно будет видеть каждый день. Намджун стонет и снова смотрит на него. — Мы оба знаем, что это не только из-за этого. Чимин раздражённо фыркает, стучит бутылкой по столу. — Мы? Как мы можем это знать, если ты не хочешь рассказать, что у тебя в голове? — Как будто ты еще не в курсе, — когда Чимин закатывает глаза, Намджун сам расширяет свои. — Подождите, он вам рассказал, что случилось на пирсе, да? Чимин прищуривает глаза и смотрит на Намджуна. — Рассказал нам что? В этот момент снова звенит дверной колокольчик, и в комнату заходит аккуратно одетый мужчина в костюме, осматривая взглядом помещение. Юнги замечает его осанку, вздернутый бок и прогнутую спину. Как раз когда Юнги становится любопытно, что же этот мужчина собирается делать, Чимин встает, подходит к нему и целует прямо в губы. Мужчина сначала замирает, но затем отвечает на поцелуй с такой страстью, что спина Чимина выгибается под этим движением. — Чимин, какого хрена?! — говорит Юнги, вскочив на ноги. — Простите, сэр, я… — начинает было он, но, подходя, видит знакомую широкую ухмылку на лице мужчины. — Тэхён, ты охренел? — говорит Хосок из-за бара. — Ты всегда был секси, но вот в деловой костюм никогда не вписывался в мои фантазии. Теперь понятно, почему, — он начинает размахивать картонной подставкой от стакана, словно веером. Юнги оценивает Тэхёна: светло-голубая рубашка, заправленная в серые брюки с простым фиолетовым галстуком. Глаза лишены привычного синего макияжа и ярких свисающих серёжек, теперь лишь виднеются дырочки от них. Но то, что сбило Юнги с толку - это волосы. В прошлый раз, когда он его видел, они были ярко-синие и спадали на плечи. А теперь волосы мягкого коричневого оттенка, аккуратно подстрижены по бокам, а челка едва касается его выразительных бровей. Хотя в целом образ стал мягче, без резких контрастов, Тэхён выглядит гораздо более ярким. Невозможно оторвать взгляд от его лица, чёткой линии челюсти и проницательных глаз. Чимин протягивает руку и убирает волосы от его глаз. — Как прошло собрание, малыш? Тэхён кивает с нервным видом. — Вроде нормально. Мне представили учителя, с которым буду работать, показали класс. Я, наверное, в восторге? — он подпрыгивает на носочках. — Почему волнение и нервозность так похожи? Чья это была идея? — Хочешь выпить, Тэ? — спрашивает Джин с мягкой улыбкой на лице, всё ещё сидя за баром. — Да, — отвечает Тэхён, пока Чимин берёт его за руку и ведёт к столику. — Думаю, это хорошая идея. — Я тебя всю жизнь знаю, — говорит Юнги, садясь рядом с Намджуном и прищурившись, не до конца уверенный, что это действительно Тэхён. — Но я, наверное, никогда не видел тебя таким… — Гетеросексуальным? — вставляет Чимин с поднятой бровью. — Я хотел сказать «соответствующим ожиданиям общества в плане мужественности и статуса», но да, это тоже в точку, — Юнги делает глоток оставленного на столе пива Намджуна. Тэхён тихо смеётся. — Ну, я всегда мечтал быть учителем, так что знал, что это когда-то случится. И я понимал, что это лето, наверное, последний шанс поэкспериментировать с внешностью, так что я не особо переживаю. Я поиграл с образом, с мужественностью и женственностью, и думаю, теперь я лучше понимаю себя. А ещё, может быть, смогу понять ребёнка, который сталкивается с такими же трудностями. — Ты хороший парень, Тэхён, — говорит Юнги, передавая пиво обратно Намджуну. — Спасибо. Я стараюсь. Чимин целует Тэхёна в щёку, и Юнги рад, что все эти слова «мы гордимся тобой» теперь переведены в физический жест. — Джун, тебе вернуть твоё пиво? — спрашивает Тэхён, протягивая бутылку Намджуну, который всё это время смотрел куда-то в пустоту. — Ммм? — отвечает тот, возвращаясь в реальность. — Так, что с тобой? — голос Чимина звучит с явным раздражением. — Тэхён только что говорил о том, как важно ломать гендерные стереотипы и помогать следующему поколению принять себя, а ты ничего не сказал. Ты даже ни разу не процитировал Джудит Батлер. — Чонгук закончил стажировку вчера. — Да, но ты знал, что так будет. Он сейчас с университетским наставником по поводу возвращения. Юнги слегка толкает Намджуна, подталкивая его к разговору. Но тот лишь что-то ворчит. Чимин наклоняется вперёд, щурясь, как будто это поможет лучше расслышать. — Что ты сказал? Намджун с шумом хлопает ладонями по столу. — Я сказал, что поцеловал Чонгука. — Ох, ну это ужасная идея. Он же отвратительный. Намджун поднимает взгляд на Джина, который стоит в конце стола с подносом напитков в руках. — Короче, кто-нибудь хочет «Секс на побережье»? — с довольной улыбкой объявляет Джин, ставя на стол три кувшина с ярко-оранжевым коктейлем. Подмигивает. — Ты опять название поменял? — Юнги изображает раздражение. — Я его улучшил. У меня же деловое мышление, ты не знал? — Джин снова подмигивает, втискиваясь рядом с Юнги, который теперь зажат между двумя высокими парнями. — Подождите, вы целовались, и никто мне не сказал?! — Чимин откидывается на спинку стула. — Когда?! — В ту ночь в клубе. Это, эээ… — Намджун трёт затылок. — Джин, ты точно хочешь слушать про личную жизнь своего брата? — Да я уже всё знаю, — Джин пожимает плечами, наливая себе в стакан. — Ой, ну не смотри ты на меня так, Джун. Он мой брат, и после той ссоры мы стали куда откровеннее говорить о таких вещах. Да и вообще, после секса мы с Юнги сидим в постели и перемываем вам косточки. Ох, сколько нового я узнал… — он цокает языком и покачивает головой, пока Намджун смотрит на него в полной растерянности. Чимин скрещивает руки на груди. — Ну, Намджун? — Ладно. Мы сидели на краю пирса, разговаривали, и он спросил меня, как я понял, что я не натурал. Я рассказал ему про друга из детства, которому задал тот же вопрос… и он тогда меня поцеловал. Для меня это был большой барьер - поцеловать парня, и, наверное, я просто… — он тяжело вздыхает. — Просто хотел помочь ему, но, думаю, это было эгоистично. Так что я его поцеловал. Думал, это поможет ему разобраться в себе. Намджун так сосредоточенно крутит соломинку в стакане, который Джин поставил перед ним, что не замечает, как переглядываются Тэхён и Чимин. Юнги прищуривается, наблюдая, как они пытаются сделать вид, что ничего не происходит, отвлекаются на свои напитки. Чимин делает такой долгий глоток, что у него даже глаза округляются. — Чего? — Намджун, наконец, поднимает голову и видит, как Тэхён залпом допивает свой коктейль. — Вы что-то знаете? Чимин тяжело вздыхает. — Ладно. Да, знаем. Ты был не первым парнем, которого поцеловал Чонгук. — Откуда вы знаете? — Юнги явно заинтригован. Тэхён ставит пустой стакан, и Джин тут же тянется, чтобы налить ему ещё. — Потому что я его поцеловал. — Что?! — Намджун чуть не захлёбывается собственной слюной. — Всё нормально, — Чимин лениво крутит в руках бумажный зонтик из коктейля. — Потому что я тоже. — Это ничего не значило, — начинает Тэхён, но тут же поправляет. — Нет, не так… он наш лучший друг, так что, конечно, это что-то значило, но не в том смысле. Мы просто немного выпили, разговор зашёл о том же самом, ну и да, в итоге мы немного засосались. Но мы его очень любим, и у нас вообще высокая тактильность. Честно говоря, мы бы, наверное, даже подумали о полиамории, если бы Чимин не был таким конкурентным. Чимин открывает рот, чтобы что-то сказать, но вдруг закрывает его и пожимает плечами. Намджун не поднимает головы, просто смотрит на стол. — Я думал, он переживает кризис. Типа, по поводу его ориентации и всего такого. — Намджун, — Чимин говорит мягким тоном, наклоняясь через стол и проводя большим пальцем по руке Намджуна. — Это было два года назад. Он понял, что не натурал ещё до того, как встретил тебя. Не могу поверить, что ты думал, что был его «кризисом». Да, я думаю, он долго боролся с этим, и вообще, до сих пор не до конца уверен, какую метку на себя клеить. Но никогда не из-за тебя. Наоборот, мне кажется, ты - одно из немногих, в чём он с самого начала был уверен. Намджун продолжает смотреть в стол, позволяя Чимину гладить его руку. Если Юнги - это человек, который всё обдумывает, то Намджун - тот, кто всё анализирует. Юнги застревает в своих мыслях, а Намджун - в фактах, исследованиях и ментальных досках с фотками, связанными красной нитью, которая в итоге запутывается. И вот теперь Юнги думает, что Чимин пришёл и выдернул все кнопки с этих рисунков, и теперь Намджун снова должен всё разбирать. Но прежде чем он успевает это сделать, дверной звонок в пабе снова звенит. — С днюшкой, Чонгук! — воскликнул Хосок, перепрыгивая через бар и падая прямо на Чонгука. Слышится громкий звонкий смех, когда Чонгук пытается встать с пола, зажатый не столько телом Хосока, сколько его поцелуями. Он сдаётся, когда Айрин подходит и аккуратно надевает на него колпак. — Привет, ребята! — Чонгук наконец-то добирается до стола, улыбается во всю пасть, его щеки такие круглые. Но как только его взгляд падает на Намджуна, который явно избегает зрительного контакта, улыбка немного тускнеет. Он кидает взгляд на Тэхёна и кивает ему с серьёзным выражением. — Добрый день, сэр. — протягивает руку для пожатия. Тэхён смотрит на протянутую руку, потом на Чонгука, с улыбкой, но всё же жмёт руку. Когда он собирается что-то сказать, на Чонгука сзади налетает сильный удар, и чья-то рука обвивает его шею. — С днюшкой, Джейкей! — говорит Джин, потирая кулаком его голову. Чонгук хватает его за бицепс, пытаясь вырваться, но улыбка снова появляется на лице. — Вот ты теперь взрослый, да? А всё равно - настоящий засранец. Чонгук наконец-то вырывается из объятий Джина и тут же встаёт в боевую стойку. — Не испытывай меня, Сокджин. У меня чёрный пояс по тхэквондо. — Давай, придурок, — почти кричит Джин, начиная наносить мелкие удары по воздуху перед лицом Чонгука. — Я привел тебя в этот мир и я же, черт возьми, заберу тебя из него. — Чонгук, прежде чем тебя убьёт твой брат на твой день рождения, — Хосок спокойно протискивается между двумя братьями. — Как прошла встреча с твоим университетским советником? Чонгук опускает кулаки, трёт затылок, быстро наклоняет голову вправо. — Ну, довольно хорошо, на самом деле. Я ему рассказал, что хочу бросить учёбу и про диагноз с тревожным расстройством, и он очень нормально отреагировал. И… я вроде понял, чем хочу заниматься. Или хотя бы в какой области работать. — И что же это? — спрашивает Джин, садясь рядом с Юнги. Чонгук глубоко вздыхает, смотрит по сторонам на все глаза, устремленные на него. — Ну, работа с Намджуном этим летом помогла мне подумать. Не обязательно идти в корпорацию с бизнес-дипломом. На самом деле я могу использовать своё образование, чтобы помогать маленьким компаниям, которые мне реально интересны, — он стесняется, улыбаясь. — Это будет тяжело, и уйдёт много времени, но я думаю, что хочу работать в музыкальной индустрии. Может, когда-нибудь открою собственный лейбл для ЛГБТ-артистов, как тот, к которому Юнги присоединился. — Отличная идея, Чонгук, — мягко говорит Чимин, протягивая к нему руку. — Я тобой горжусь, потому что знаю, как тебе было сложно. — Да, я думаю, у тебя получится! Я реально вижу, как ты это сделаешь, — Тэхён показывает ему большой палец. Чонгук слегка наклоняется, серьёзно глядя на них. — Это много значит для меня, сэр. Чимин наливает Чонгуку коктейль, и они спокойно беседуют, обсуждая, что Чонгук мог бы сделать. Вдруг раздаётся громкий удар по столу. — Чонгук, ты уволен. Голос Намджуна звучит резко, и вся беседа замирает. Все смотрят на него и на его кулак, который лежит на столе, взгляд сосредоточен куда-то вперёд. Тэхён подвигается, как будто может обжечься от взгляда Намджуна. Лицо Чонгука темнеет, рот открывается. — Подожди, почему? Что я сделал не так? — В этом-то и вся проблема, Чонгук, — Намджун наконец поднимает взгляд и смотрит на Чонгука, сжимая губы. — Ты всегда всё правильно делаешь. Ты невероятно талантлив, но никогда не хвастаешься, хотя все видят, как много ты работаешь, чтобы стать лучше. И у тебя золотое сердце, из-за которого ты иногда попадаешь в неприятности, потому что думаешь о том, как помочь другим, а не о своей безопасности. И было бы намного проще, если бы ты ещё не был охрененно красивым, сверху всего этого. Чонгук смотрит на Намджуна, опускает руку. — И это причина, почему ты меня увольняешь? — Да, — Намджун встаёт и идёт к Чонгуку. — Потому что иначе это было бы совершенно непрофессионально с моей стороны. Чонгук собирается что-то сказать, но рука Намджуна на его щеке, похоже, лишает всех слов. Он просто смотрит, как Намджун наклоняется и целует его. Тело Чонгука расслабляется, как будто его мозг не успевает осознать, что происходит. Но потом он осознаёт, и его руки обвивают Намджуна, прижимаясь ближе. — Все нормально? Юнги едва слышит голос Намджуна, который звучит низко, прямо у губ Чонгука. — Не знаю. Я только что потерял работу и очень расстроен, так что, может, ты должен поцеловать меня снова, чтобы развеселить, — Чонгук улыбается, сжимая нос от смеха. И Намджун кладёт руку на его шею и целует снова. — О, слава всем чертовым Богам, — бормочет Джин на ухо Юнги, пока Тэхён и Чимин громко радуются на заднем плане. — Я думал, мы тупили, но это уже какой-то новый уровень. Ну серьезно, кто вообще использует логику, чтобы убедить себя не следовать своим чувствам? Ну серьёзно, ребят, можно же просто, как все мы, страдать эмоциональными запорами и вечно отрицать очевидное. По крайней мере, у нас был романтический поцелуй на пляже во время заката, а не засос в Везерспунсе в блестящих праздничных колпачках. — О да, согласен. Намджун вообще вломился ко мне в комнату с гребаным графиком, доказывая, почему они с Чонгуком не должны встречаться. А я просто написал депрессивную песню, как нормальный, травмированный человек. Джин усмехается и целует Юнги в лоб. — О, милый, ты же никогда не составлял для меня графики. Хватит писать стихи, лучше нарисуй мне как-нибудь скрипичную диаграмму - это было бы до чертиков горячо. Юнги переводит взгляд на Чонгука и Намджуна, которые что-то лихорадочно шепчут друг другу, держа лица в ладонях. Впопыхах признаются, что-то осознают. Чувствуя, что влез в слишком личный момент, он поднимается, смотрит на часы. — Ладно, у меня перерыв закончился. Забегу, как будет минутка, — говорит он, чмокает Джина в щеку и направляется к бару. — Ну что, за стойку встать или лучше по залу побегать? — спрашивает он, закатывая рукава. — Эй, Хосок, — Айрин наклоняется через барную стойку, хитро глядя на Юнги. — Сколько у меня осталось до конца смены? Хосок хмурится, встряхивает рукав, чтобы посмотреть на часы. — Три минуты. А что? — Просто хочу закончить этот день красиво. Она мило улыбается Хосоку, но тут же снова поворачивается к Юнги с самодовольной ухмылкой. — Юнги, ты уволен. Улыбка мгновенно сползает с его лица. Он хлопает глазами, рот приоткрыт. — Чего? — Ты все правильно расслышал. — Но ты же просто супервайзер! У тебя нет таких полномочий! — Это правда, — говорит Хосок, выходя из-за стойки. — Но у меня есть. Юнги моргает, сбитый с толку. Выжидает хоть тени шутки на их лицах, но понимает - они абсолютно серьезны. — Ты не сделаешь этого. — Еще как сделаю. Потому что, Мин Юнги, я люблю… работать с тобой, — он выпрямляется, лицо становится строгим, таким, как когда он ловит сотрудников, курящих на кухне в субботний вечер. — Ты слишком предан этой работе, и именно поэтому я позволяю Айрин тебя уволить. Юнги оглядывается по сторонам, словно надеясь, что кто-то сейчас выпрыгнет с табличкой «розыгрыш!», но вокруг только посетители, алкоголь и Хосок с бескомпромиссным выражением лица. — Меня увольняют за то, что я слишком хорошо работаю? — Именно. Для некоторых эта работа - просто способ платить по счетам или временный вариант, пока не найдется что-то лучше. Айрин уходит в другое заведение и будет карабкаться вверх, пока не станет генеральным директором всей компании. Я тут только до тех пор, пока не найду постоянное место по своей специальности. А ты… ты трудоголик, и вкладываешь все свои силы не туда. Ты уже продал песню, Юнги. Это твой шанс, и если ради того, чтобы ты наконец-то за него ухватился, тебя нужно вышвырнуть отсюда пинком под зад, то так тому и быть. Юнги даже ответить не может, просто таращится на него. — Короче, Мин Юнги, ты уволен. Кто-то занялся сексом на морозилках на складе, так что будем считать, что это был ты. И поверь, после такого тебя сюда точно больше не возьмут. Юнги открывает рот, собираясь возразить, но Хосок просто поднимает палец, заставляя его замолчать. — Я добавлю тебе пару оплаченных часов в качестве выходного пособия, но ты определенно уволен. Юнги стоит в полном ахере. Айрин сложила руки на бедрах и самодовольно ухмыляется. — Всё нормально? — Джин вдруг оказывается рядом, обнимая Юнги за талию. Юнги поднимает на него взгляд, все еще шокированный. — Меня только что уволили. Джин смотрит на него с сочувствием, пожимает плечами. — Печально, конечно. Ладно, пойдем за Макфлурри? Юнги щурится, подозрительно глядя на него, но в итоге дает себя утащить из бара, продолжая в недоумении пялиться на Хосока. — Подожди! Это же день рождения твоего брата, мы не можем просто свалить, не попрощавшись! — Я его вырастил, так что могу делать что хочу, — спокойно отвечает Джин, вытаскивая Юнги на улицу. Они замирают на верхней ступеньке, глядя вниз на скучную серую улицу, где деревья уже начинают желтеть под последними лучами летнего солнца. — То есть ты просто позволишь Хосоку уволить меня из-за того, что он сам трахался на морозилках и теперь все на меня валит? — Да, именно. Юнги, я тебя люблю, но... Юнги расширяет глаза, услышав его слова. Но моргает, и на его лице снова появляется хитрая ухмылка. — …я люблю твою задницу. И очень ценю тебя как делового партнера. Юнги усмехается. — Делового партнера? Джин кивает, но кажется уже не таким уверенным. — Да. Ты написал песню о том, как влюбился в меня, и продал ее лейблу. Кстати, не за что, я очень старался сделать так, чтобы ты влюбился. И, как любой хороший специалист по работе с клиентами, я умею тебя очаровать и получить от тебя ровно то, что мне нужно, — он подмигивает, но самодовольство быстро исчезает. — Слушай… помнишь ту ссору? С Чонгуком? Юнги морщит нос. — Меня только что сделали безработным, не хочу об этом думать. — Я тогда говорил серьезно, но не так выразился. Что я на самом деле имел в виду - ты вкалывал как вол, но ни хрена с этого не получал. Ты вваливал в работу все силы, и у тебя не оставалось времени на то, что ты действительно любишь. Но теперь это не так. — К чему ты клонишь? — К тому, что у тебя появился шанс. Ты продал песню - и просто забил. Иди к ним с новыми демками, покажи, что умеешь играть на двух инструментах и реально разбираешься в музыке! Припусти их на понт, скажи, что уйдешь к другому лейблу! Сейчас ты можешь рисковать, так что, блин, рискни! Хосок понял, что ты просто вернешься к своим 60 часам в неделю, потому что так проще, и уволил тебя, пока мне не пришлось его уговаривать это сделать. Юнги хмурится, но это быстро проходит, когда он поднимает взгляд на Джина, который смотрит на него так тепло, что внутри становится легче. — Ты вообще потянешь своего парня-бездельника? — Ох, — Джин морщится. — Мы пока не обсуждали слово на букву «п». Юнги легонько хлопает его по плечу. — Ты только что сказал, что любишь меня. — Это была оговорка! На самом деле я просто считаю, что ты самый приемлемый деловой партнер. Юнги усмехается. — Я тоже считаю тебя самым приемлемым деловым партнером. Джин наклоняется, целует его и большим пальцем проводит по щеке. — Не переживай, я тебя обеспечу. У меня есть деньги и, помимо этого, миллион способов очаровать тебя еще сильнее, чтобы ты продолжил писать про меня песни. — И… что дальше? Джин глубоко вдыхает, оглядывается на улицу, залитую золотым светом заката. — Для начала мы пойдем пообедаем, потому что я умираю с голоду и скоро хлопнусь в обморок, как викторианская барышня, если не заглочу бургер. Потом вернемся к тебе, ты наконец-то отмоешь с себя остатки пива после последней смены в баре, а я переоденусь из этого костюма во что-нибудь удобное. Но потом я увижу твою крохотную крысячью тушку и просто встану на колени, чтобы отсосать тебе прямо там. Чонгук забудет, что у него теперь есть парень, с которым он может проводить время, и начнет названивать мне на пейджер, жалуясь, что я сбежал с его дня рождения, а потом будет шантажировать меня, чтобы я купил ему новую консоль Сэга, так что мне придется выкинуть пейджер в реку. Это утомит меня настолько, что я снова проголодаюсь, и мы пойдем в дорогой ресторан, где ты будешь одновременно восхищаться и заводиться от того, сколько лобстеров я смогу сожрать за раз. А потом мы вернемся ко мне, и я позволю тебе оттрахать меня раком прямо на кухонном столе, хотя ты знаешь, как я ненавижу микробы, но мне уже будет пофиг. А в ответ я так тебя трахну около стены, что в ней останется вмятина, и соседи настрочат жалобы на шум. — А потом? — Ну, я наберу тебе ванну, само собой. И у меня есть пакетики со льдом, если понадобятся. — Нет, я не про это… я про будущее. У меня теперь нет работы. Ты пытаешься понять, хочешь ли вообще оставаться на своей. С делами у группы вроде получше, но мы все равно не знаем, куда двигаться дальше. Так что когда мы проснемся утром… что будет потом? — Честно? Не знаю, — выдыхает Джин. Он оглядывает улицу, смотрит на прохожих, которые тащат сумки с покупками или смеются над шуткой, до которой Юнги нет дела. Юнги смотрит на него, на то, как его лицо стало гораздо расслабленнее. Думает о том, как они могут сидеть на противоположных концах дивана в полной тишине, но их ноги переплетены посередине, и иногда они бросаются саркастическими комментариями о каком-нибудь бреде, идущем по телевизору. О том, как Джин замечает, когда Юнги тревожно себя чувствует на публике, и начинает орать дурацкие шутки, чтобы перетянуть внимание на себя. Думает о том, что Джин - это изогнутые линии и мягкие крещендо, резкие пассажи и вытянутые ноты, в которых слышно нежное вибрато. Громкие моменты есть только для того, чтобы тихие звучали еще слаще. Каждая нота, каждое движение, каждый тон выверен и преднамерен, и от этого еще прекраснее. — Не знаю, — повторяет Джин, обнимая Юнги за плечи и увлекая его вниз по ступенькам. Солнце сверкает в их глазах. — Думаю, будем импровизировать.